Замуж за иностранца, или Русские жены за рубежом Шилова Юлия

ГЛАВА 10

Ванна, в которой полулежал Ян, была полна крови. Его лицо застыло в ужасном оскале, рот приоткрыт, глаза закатились, а во лбу зияло пулевое отверстие.

«Но ведь я не слышала, как стреляли», — пронеслось у меня в голове. Значит, стреляли с глушителем. Так как в ванной текла вода, я могла не услышать выстрел, а может, и вовсе стреляли из пистолета с глушителем.

Дотянувшись до крана, я стала судорожно перекрывать воду и, чувствуя, что я уже не в себе, забормотала:

— Ян, ну что же ты так воду-то не экономишь. Она же бешеных денег стоит. Если бы твой отец это увидел, то он бы уже, наверное, умер от разрыва сердца. Пока я была у вас в доме, он постоянно мне твердил, чтобы я воды поменьше тратила. Достал уже, честное слово. Встанет под дверью и подслушивает, а потом кричит, чтобы я под душем не мылась. У вас, видите ли, не принято утром и вечером душ принимать. Когда я в туалете сидела, он все время слушал, сколько раз я смываю. Жесть! И вообще, твой папаша сказал мне о том, что ванны для голландцев большая редкость и даже роскошь. Он сказал, что во многих домах и квартирах есть только душ. Получается, что вы крутые. При ванне.

Почувствовав, что я медленно схожу с ума, я присела на корточки, облокотилась о стену и, посмотрев на ванну, полную крови, произнесла:

— Я вообще не понимаю, что происходит. Твой отец мертв, тебя больше нет. За окном маячит ваша покойная мать… Господи, а ведь как хорошо все начиналось… Ничто не предвещало беды. Еще несколько дней назад я прилетела в амстердамский аэропорт и чувствовала себя по-настоящему счастливой. Блин, но ведь кому-то же повезло! Кто-то же смог принять эту страну вместе со всеми ее достоинствами и недостатками, попытался здесь наладить жизнь и смог понять ее культуру. Ведь до того, как приехать в Голландию, я переписывалась с девушками, которые вышли замуж за голландцев и жили размеренной и счастливой жизнью. Но почему именно меня угораздило вляпаться в такое дерьмо?!

Я немного помолчала, но тут же продолжила:

— Ян, а кто тебя убил? Кто?! Я тебя не убивала, на меня вешать не надо! Феном тебя немного попугала, и все. Я и папашку твоего убила по неосторожности. Я тоже здесь ни при чем. Он меня ногами бил, а я всего лишь в него статуэткой кинула и попала в голову. А тебя-то кто застрелил? За что? В доме же не было посторонних.

В этот момент я подумала о том, что убийца может быть еще в доме, и прислушалась. Но в доме было настолько тихо, что от этой тишины звенело в ушах. Я хорошо понимала, что если бы убийца хотел убить и меня, то ему ничего бы не стоило выйти из ванной комнаты, пройти в спальню и пустить в меня пулю. А может быть, он меня не заметил? А что было бы, если бы убийца пришел раньше и увидел, как я стояла рядом с ванной и пугала Яна феном, обещая устроить ему электрический стул? Получается, что меня уже не было бы в живых. Да и вообще, кто это убил моего несостоявшегося пасынка? Кому это надо? От всех этих вопросов закружилась моя голова, и я усилием воли заставила себя встать. Когда я вышла из ванной комнаты, сердце так билось в груди, что казалось, оно выпрыгнет наружу.

— Эй, есть кто-нибудь?! — прокричала я, не выпуская из рук ножниц, будто если кто-то сейчас пустит мне пулю в лоб, они смогут меня спасти.

Обежав весь дом, я не обнаружила в нем ни души, посмотрела на приоткрытую входную дверь и на ватных ногах вновь пошла на кухню. Я открыла шкаф, в котором Хенк хранил свои алкогольные запасы, и достала бутылку виски, которой особенно гордился Хенк, говоря, что купил ее во время поездки в Германию. Затем открыла бутылку и принялась жадно пить из горла, чувствуя, как крепкий напиток обжигает горло и желудок. Затем перевела взгляд на лежащие на соседней полочке таблетки и подумала о том, что какими-то из них Хенк пичкал меня.

Не выпуская бутылку из рук, я вновь прошла в спальню. За окном стояла все та же белокурая женщина с мертвецки синими губами и все так же грустно улыбалась.

От ужаса у меня перехватило дыхание. Не придумав ничего лучше, я поднесла дрожащими руками бутылку виски ко рту и принялась жадно пить.

— Ну ты что тут стоишь? Чего ты хочешь? Твоя семья скоро будет с тобой. Ты за ними, что ли, пришла? Потерпи немного. Скоро вы все будете вместе. Семейка Адамс.

— Я пришла за тобой, — ледяным голосом ответила женщина, растянув свои синие тонкие губы в неком подобии улыбки.

— Уходи!

— Пойдем вместе.

— Уходи, нечистая!

— Я тебя буду ждать. Приходи. Там еще есть место.

Женщина развернулась и пошла в сторону кладбища. Я смотрела ей вслед и с жадностью пила виски. Конечно, если бы я сейчас не напилась, то просто сошла бы с ума. Хотя, может быть, я уже давно не в своем уме и плохо понимаю, что происходит. Когда женщина скрылась между могил, я отпрянула от окна, снова стукнулась головой о косяк и, испытав настоящий шок, не захватив даже дорожную сумку, выскочила из дома.

Какой смысл хватать свою сумку, если у меня нет самого ценного: ни паспорта, ни денег, ни обратного билета? На память о Хенке у меня остались лишь синяки на теле да распухший глаз, который я старалась прикрыть распущенными волосами.

Конечно, перед тем как уйти из этого проклятого дома, можно было бы сесть за компьютер, удалить все свои письма, забрать свою сумку и, словно в навороченных, детективных фильмах, стереть отовсюду, где только можно, отпечатки своих пальцев. Ведь главных свидетелей моего приезда — отца и сына — больше нет в живых. Но заметать следы бессмысленно: о моем приезде знали родители Хенка и целая куча мужиков, которым Хенк так грязно и пошло меня продавал, как самую последнюю шлюху. Да и невозможно полностью себя обезопасить. Существуют еще телефонные счета и много других улик. Поэтому для меня есть единственный и верный способ уйти от всего этого — это бежать. Правда, куда — не знаю.

Выйдя из дома, я дошла до конца улицы, обнимая бутылку виски и оглядываясь при этом поминутно на кладбище. Куда я иду? Зачем? Что ждет меня за следующим поворотом? Где-нибудь должны быть люди. Пусть хотя бы один человек! Я могу рассчитывать на сочувствие, сострадание, а быть может, мне даже окажут помощь. Правда, какая именно помощь мне нужна, я пока и сама не знаю. Какая может быть оказана помощь изнасилованной девушке, да еще и убийце! Пожалуйста, помогите мне выбраться из этой страны и забыть все, как страшный сон!

На другой улице я увидела сидящего на лавочке деда и, почему-то обрадовавшись, присела рядом с ним.

— Здрасте, — мне почему-то показалось, что сейчас я не одна, что есть с кем поговорить, кому-то можно излить душу, поплакаться в жилетку и поведать о том, что со мной произошло.

Дед смотрел на меня недоумевающим взглядом… он совершенно не знал русского языка. Но меня это нисколько не смутило. По большому счету, мне нужен был слушатель, но никак не собеседник.

— Я — русская, и я в таком дерьме, вы даже представить себе не можете, — посмотрела я на деда глазами, полными слез. — Знаете, а ведь я так и не смогла прочувствовать эту страну. На моем пути встретился такой страшный человек, что теперь мне хочется ругать всех здешних мужчин за скупость, которую они называют экономией. А ведь до того, как приехать, я переписывалась со своими соотечественницами. Кому-то здесь очень нравится, а кто-то хает эту страну, как только может, и считает, что только в России люди ведут правильный образ жизни. Но тем не менее они не торопятся домой и пытаются здесь задержаться всеми способами. Но это не про меня. Я так хочу отсюда уехать! Я здесь чувствую себя, словно в тюрьме или в ссылке. Мне кажется, я бы никогда не смогла прижиться в Голландии. Даже если бы и мужик хороший попался, все равно бы мне не хватало душевного тепла и привычного общения. Правда, говорят, что здесь коммерческий журнал издают — «RUS», но ведь этого мало. И кто же мне может помочь?

Я вновь отхлебнула виски и посмотрела на сидящего рядом деда каким-то несчастным взглядом. Он слегка от меня отодвинулся, что-то сказал по-голландски, а в его глазах появилась ярко выраженная неприязнь.

— Да не бойтесь вы меня. Я вполне нормальная девушка, которой просто не повезло. У меня на родине своих козлов хватает. Я приехала сюда с целью выйти замуж за хорошего мужчину и встретила еще одного мудака. Получается, мудаков везде как грязи. У мудака нет национальности. Я вот, дедуля, знаешь, о чем думаю? Почему здесь нет русской диаспоры? Я вот перед тем, как сюда лететь, справки навела. Ни черта здесь нет! С русской диаспорой тут, увы, напряженка. А то бы я сразу обратилась к ней. Свои друг другу в стрессовой ситуации помогать должны. А ведь если так разобраться, то русский народ сам по себе недружный. Даже в России никакой солидарности у людей нет. Нет такого, что мы друг за друга горой. Скорее всего, наоборот, — держим камень за пазухой на того, кто живет чуть лучше, и радуемся, когда кто-то слишком больно падает. Вот такие мы, русские люди, — пожалеть любим, а порадоваться не можем. И все же жаль, что здесь нет русской диаспоры. Она есть в странах, где живет большое количество эмигрантов, а в Голландии их совсем немного.

Глотнув еще виски, я почувствовала, что теряю равновесие, и слегка облокотилась на испуганного деда, который абсолютно не понимал, о чем я говорю, почему постоянно вытираю слезы, всхлипываю, и с ужасом смотрел на то, как я пью виски прямо из горла.

— Вы меня, наверное, осуждаете, — продолжала я свой монолог. — Думаете, что я шизанутая русская, но у вас тут покойники прямо среди бела дня ходят. Я сама видела, честное слово. Знаете, а я ведь так мечтала сюда приехать. Так мечтала… Я с такой радостью узнала о том, что здесь есть русские магазины. Мне об этом мудак Хенк писал, даже сфотографировал один такой магазин. На фотографии он выглядит как сельпо, но все равно приятно. Банки с консервированными помидорами и огурцами, баранки и даже килька в томате, гречка, горох, сода… Русские детективы, диски. Вы не представляете, как я радовалась, когда на эти фотографии смотрела. Ведь в Амстердаме есть даже несколько русских школ выходного дня. Я думала, буду здесь жить, детишек нарожаю и буду всеми силами пытаться сохранить русский язык и культуру. Мудак Хенк писал, что сюда даже русские артисты приезжают. Правда, поют в основном какие-то грустные, лирические песни, словно хотят вышибить слезу и вызвать ностальгию у тех, кто здесь живет. Да ладно, главное, что они вообще приезжают.

В очередной раз отхлебнув виски, я уже положила голову на плечо деда и заговорила жалостливым голосом:

— Значит, Голландия для всех разная. Все зависит от ситуации, в которую ты попала. А я попала в такой жуткий ад, что просто не передать словами.

Не успела я договорить последнюю фразу, как дедуля резко убрал мою голову со своего плеча и побежал к проезжающей мимо меня полицейской машине. Он стал что-то громко кричать на своем языке, махать руками и показывать на меня пальцем.

— Эх, дед-парапет! — крикнула я. — Я к тебе со всей душой, а ты ко мне, значит, задницей!

Но не прошло и минуты, как ко мне направилась парочка суровых полицейских.

ГЛАВА 11

…Я сидела на заднем сиденье полицейской машины и пыталась хоть что-нибудь объяснить полицейским, но они совершенно меня не понимали и вели меня с собой крайне недружелюбно. Они тут же забрали у меня недопитую бутылку виски, поражаясь тому, как я могла так много выпить, ничем не закусывая. Потом меня привезли в полицейский участок. Слава богу, что здесь со мной стали разговаривать по-английски.

Конечно же, я не стала рассказывать правду о том, что со мной произошло на самом деле. Я поведала лишь, что прилетела в Голландию в гости к давней подруге, но она меня даже не встретила. Вчера поздним вечером меня ограбили какие-то подонки, прихватив паспорт, кошелек и билет с открытой датой.

— Пожалуйста, свяжитесь с представителями моей страны, — просила я полицейских. — Пусть меня отправят на родину. Дайте мне какую-нибудь справку вместо паспорта. А насчет денег не переживайте: я обязательно все верну. Как только доберусь до дома, так сразу рассчитаюсь.

Но полицейские совершенно не собирались ставить меня в известность о том, каким именно способом они будут решать мою судьбу. И, несмотря на мой жалкий и даже затравленный вид, никто не проникся ко мне жалостью и сочувствием.

Один офицер написал рапорт, в котором засвидетельствовал факт пропажи моих денег и документов, а также засвидетельствовал факт избиения. Не засвидетельствовать его было просто нельзя. Заплывший глаз и избитое тело… В рапорте было написано, что эти увечья были нанесены мне в тот момент, когда хулиганы отбирали у меня мою сумку.

После того как был составлен рапорт, полицейские посадили меня за решетку вместе с какими-то крайне неприятными личностями, напоминающими девиц легкого поведения и наркоманов, и перестали обращать на меня внимание, словно меня и не было вовсе. Я пыталась объяснить, что мне необходима любая справка, заменяющая паспорт, и срочная депортация из страны, но вместо этого меня попросили не беспокоиться и не мешать слаженной работе полицейского участка.

Я сидела на холодной лавке ни жива ни мертва, нервно покачивала ногами и думала о том, что в любой момент могут найти тела Яна и Хенка. Мало ли кто может зайти в их дом? Информация долетит до полицейского участка мгновенно, и тогда мне просто несдобровать. Если сейчас меня здесь держат по той причине, что у меня нет при себе документов, то тогда на меня повесят двойное убийство и привлекут к уголовной ответственности. А я и понятия не имею, какие законы в Голландии, но знаю точно, что, какими бы они ни были, вся жизнь пойдет насмарку.

— Ты русская?

Я вздрогнула и посмотрела на сидящую на противоположной стороне молодую девушку, которая держала на руках спящего младенца, и обрадовалась так, как уже давно никому не радовалась.

— А ты тоже русская? — задала я встречный вопрос.

— Русская. Меня Ириной зовут. Я из Люберец.

— А меня — Таня. Вот так встреча! Ты не представляешь, как я рада.

— А ты здесь какими судьбами? — спросила меня моя новая знакомая, покачивая младенца.

— Приехала к подруге, а она меня не встретила. В общем, осталась тут совершенно одна. А вечером на меня напали грабители и отобрали сумку с деньгами, паспортом и документами. Я с горя виски напилась и встретилась нос к носу с полицейской машиной. Я очень хочу домой и не понимаю, почему они меня сюда посадили, а не спешат депортировать на родину. Ума не приложу, сколько мне здесь еще сидеть. Я никогда не испытывала особой любви к русской милиции, а теперь с уверенностью могу сказать, что и к голландской полиции у меня нет ни любви, ни симпатии. Еле уговорила офицера написать рапорт. Но и что толку, что он его написал? Посадили меня сюда на неопределенный срок, и никто не хочет ничего объяснять.

Выдержав паузу, я, сама не знаю чему, улыбнулась и обхватила колени руками.

— Ирка, а ты-то здесь что делаешь, да еще и с ребенком?

— Ой, лучше не спрашивай!

— А все же?

— Я сама не понимаю, как очутилась здесь с пятимесячным ребенком и пакетом молока. Я же жертва домашнего насилия. На черта меня сюда посадили?! Изверги.

— Тебя муж, что ли, избил?

— Избил, — кивнула Ирина. — Обещал убить. Вот, решила попросить помощи у полиции и здесь оказалась.

Наши соседи, сидящие рядом с нами на лавках, быстро потеряли к нам интерес, потому что не понимали, о чем мы говорим. Я отодвинулась от пьяного, дурно пахнущего мужчины, повела носом и посмотрела на Ирину.

— Сидим тут не пойми с кем. С какими-то преступниками и крайне подозрительными личностями. Ты замуж за голландца вышла?

— За голландца, — вздохнула Ирина и прижала к себе ребенка. — Тут многие русские девушки замуж вышли и не жалуются. Живут в любви и согласии. Вместе с мужьями справляются со всеми трудностями. А мне по жизни не везет. Я вот никогда не грезила жить за границей. Просто как-то не клеилось у меня с мужчинами на своей родине. Все мои отношения заканчивались одним сплошным разочарованием. А тут моя подруга показала мне сайт с иностранными женихами, на котором-то я сразу увидела своего голландца. Просто вот посмотрела на фотографию, утонула в его глазах и поняла, что пропала. А потом я только и жила его письмами. Спала, ела, переживала у компьютера. Никогда бы не подумала, что найду свою любовь в Голландии. И ведь нашла же! А через несколько месяцев переписки мы поняли, что не можем жить друг без друга. Так я и решила порвать со своей жизнью на родине и уехала искать свое счастье за границей.

Глядя на Ирину, сидящую вместе со мной за решеткой с младенцем на руках, было понятно, что счастье, которое она так долго искала, оказалось призрачным и сомнительным, но я принялась слушать ее дальше.

— Ты не представляешь, как я радовалась предстоящей красивой жизни.

— Представляю, — перебила я девушку. — Когда я сюда летела, я тоже ей радовалась.

— Поначалу было все действительно хорошо, — продолжила девушка, сунув проснувшемуся ребенку бутылочку с молоком. — Романтика полным ходом! Я даже как-то не придавала особого значения тому, что дом моего любимого слишком стар и чересчур мрачен. Со стен падала штукатурка. Кран был только на кухне. Там же приходилось чистить зубы. Посуды — минимум. Все комнаты пустые. Только стены и белые ящики. Но ведь с милым рай в шалаше, и все это было не важно. На мой вопрос, почему в доме так неуютно, любимый говорил, что в Голландии ценится человек, а не то, что он имеет или где он живет. Так я его и ценила. А еще он сказал, что хорошо жить здесь стыдно. Одним словом, он убеждал меня в том, что удобства нам не нужны: мы и так можем быть счастливы. Можно сказать, что он и в самом деле убедил меня в том, что на этом свете есть вещи, которые важнее бытовых удобств. А ведь у себя на родине я так не считала. В России комфорт и удобства были для меня жизненно важны и необходимы. Но здесь я смогла пожертвовать всем этим только ради любви. Несмотря на неприхотливость своего супруга, я все же стала обставлять дом и принялась покупать самое необходимое. Правда, муж был очень недоволен, что я что-то меняю в доме. Ему не нравилось, что я пытаюсь сделать дом красивым. Я думала, он это оценит, но он просто ничего не замечал, а иногда новшества вызывали у него раздражение. Я пыталась ему доказать, что цветы и картины на стенах делают дом уютнее, но бесполезно. Да и для быта необходимо много вещей. Без них просто никак!.. Он стал моим мужем и мечтал о ребенке. Я тоже этого очень хотела, а пока с ребенком ничего не получалось, пыталась учить язык, чтобы хоть как-то изъясняться по-голландски, изучить культуру, понять менталитет. Мне совсем не хотелось быть полностью зависимой. Знаешь, я очень верила в то, что буду счастливой, что у меня будут ребятишки, прекрасный муж и мы вместе состаримся. Первые ссоры начались из-за того, что он не хотел принимать русскую культуру. Он не понимал, почему я хочу красить яйца на Пасху. Почему я считаю 8 Марта своим родным праздником. Когда я рассказывала ему о том, что в этот праздник поздравляют всех женщин, он говорил, что русским только дай повод, чтобы они напились и не работали. Он начал раздражаться от любой мелочи. Не понимал, почему я общаюсь с мамой по телефону и хочу общаться как можно чаще, ведь мне интересно узнавать все новости. Он не понимал, почему я не могу без русской литературы и русской музыки. Он выражал вечное недовольство оттого, что я живу в Голландии, а традиции так и остались русские. Он говорил, что нужно жить так, как живут голландцы. А мне всегда хотелось забежать в русский магазин, купить консервированные огурцы, кильки в томатном соусе, наши пельмени. Это ему тоже не нравилось. Он считал, что нужно есть только то, что едят голландцы, смотреть только голландское телевидение, читать только голландские газеты, встречаться с голландцами, но ведь я в то время ни слова не понимала по-голландски. Как я могу читать или общаться? Мой муж считал, что, если я живу в этой стране, значит, я должна полностью меняться. Я не отрицала того, что я должна меняться. Но мне также хотелось иметь свободу выбора. А мой супруг мне ее не давал. Ведь это просто насилие над личностью. Почему я должна есть пищу, которую я не люблю и к которой я не привыкла? Каждый вправе выбирать, как проводить свой досуг. Я хочу читать книги на понятном мне языке, смотреть те программы, которые мне нравятся, и наслаждаться нашими фильмами. Это на родине мы сетуем на то, что уж слишком много фильмов показывают на телевидении и не все эти фильмы пригодны для просмотра. За границей такого нет. Мы рады любому фильму на родном языке и смотрим его с нескрываемым восторгом и радостью. Одним словом, моего супруга стало раздражать то, что я ем, что смотрю, что читаю, что слушаю. Зато ему нравилось, что я готовлю, убираю, глажу и веду хозяйство. За всю нашу совместную жизнь я не увидела от него ни одного подарка. В ресторан мы сходили всего один раз: тогда, когда я только сюда приехала. На отдыхе мы так ни разу и не были, хотя он неоднократно мне обещал. Но я свыклась с семейной жизнью и пришла к мысли, что нужно просто привыкать к будням. Мой супруг убедил меня в том, что я слишком избалованная и что нужно более экономно вести хозяйство. Несмотря на то что мой муж постоянно подавлял меня во всем, я подчинялась ему ради иллюзорного будущего и шла на постоянные компромиссы. Он любил говорить мне о том, что я должна быть ниже его и мне не надо думать, что я такая умная, так как я здесь никто и никому не нужна. Что я должна благодарить его день и ночь за то, что живу в такой хорошей стране и он дал мне такую замечательную жизнь. А ведь на своей родине я жила лучше, была свободна в своих действиях и была личностью, которую ценили и уважали. С каждым днем мне открывалось его истинное лицо, которое раньше он умело прятал. А он теперь об этом уже особенно и не заботился. А потом он стал меня обзывать, унижать, запрещал со всеми общаться и реагировал на все крайне негативно и неадекватно. Я понимала, что если есть проблемы в семейных отношениях, то виноваты оба. Я пыталась не давить, ничего не требовать. Даже когда он кричал от недовольства, я старалась промолчать и выяснить отношения после бури. Меня поддерживала только мама, которой я постоянно звонила, делясь с ней наболевшим. А однажды я поняла, что больше так продолжаться не может. Несмотря на то что жалко было все разрушать, но спасать, по большому счету, уже было нечего. Все поступки моего мужа медленно убивали мою любовь. Я стала думать: «А мне это надо?» Ведь я молодая, красивая, активная, интересная. Проживаю свою жизнь в маленьком провинциальном городе, напоминающем село, с человеком, который любит только себя и уважает только свое мнение. Причем на людях этот человек ведет себя совсем по-другому. Всегда интересный, общительный, с отличным чувством юмора, но дома он показывает свое истинное лицо. Ради чего все эти муки? И вот я сняла розовые очки, потому что глаза стали очень сильно болеть. В тот момент, когда я решила расстаться с мужем, я узнала, что я беременна. И поэтому решила не разрушать семью.

Ирина вынула у ребенка изо рта соску и продолжила свой рассказ:

— Беременность была слишком тяжелой. Мы по-прежнему много ссорились. Мой муж ударил меня в первый раз, когда ребенку был всего месяц. Он просто хорошенько накачался пивом, а ребенок много плакал и его раздражал. После этого он клялся, что никогда больше меня не ударит. Мол, выпил лишнего. Стоял на коленях, просил прощения. Я подумала про то, что фраза «ударивший однажды обязательно ударит дважды» не про меня, и его простила. Той ночью я долго думала, почему так произошло. Почему он поднял на меня руку? Я пришла к выводу, что я сама во всем виновата, что я проявила бесхарактерность и позволила моему мужу мною манипулировать. Когда я еще до рождения ребенка сказала мужу, что хочу с ним расстаться, он мне не поверил. Разве марионетка способна на такое? За всю нашу совместную жизнь я так и не смогла выработать способность отстаивать свое мнение. Я вечно терпела, пыталась его оправдать, боялась обидеть и вот таким образом и стала жертвой деспотизма. Понимаешь, деспоты всегда находят женщин-жертв, которых легко себе подчинить. Я познакомилась с девушками, которые не смогли ужиться со своими мужьями, но все равно остались в Голландии. При всем том, что им довелось пережить, они продолжают верить только в хорошее. Они учат язык, получают новую профессию, работают, чувствуют себя свободными, имеют право выбора и живут своей жизнью, а не жизнью кого-то. А у меня не получилось сделать подобный шаг. Большую роль играет совместный ребенок. Знаешь, несмотря на все трудности, я привыкла к этой стране. Чем дольше я в ней живу, тем больше меняется мое мировоззрение. Но тем не менее то, что было вложено в меня с детства, никуда не уходит. Оно всегда со мной и во мне. Да и от ностальгии никуда не денешься. Быть туристом и иммигрантом — это две разные вещи. Иногда хочется отдать все на свете за глоток свежего воздуха с родины. За привычную давку в трамвае, за задушевные посиделки с подругами, разговоры по душам с мамой. Но остается только плакать в подушку и с нетерпением ждать телефонных разговоров с родными.

— А почему ты сейчас здесь очутилась?

— Муж в очередной раз избил. Я только ребенка и пакет с молоком схватить успела и выбежала на улицу, — Ирина тяжело вздохнула и добавила: — Он меня теперь периодически избивает. Это называется «уму-разуму учит». Он еще следом за мной выскочил, но, на мое счастье, проезжала полицейская машина. Вот так я здесь и оказалась.

— А почему ты здесь? — я обвела взглядом сидящих рядом с нами малоприятных личностей. — Ты же с ребенком все-таки. Почему тебя сюда посадили, если ты никакого преступления не совершала?

— Можно подумать, ты совершала!

— Я нет, — нервно замотала я головой и ощутила, как пересохло у меня во рту.

— Потому что голландская полиция такая же малоприятная, как и отечественная милиция. Хорошо хоть рапорт об избиении составили.

— Твоего мужа теперь посадят?

— Скажешь тоже! Это же его страна, а я здесь — никто. Сейчас за него вступятся соседи, его родители.

— Так ты домой полетишь?

— Нет, — покачала головой Ирина.

— Почему? — опешила я.

— Меня скоро выпустить должны и в приют определить. С ним уже созвонились. Домой я возвращаться не хочу, несмотря на то что я с ребенком. Сначала в приюте поживу, а там видно будет. Не этот муж, так другой. Без мужика я не останусь. Жизнь подарит мне новую встречу и новую любовь. Я даже не сомневаюсь.

— А домой-то не легче вернуться?

— Может быть, вернусь, но не сейчас. Я для себя так решила, — в глазах Ирины показались слезы.

В этот момент нашу тихую беседу нарушил полицейский: он что-то сказал Ирине на голландском. Ирина нервно улыбнулась, утвердительно кивнула головой и встала, осторожно покачивая ребенка.

— Ты уходишь? — всполошилась я, что из моей жизни уходит что-то родное, близкое, душевное, кровное.

Я хорошо понимала, что если уйдет Ирина, то мне будет не с кем переброситься хоть одной русской фразой.

— За мной приехали.

— Из приюта?

— Нет. Муж со свекровью.

От удивления я широко открыла глаза.

— И ты пойдешь?

— Да.

— Но ведь он тебя бьет, а может быть, когда-нибудь и убьет, — я буквально взорвалась от возмущения. — Может, лучше в приют?!

— В приют я всегда успею, когда будет самый крайний случай.

— А сейчас, значит, не крайний? Крайний будет, когда ребра переломают?

— Я гражданство получить хочу, — произнесла Ирина с глазами, полными слез. — А такая возможность предоставляется только после трех лет семейной жизни с голландцем. Возвращаться нельзя. Я уже два с половиной года отпахала. Осталось совсем немного. А он сейчас, как всегда, прощения просить будет, какое-то время даже будет ласковым, смирным и пушистым. Ладно, мне пора. Муж ждет. Удачи тебе. Жизнь — штука непредсказуемая. Если останешься в Голландии, может, свидимся.

— В Голландии я точно не останусь. Мне домой нужно.

— Нужно так нужно. А так, многие девочки живут — и ничего. Не всем так с мужиками не везет, как мне. Извини, в гости пригласить не могу. Причина тебе хорошо известна. Я сама, как в гостях.

Когда Ирина появилась по ту сторону решетки, она еще раз нервно мне улыбнулась и пошла в сторону выхода. А я подумала о том, что ничего не меняется. Ни черта нигде ничего не меняется. Пьет и бьет не только русский мужик, но и голландский, итальянский, французский и африканский. Мужик — он и есть мужик.

ГЛАВА 12

Поняв, что мне больше не с кем поговорить, я с брезгливостью посмотрела на сидящего рядом со мной дурно пахнущего типа, подошла к решетке и стала трясти ее за прутья.

— Я не понимаю, на каком основании меня сюда посадили! Немедленно освободите меня! — кричала я что было сил. — Я гражданка России! Срочно свяжитесь с представителями моей страны и сообщите о моем местонахождении. Вы нарушаете права человека! Это противозаконно! Я буду жаловаться на вас в ООН!

Я хорошо понимала, что сейчас время работает не на меня, а против меня. Чем больше я буду здесь сидеть, тем больше вероятность того, что полиция узнает о трагедии, разыгравшейся в доме Хенка. И тогда мне не видать своей родины как своих ушей. Но на мои крики никто не обращал внимания, никто даже не пытался меня успокоить. Только сидящие рядом со мной неприятные личности сначала стали шептаться, а потом — откровенно посмеиваться, но их смешки волновали меня меньше всего.

В камере было слишком душно. Отвратительно пахло потом. Тоскливая обстановка, тоскливые стены. Маленькое окно с решеткой, сквозь которое совершенно не видно солнца. Дневного света было слишком мало для того, чтобы разглядеть лица тех, кто сидит вместе со мной.

— Слышит меня здесь кто-нибудь или нет?! Я требую представителей моей страны! Вы нарываетесь на международный скандал!

— Заканчивай орать!

Я повернулась и посмотрела на сидящего в углу мужчину, который обратился ко мне по-английски.

— Хочу и ору.

— Ты мне мешаешь. Тебя за что должны посадить?

— Меня??? — я почувствовала, как мне не хватает воздуха. — Ни за что! Я преступления не совершала. Я просто без документов гуляла. Я здесь случайно.

— Мы все здесь случайно. Да не паникуй ты так! Тут неплохие тюрьмы. Я уже отсидел один срок. Конечно, это не санаторий, а обычное серое здание, в котором даже воздух кажется серым. Сразу предупреждаю, что бежать из тюрьмы невозможно. Ее окружают трехметровые бетонные стены, перед которыми два ряда проволочных ограждений. Да успокойся ты, на тебе лица нет. Я тебе говорю: я знаю, жить там можно.

— Где там? — слова незнакомца напугали меня еще больше.

— Как где? В тюрьме. Я же тебе объясняю.

— А я в тюрьму и не собираюсь.

— Все мы так говорим, пока нас туда не определят. Камеры хоть небольшие, но все самое необходимое есть. В каждой камере кровать, стол, стул, туалет и шкаф. Но там всегда можно арендовать холодильник, телевизор и кофеварку. На дверях многих камер висела табличка «не пригоден к работе», а на моей «не желающий работать». Так мы все, кто не пригоден работать и кто просто не желал этим заниматься, получали около 11 евро в неделю. На эти деньги вполне можно арендовать тот же холодильник, тот же телевизор и ту же кофеварку. А так как у меня есть семья, то я получал пособие от государства. Если ты одинокая, то государство тебе в этом деле не союзник и выплат не будет. В тюрьме даже учиться возможно и получать помощь психолога. Если хочешь знать, то там даже камера для интимных встреч есть с двуспальной кроватью и темными шторами, скрывающими окно с решеткой. Конечно, когда сидишь, всегда мечтаешь о двери, ведущей к свободе.

— Прекрати! — гневно крикнула я голосом, полным отчаяния, и чуть было не разревелась.

— А что я сделал? Я, наоборот, тебя подбадриваю. Вижу, ты не в своем уме. Хочу тебя поддержать.

— Я не нуждаюсь в твоей поддержке. Не надо мне сыпать соль на раны и рассказывать о том, как же хороша голландская тюрьма.

— А тебя за что здесь закрыли?

— Я же сказала, что ни за что.

Нашу беседу нарушил зашедший в камеру полицейский, который пригласил меня на выход. Я испуганно посмотрела на полицейского и пошла следом за ним. Я не знала, что ждет меня впереди, поэтому боялась радоваться тому, что меня выпускают. А вдруг меня и в самом деле пригласили не за тем, чтобы отпустить на свободу, а повели на допрос в связи с тем, что открылся факт смерти Хенка и его сына? А что, если после допроса меня увезут куда подальше, а потом и вовсе отправят в тюрьму отбывать срок? Быть может, незнакомец не зря рассказывал мне о всех достопримечательностях голландской тюрьмы? А то вдруг меня поселят в камере, и я не буду знать о том, что могу взять в аренду холодильник, телевизор и кофеварку…

Мне показалось, что еще немного — и от этих мыслей расколется моя голова. Когда я шла по коридору, у меня было какое-то странное ощущение, что все, что происходит со мной, — это просто страшный сон. Я была напряжена, как струна. Становилось все тяжелее и тяжелее дышать, я почувствовала, что все плывет у меня перед глазами. Когда наконец меня привели в комнату, в которой офицер писал рапорт и заполнял какие-то бланки, я увидела стоявшую у самого входа полную ярко накрашенную женщину лет тридцати и послушно встала у стены.

— Привет, я Марьяна, — расплылась в добродушной улыбке женщина.

— Вы русская? — не могла не обрадоваться я.

— Самая что ни на есть настоящая. Когда-то проживала во Львове. Я пришла за тобой.

— За мной?

— Я обо всем договорилась.

— Вы хотите сказать, что я свободна? — я задала вопрос дрогнувшим голосом.

— Хватит называть меня на «вы». Я что, такая старая? — рассмеялась женщина и подмигнула полицейскому. Тот махнул рукой, давая нам понять, чтобы мы быстрее уходили.

— Я свободна? — повторила я тот же вопрос.

— Пошли быстрее. Видишь, нам дали знак, чтобы мы побыстрее убирались. В любой момент может приехать начальство, тогда я вряд ли отсюда тебя вытащу.

Как только мы вышли на улицу и я вдохнула воздух, пахнущий свободой, Марьяна подвела меня к своей машине и пригласила сесть в нее.

— А ты, наверное, из русского посольства? — задала я вопрос, закрывая за собой дверь, но тут же засомневалась в своем предположении. Уж больно Марьяна была ярко накрашена, да и одета она была как-то вызывающе. — Или вы из какой-нибудь службы социальной помощи?

— Конечно, я из службы социальной помощи. Я приехала, чтобы тебе помочь.

— А тебе сообщила обо мне полиция?

— Она, родимая. Я держу с ней связь. Мне позвонили, сказали, что у одной русской девушки без документов неприятности, и я поспешила к тебе на помощь.

— А я и подумать не могла, что здесь так все налажено. Мне казалось, что если русский человек попал в беду, то, по большому счету, он здесь никому не нужен.

— Что ты, я же за тобой приехала, — Марьяна не замолкала ни на минутку и щебетала со мной, как старая приятельница. — Так что, дорогуша, мы едем с тобой в Амстердам.

— В Амстердам?!

— А ты что, не хочешь?

— Еще как хочу!

Я испытывала двойную радость от того, что еду именно в этот город. Во-первых, это же здорово, что мы уезжаем как можно дальше от этих ненавистных мне мест и от того злосчастного дома, в котором я невольно совершила преступление. Ведь если так разобраться, я просто оборонялась. Меня били, пинали ногами, подкладывали под кучу мужиков, лишая воли и рассудка, а я лишь всего-навсего кинула в своего насильника статуэткой. Я совсем не виновата, что она попала ему прямо в голову. Во-вторых, даже если Марьяна затянет с моим отправлением на родину и на пути встанет куча бюрократических проволочек, вполне возможно, что в том полицейском участке, из которого она меня вызволила, уже будут знать о трагедии, произошедшей в доме Хенка. Конечно же, в первую очередь об этом сообщат ей. И если вдруг Марьяна начнет способствовать тому, чтобы меня взяли под стражу, у меня есть шанс удрать и скрыться в улочках Амстердама.

В конце концов, потеряться в большом городе намного проще, чем в маленьком. И все же у меня совсем нет времени, чтобы тянуть с отъездом из этой страны, пока меня не арестовали.

Я вновь посмотрела на Марьяну и с волнением в голосе произнесла:

— Марьяна, а тебе сообщили, что со мной произошло?

— Сообщили, дорогуша, что ты попала в крайне неприятную историю. У тебя украли сумку с деньгами, документами и обратным билетом. Приятного мало. Но ты не переживай. Самое главное, что я забрала тебя из полицейского участка.

— Я даже не знаю, как тебя отблагодарить, — произнесла я.

— Не переживай, еще успеешь. Как там в камере-то, мрак?

— Ужас, такие неприятные личности. Я в подобных местах еще никогда не бывала. Познакомилась с одной русской девушкой с грудным ребенком на руках. Она жертва домашнего насилия. Ее муж избил. Она сначала в приют собиралась, а когда муж за ней пришел, не раздумывая, пошла к нему. Вот такие дела.

— Дела семейные совсем непредсказуемые. А тебя, я смотрю, тоже хорошо разукрасили. Как бы ты фингал волосами ни закрывала, его все равно видно. Что за изверги тебе попались? Я понимаю, забрали бы просто сумку, но бить-то зачем? Вот гады! Но ничего, у меня такое средство есть сильное: помажешь, примочки поделаешь, не заметишь, как все рукой снимет. Я им только в экстренных случаях пользуюсь, а сейчас самый что ни на есть экстренный случай.

— Марьян, а куда мы едем?

— Я же тебе сказала, в Амстердам.

— Я это поняла. А куда именно? Есть какой-то приют для таких, как я?

— Конечно есть, дорогая. Именно туда я тебя и везу.

— А как быстро меня отправят обратно в Россию?

— Как только будут готовы документы и я улажу все формальности.

— Но мне нужно как можно быстрее!

— Я хорошо понимаю тебя, деточка, но я ведь тоже не господь бог. Я буду делать все, что в моих силах. Было бы намного хуже, если бы ты до сих пор сидела в полицейском участке и ждала у моря погоды. Еще неизвестно, чем бы все это закончилось.

ГЛАВА 13

Дорога до Амстердама была неблизкой. Я смотрела на проезжающих мимо велосипедистов и улыбалась.

— Марьяна, а ты давно в Амстердаме?

— Уже восемь лет, — сунув сигарету в рот, ответила женщина.

— Приличный срок. Во Львов не тянет?

— Я уже здесь прижилась. Работа хорошая, зарплата отличная. Никуда меня отсюда не тянет.

— А ностальгия?

— Бывает, конечно, но если так разобраться, во Львове меня никто не ждет. Детдомовская я. Так что родных у меня там все равно нет.

— А велосипед у тебя есть?

— Конечно, — рассмеялась женщина. — Куда без него? Тут практически все ездят на велосипедах. Думаю, ты это уже заметила. Как ни крути, а велосипеды здесь — самый удобный вид транспорта. На великах катаются все: и дети, и пенсионеры. Вон, видишь, солидный мужчина в дорогом костюме с «дипломатом» в руках едет на велосипеде?

— Вижу.

— Вон к банку подъехал. Какой-то начальник. А вон женщина в офисной одежде с ноутбуком к офисному зданию подъезжает!

— Ничего себе! А почему ты за мной на велосипеде не приехала?

— Мы бы с тобой вдвоем до Амстердама знаешь сколько пилили? Или вообще не доехали бы.

— А почему они на велосипедах? У них что, машин нет?

— Скажешь тоже! У того дядечки в костюме и галстуке в гараже, скорее всего, дорогая иномарка стоит.

— Это что ж он, весь такой обеспеченный, на бензине экономит?

— Совсем нет. Просто ему так привычнее и удобнее. Нет смысла ехать на машине в город и стоять в пробках. На велосипеде значительно быстрее. Между прочим, у него достаточно дорогой велосипед. Такие велосипеды, как у него, обязательно цепляют замком на предназначенные для этого железяки на стоянках.

Проезжая мимо стоянок с десятками, а иногда даже с сотнями велосипедов, я не могла не улыбнуться.

— Весело тут у вас.

— Да, мы действительно тут не скучаем.

В Амстердаме я увидела массу магазинов, кучу бутиков, огромное количество ресторанов и кофе-шопов.

— А вот в таких кафе можно запросто раскуриться, — попыталась объяснить мне Марьяна.

— Я уже успела побывать в подобном кафе.

— Увлекаешься?

— Нет, что ты! Я хотела перекусить, а там, оказывается, продают траву на выбор.

— Я сама была в шоке, когда увидела, как люди совершенно свободно курят гашиш и марихуану. Ее и на улицах полно народу курит, шокируя туристов. А теперь я уже привыкла и принимаю это как само собой разумеющееся. Конечно, в таких кофе-шопах можно заказать и чашку чая, и бокал вина, но люди приходят в них в основном раскуриться и купить травку домой. Такие милые меню, на которых изображены листочки конопли или веточки тропической пальмы… Сидишь и выбираешь себе косячок по качеству и крепости. Кстати, меню там не такое уж и скромное. Кроме косячка можно заказать пирожное с коноплей, булочку с маком или газировку, настоянную на той же конопле.

Я не могла не отметить про себя, что в Амстердаме очень красиво. Такой милый сказочный город. Очень много каналов, домики на сваях. На улицах полно праздношатающегося народу. Странный все-таки город Амстердам. Наверное, самый странный город на свете. Даже гомосексуальные браки тут приравнены к обычным. Пары нетрадиционной ориентации считаются здесь законной семьей и имеют все социальные права. Им даже разрешено заводить детей. Правда, не совсем понятно, каким образом. Говорят даже, что пятнадцать лет назад священник обвенчал двух гомосексуалистов. Правда, это стоило ему сана.

Этот город славится не только наркоманами и проститутками, но и всякими извращенцами типа Хенка. Извращенцы здесь чувствуют себя как рыба в воде.

— Вон видишь магазинчик? — махнула Марьяна рукой в сторону магазина с красочной витриной.

— Вижу. Что-то там такое непонятное…

— В этом магазине продается трава всех видов.

— Так просто заходи и выбирай?

— Действительно, все очень просто. Только ты не думай, что Амстердам — это какое-то жуткое сборище наркоманов и проституток. Совсем нет. Мы обращаем на это внимание потому, что нам это непривычно, а местные жители даже не придают этому значения и не задумываются над этим. Для них это в порядке вещей. Понимаешь, они не испытывают такой шок, как мы. У них это узаконено. Все наркоманы получают бесплатные легкие наркотики, которые заменяют их дозы. Чаще всего им выдается бесплатный заменитель героина — метадон. Правительство считает, что продажа наркотиков приносит большую прибыль и было бы глупо от этой прибыли отказываться. За счет бесплатных наркотических средств уменьшилось количество краж.

— А узаконенная проституция, по-твоему, это тоже нормально?

— Конечно. Я вообще не понимаю, почему ее до сих пор не узаконили в России. Вот здесь, например, сразу уменьшилось количество изнасилований. В публичных местах проституток не увидишь. В каждом городе есть своя улица Красных Фонарей, на которой работают проститутки, но местные почти не пользуются их услугами и не гуляют по подобным улицам. А вот туристы там завсегдатаи. Туда любят заглядывать инвалиды, молодые ребята и люди с психическими проблемами. Наверное, у тебя создалось впечатление, что Амстердам — это город проституток и наркоманов. Да?