Преданная Рот Вероника

53. Тобиас

Но в самый первый раз я заметил ее в коридорах школы. Потом — в день похорон моей матери. И еще в секторе альтруистов.

Огонь, пылающий настолько ярко, не может угаснуть.

54. Тобиас

Тащусь по коридору… Я не знаю, день сейчас или ночь. Мы с Кристиной следуем за Карой. И я совершенно не помню путь от входной двери к моргу.

Она лежит на столе, и на мгновение мне мерещится, что она спит. Я прикоснусь к ней, она улыбнется и поцелует меня. Но когда я дотрагиваюсь до ее руки, она оказывается холодной, твердой и неподатливой.

Кристина всхлипывает. Я стискиваю пальцы Трис, надеясь, что если сожму посильнее, то вдохну в нее жизнь.

Потом я осознаю, что она ушла навсегда. Тогда силы покидают меня, я падаю на колени и плачу навзрыд. Все во мне молит лишь еще об одном поцелуе, одном взгляде… одном слове, хотя бы одном.

55. Тобиас

В последующие дни только постоянное движение помогает мне хоть немного приструнить свое горе. Поэтому я брожу по Резиденции. Наблюдаю, как окружающие оправляются от последствий воздействия сыворотки памяти и постепенно, но неотвратимо меняются.

Тех, кто потерялся в тумане беспамятства, собрали вместе. Им поведали правду: человеческая природа является сложным механизмом, наши гены разные, но ни один из нас не является ни поврежденным, ни чистым. Впрочем, кое в чем им лгут. Им не говорят о том, как именно стерты их воспоминания. Ссылаются на несчастный случай и твердят, что они всегда выступали за равенство «ГП».

Любая компания душит меня, а одиночество — парализует. Я нахожусь в ужасе, и сам не знаю почему. Мои руки трясутся, когда я захожу в диспетчерскую. Джоанна организует транспортировку тех, кто хочет покинуть пределы города. Они приедут сюда, но мне уже наплевать.

Засовываю руки в карманы и выхожу в коридор, стараясь идти в такт биению сердца и не наступать на трещины между плитками. Около входа замечаю людей, сгрудившихся возле громадной скульптуры. С ними Нита, сидящая в инвалидной коляске. Пересекаю ненужный теперь КПП. Реджи залезает на каменную плиту и открывает клапан в нижней части бака для воды. Капли превращаются в поток. И вот вода хлещет, разбрызгивается по полу, намочив штаны Реджи.

— Тобиас? — окликает меня Калеб, и я вздрагиваю от неожиданности. — Постой. Пожалуйста.

Мне не хочется смотреть на него. Он тоже скорбит по ней. Я не хочу думать о том, что она умерла ради этого жалкого труса. Но мне становится интересно, увижу ли я в его лице какие-нибудь ее черты. Я до сих пор ищу ее как безумный — везде и повсюду.

Его волосы грязные и взъерошенные, зеленые глаза налиты кровью, рот скривился.

Нет, он совершенно не похож на нее.

— Извини, — бормочет он. — Но это касается Трис. Она просила передать тебе перед тем, как…

— Давай покороче, а?

— В общем, она не хотела бросать тебя. Вот ее слова.

Наверное, я должен что-то почувствовать.

— Ах, так? — говорю я жестко. — Тогда почему она так поступила? Почему она не дала тебе умереть?

— Ты думаешь, я не задаю себе этот вопрос? — отвечает Калеб. — Она любила меня. Настолько, что держала меня под дулом пистолета, чтобы заставить ей подчиниться.

И он бежит прочь от меня. Что же, вероятно, так даже лучше. Я смахиваю слезы и сажусь на пол прямо посередине вестибюля.

Я понимаю ее. И то, что она сделала не является актом безумного самопожертвования. Я с такой силой тру ладонями глаза, будто хочу вдавить слезы обратно в череп. Нельзя позволять своим эмоциям вырваться наружу. Хватит. Какое-то время спустя я слышу неподалеку голоса Кары и Питера.

— Скульптура была символом постепенных изменений, — объясняет она ему. — А сейчас они выпустили всю воду разом.

— В самом деле? — с неподдельным интересом спрашивает Питер. — А зачем?

— Я тебе позже объясню, хорошо? Ты помнишь, где наша комната?

— Ага.

— Тогда возвращайся обратно. Кто-нибудь тебе обязательно поможет, спрашивай, не стесняйся.

Кара приближается ко мне, и я хмурюсь. Опять начнутся пустые разговоры. Но она лишь присаживается возле меня на пол.

— Что еще? — осведомляюсь я.

— Ничего. Знаешь, тишина — это прекрасно, — произносит она.

И мы оба молчим.

К нам подлетает Кристина. Она едва переводит дух.

— Быстрей. Они собираются отключить его.

Я содрогаюсь. Ханна и Зик находятся в палате Юрайи с тех самых пор, как мы приехали сюда. Но у него нет никаких улучшений, и лишь машина заставляет стучать его сердце.

Мы с Карой и Кристиной мчимся к больнице. Я не спал несколько дней, но не чувствую усталости.

Вскоре мы стоим около смотрового окна в палату Юрайи. С нами — Эвелин, которую Амар несколько дней назад забрал из города. Она слегка прикасается к моему плечу, но я отшатываюсь. Не желаю, чтобы меня утешали.

В комнате, по обе стороны от койки Юрайи, стоят Зик и Ханна. Ханна держит его за одну руку, Зик — за другую. Врач замер возле экрана кардиомонитора, но документы находятся не у Ханны или Зика, а у Дэвида. Тот сидит в своем инвалидном кресле, сгорбленный и ошеломленный.

— Что он здесь делает? — восклицаю я.

— Технически он все еще руководитель Бюро, — объясняет Кара. — И, Тобиас… Он ничего не помнит. Прежнего Дэвида больше не существует. Этот — не убивал…

— Заткнись, — рявкаю я.

Дэвид подписывает бумаги и разворачивается, толкая коляску к выходу. Дверь открывается, я кидаюсь к нему, но железная хватка Эвелин мешает мне сжать руки на его горле. Дэвид удивленно смотрит на меня и едет по коридору, пока я борюсь со своей матерью.

— Тобиас, успокойся.

— Почему никто не отправил его в тюрьму? — ору я, и все плывет у меня перед глазами.

— Он работает на правительство, — отвечает Кара. — То, что они объявили случившееся несчастным случаем, не означает, что всех уволили. Кроме того, он был вынужден убить мятежницу.

— Мятежницу? — повторяю я.

— Это терминология правительства, — мягко произносит Кара.

Я собираюсь возразить, но нас прерывает Кристина:

— Ребята!..

Зик и Ханна склоняются над телом Юрайи. Я вижу, как шевелятся губы Ханны. Разве у лихачей есть заупокойные молитвы? Альтруисты, столкнувшись со смертью, примиряются с ней молча, полностью отдаваясь работе. Я чувствую, как мой гнев улетучивается, и его место занимает тихое горе. Юрайя был братом моего друга. И он сам стал мне другом, пусть и на короткий срок, недостаточный для того, чтобы я проникся его жизнерадостностью.

Прижимая папку с документами к животу, врач поворачивает какие-то переключатели, и аппарат искусственной вентиляции легких замирает. Юрайя уже не дышит.

Плечи Зика трясутся в рыданиях, и Ханна снова что-то говорит, а затем отступает от мертвого Юрайи. Она отпускает его.

Я первым отхожу от окна, а затем бегу по коридорам, слепой и опустошенный.

56. Тобиас

На следующий день я выезжаю из Резиденции. Почти никто не оправился после «перезагрузки», так что остановить меня некому. Еду вдоль железной дороги по направлению к городу. Мои глаза скользят по горизонту.

Вскоре я достигаю полей и нажимаю на акселератор. Колеса автомобиля давят умирающую траву и снег, и, наконец, земля превращается в асфальт сектора альтруистов. Улицы не изменились, и я бессознательно нахожу нужную дорогу. Торможу около развалюхи, рядом со знаком «Стоп», у потрескавшейся подъездной дорожки. Это мой дом.

Я поднимаюсь по лестнице. Люди говорят о мучениях после потери любимых, но я чувствую опустошающее онемение, когда каждое твое чувство притупляется.

Прижимаю ладонь к панели, закрывающей зеркало, и отталкиваю ее в сторону. Несмотря на то, что оранжевый свет заката освещает мое лицо, никогда еще в своей жизни я не видел бледнее. Только под глазами четко выделяются круги. Последние несколько дней я провел между сном и бодрствованием, не способный ни на то, ни на другое.

Включаю в розетку машинку для стрижки волос. Нужная насадка на месте, и мне надо просто провести машинкой по волосам, огибая уши, чтобы не поранить их ножами. Пряди падают на плечи, покалывая голую кожу. Проверяю затылок. Потом провожу рукой по голове и убеждаюсь, что все в порядке, хотя на самом деле это и не нужно: ведь я привык к этой процедуре с самого детства.

Долго отряхиваюсь, затем сметаю волосы в совок. Закончив, замираю перед зеркалом и вижу края моей татуировки — пламя лихача. Достаю из кармана флакон с сывороткой. Я знаю, что несколько глотков сотрут большую часть моей жизни. Однако я не разучусь говорить, писать. Я даже вспомню, как собрать компьютер, потому что все данные хранятся в разных частях моего мозга.

Эксперимент завершен. Джоанна провела успешные переговоры с правительством, что позволило бывшим членам фракций здесь остаться, объявив о самоуправлении в рамках общенациональных законов. Отныне любой желающий сможет присоединиться к ним. Теперь Чикаго — еще один город, вроде Милуоки. Но он станет единственным мегаполисом в стране, которым будут управлять люди, не верящие в генетические повреждения. Своего рода рай. Мэтью сообщил мне кое-что. Он надеется, люди из Округи постепенно переселятся сюда, заполнят пустующие дома и заживут более-менее благополучно.

А я хочу превратиться в кого-то другого. Например, в Тобиаса Джонсона, сына Эвелин Джонсон. Этот парень, наверное, промотает свои годы, но будет цельным человеком, а не тем бесполезным обломком, вымотанным болью.

— Мэтью заявил, что ты украл сыворотку памяти и автомобиль, — раздается голос Кристины. — А я-то ему не поверила.

Значит, она меня выследила. Я до сих пор оглушен, и даже ее голос звучит, как сквозь вату. У меня уходит несколько секунд, чтобы понять, о чем она говорит.

Оборачиваюсь к ней:

— Тогда зачем ты здесь?

— На всякий случай, — отвечает она. — А кроме того, я хотела еще раз проведать город. Отдай мне флакон, Тобиас.

— Нет, — я покрепче сжимаю в пальцах пузырек. — Я принял решение, и ты не можешь повлиять на него.

Ее темные глаза широко распахиваются, а волосы словно пламенеют на солнце.

— Тогда ты будешь трусом, — возражает она. — А ты никогда им не был, Четыре. Никогда.

— Но теперь я им стал, — безразлично отвечаю я. — Люди, занешь ли, меняются.

— Нет, ты не изменился.

Устав от бессмысленного спора, я умолкаю, а Кристина терпеливо продолжает:

— Она бы тебя точно возненавидела.

Меня охватывает приступ гнева, горячий и живой. Давящая глухота исчезает, и даже тихая улица альтруистов наполняется громкими звуками, заставляющими меня вздрогнуть.

— Заткнись, — ору я. — Ты вообще не знала ее, ты…

— Я знала вполне достаточно, — рявкает она. — И она бы ни за что не захотела, чтобы ты стер ее из своей памяти!

Я кидаюсь на нее и прижимаю плечом к стене.

— Если ты еще когда-нибудь такое скажешь, — кричу я, — то я…

— Ну что? — Кристина отпихивает меня. — Побьешь меня, да? А как называют больших и сильных мужчин, которые нападают на слабых женщин? Слабаки.

Вспоминаю вопли отца, заполнявшие наш дом, и его руку на горле моей матери. То, как я выглядывал из своей комнаты, вцепившись в дверной косяк. В моей голове звучат ее тихие рыдания, доносящиеся через дверь спальни. Я отпускаю Кристину.

— Прости, мне очень жаль, — шепчу я.

— Я знаю, — отвечает она.

Мы пристально смотрим друг на друга. Я думаю о том, как ненавидел ее сначала, потому что она была из правдолюбов и выкладывала все, что приходило ей в голову, не беспокоясь о том, как ее слова могут повлиять на тебя. Но потом она показала мне, какая она на самом деле. Кристина — умеет прощать, и она настолько смелая, что говорит тебе правду в лицо. Вот что ценила в ней Трис.

— Тобиас, я понимаю, — произносит она. — Такое случается, когда того, кого ты любишь, убивают безо всякой причины. Тогда тебе хочется стереть собственное прошлое.

Она обхватывает ладонью мой кулак, в котором зажат флакон.

— Я недолго знала Уилла, — продолжает она, — но он изменил всю мою жизнь. То же самое — и с Трис.

Жесткое выражение на ее лице исчезает.

— Ты должен остаться тем человеком, которым стал рядом с ней, — говорит она. — Если ты примешь сыворотку, ты никогда не найдешь путь назад.

Слезы вновь подступают у меня к горлу. Я вцепляюсь во флакон изо всех сил. Он исцелит меня от боли и воспоминаний, скребущихся внутри, как дикие звери в клетке.

Кристина обнимает меня за плечи, но я вздрагиваю. Ее жест напоминает мне о тонких руках Трис, обнимающей меня. Но никто никогда не будет похож на нее. Трис умерла. Плакать глупо и бессмысленно, но это все, что я могу сделать.

В конце концов, я вырываюсь, но ее теплые и твердые ладони продолжают лежать на моих плечах. Может, кожа на ладонях становится жестче после постоянных тренировок, может, так же грубеет и душа человека?

В мире живет множество людей. Кто-то, как Трис, способен чувствовать такую любовь, что готов пожертвовать собой. Или, как Кара, до сих пор не прощает смерть своего брата. Или, как Кристина, несмотря ни на что, продолжает оставаться открытым. Зачем я вынес себе такой приговор?

— Зик еще винит тебя в случившемся, — произносит она. — Но я могу быть твоим другом. Мы даже можем обменяться браслетиками, как девочки из Товарищества, если хочешь.

— Не думаю, что нам это понадобится, — слегка улыбаюсь я.

Мы спускаемся по лестнице. Солнце уже скрылось за высокими домами Чикаго, и издалека доносится шум поезда, вечно спешащего по рельсам. Мы уходим отсюда, оставляя за спиной то, что когда-то значило для нас так много. Но мне уже не страшно.

В мире существует много способов быть храбрым. Иногда смелость означает необходимость отдать свою жизнь ради другого. А порой — отказ от всего, что ты любил.

А временами все наоборот. И тогда тебе не остается ничего другого, как, стиснув зубы, продолжать каждый день работать. Это — именно то мужество, которое мне сейчас требуется.

Эпилог

Два с половиной года спустя

Эвелин стоит на обочине. На дороге виднеются глубокие колеи — следы от машин, снующих из города в Округу и обратно. Еще встречаются отметины от автомобилей сотрудников бывшего Бюро. Эвелин машет мне рукой, забирается в пикап, целует меня в щеку, — я не сопротивляюсь.

— Привет, мам.

По тому договору, который мы предложили более двух лет назад Джоанне, Эвелин должна была покинуть город. Теперь ей можно вернуться домой.

Чикаго преобразился. Да и Эвелин выглядит куда моложе, ее лицо округлилось, а улыбка стала уверенней и ярче.

— Как дела? — спрашивает она.

— Ничего, — отвечаю я. — Сегодня мы собираемся рассеять ее прах.

На заднем сиденье лежит урна — еще один странный пассажир. Я долго хранил пепел Трис в морге Бюро, не будучи уверенным в том, какие похороны она бы захотела для себя.

Настало время сделать, пусть и крошечный, но шаг вперед.

Эвелин озирается по сторонам. Посевы, которые когда-то ограничивались лишь областью вокруг штаб-квартиры Содружества, разрослись. Пышная сочная зелень простирается вокруг всего города. Иногда я скучаю по безлюдной и пустынной земле, но сейчас мне нравится ехать между рядами кукурузы или пшеницы. Я вижу людей, проверяющих почву портативными устройствами, разработанными учеными. Все одеты по-разному: кто в красное, кто в синее, кто в зеленое или фиолетовое.

— Каково жить без фракций? — интересуется Эвелин.

— Очень обыденно. Но тебе понравится.

Мы с Эвелин направляемся в мою квартиру, расположенную в доме к северу от реки. Она находится на одном из нижних этажей, но через широкие окна просматривается большая часть города. Я из первых поселенцев в новом Чикаго, поэтому у меня имелась возможность выбирать свое будущее жилище. Зик, Шона, Кристина, Амар и Джордж поселились в Хэнкок-билдинг, Калеб и Кара заняли квартиры рядом с парком Миллениум. Я приехал сюда, потому что здесь очень красиво. Есть и другая причина: это место — вдалеке от обоих моих старых домов.

— Мой сосед — историк, он из Округи, — поясняю я, роясь в карманах в поисках ключей. — Он называет Чикаго «четвертым городом». Когда-то, давным-давно Чикаго был уничтожен пожаром, потом — Войной за Чистоту… Затем он превратился в гиганский эксперимент, а теперь мы пытаемся возродить здесь поселение.

— Надо же, — задумчиво произносит Эвелин.

У меня — мало мебели: диван, стол, несколько стульев да плита. Из окна открывается вид на заболоченную реку, на поверхности которой играют солнечные лучи. Некоторые из ученых упорно стремятся восстановить водную артерию Чикаго в ее былой славе. Эвелин кидает сумку на диван.

— Спасибо, что разрешил мне немного пожить здесь.

— Без проблем, — отвечаю ей, хотя и чувствую некоторую нервозность: ведь Эвелин будет без спросу бродить по моим скромным владениям.

Но не можем же мы расстаться навсегда.

— Джордж жаловался, что ему не помешала бы помощь в подготовке полицейских, — замечает Эвелин. — Ты не хочешь попробовать?

— Нет. Я завязал с оружием.

— Верно, — морщится она. — Но ты знаешь, я не доверяю политикам.

— Мне ты должна верить, потому что я — твой сын, — усмехаюсь я. — И пока я — не политик. Просто помощник.

Она садится за стол и оглядывается, напоминая мне быструю кошку.

— А где твой отец? — наконец, произносит она.

— Вроде бы ушел в неизвестном направлении, — пожимаю я плечами.

— И ты не хотел бы ничего ему сказать? — подпирает она рукой подбородок.

— Нет, — отрезаю я, крутя на пальце кольцо с ключами. — Пусть остается в моем прошлом.

Два года назад, еще в том заснеженном парке, я понял, что нападки на Маркуса не принесли мне облегчения. Бесполезно кричать или оскорблять его — это не поможет мне избавиться от старых ран.

Эвелин встает, открывает сумку и достает оттуда фигурку из синего стекла. Она похожа на застывший водопад.

Я был совсем маленький, когда она показала мне безделушку в первый раз. Отец заявил, что вещице — не место в доме альтруистов. Дескать, она «бесполезная и лишь потакает нашим собственным слабостям». Я спросил маму, зачем она нужна, а она ответила, что ни зачем, но всякая красота затрагивает что-то вот здесь. И она прикоснулась к сердцу.

Потом, на протяжении многих лет, фигурка была для меня символом моего молчаливого противостояния, моим отказом от повиновения. Я всегда прятал ее под кроватью, но в день, когда решился оставить фракцию альтруистов, я водрузил ее на стол, чтобы отец увидел нашу с мамой силу.

— Возьми ее, — говорит Эвелин. — Я всегда хранила ее для тебя.

Я не решаюсь произнести ни слова: боюсь, что мой голос сорвется, поэтому просто киваю.

Весенний воздух еще холоден, но я открываю в машине окна, чтобы почувствовать ветер. Торможу у железнодорожной платформы неподалеку от Супермаркета Безжалостности и беру урну. Она сделана из серебра, безо всяких гравировок. Ее выбирал не я, а Кристина. Я иду по перрону к собравшимся.

Кристина и Зик стоят рядом с инвалидным креслом Шоны. Колени девушки накрыты пледом. Мэтью балансирует на самом краешке платформы.

— Привет, — здороваюсь я со всеми.

Кристина мне улыбается, а Зик хлопает по плечу.

Юрайя умер через несколько дней после Трис, но Зик и Ханна попрощались с ним гораздо позже. Они рассеяли его прах над пропастью, под крики друзей и семьи. Его имя разносилось громогласным эхом. Знаю, что Зик вспоминает его сегодня, даже если этот последний акт храбрости лихачей предназначен для Трис.

— Гляди, — восклицает Шона.

Она отбрасывает плед в сторону, и я вижу замысловатые металлические скобы на ее ногах. Шона напрягается, спускает ступни на асфальт, а потом, рывками, поднимается.

— А я-то и забыл, какая ты высокая, — заявляю я.

— Калеб и его приятели из лаборатории сделали эти штуки для меня, — поясняет она. — Если я потренируюсь, то смогу даже бегать.

— Отличная новость, — говорю я. — Где он, кстати?

— Калеб с Амаром встретят нас в конце линии.

— Он у нас тот еще тип, конечно, — хмыкает Зик.

— Угу, — неопределенно бурчу я.

Я помирился с Калебом, но не способен долго находиться рядом с ним. Его жесты, интонация, манеры — буквально все напоминает мне о ней. Он похож на бледную копию Трис, и это невыносимо.

Хочу что-то добавить, но к станции приближается поезд. Он, визжа на отполированных рельсах, подъезжает к нам, сбавляет ход и останавливается. Из кабины машиниста высовывается голова Кары. Ее волосы стянуты лентой.

— Запрыгивайте, — кричит она.

Шона садится в кресло и направляет коляску в дверной проем. Мэтью, Кристина и Зик заходят следом. Прошу Шону подержать урну с прахом и замираю, вцепившись в поручень. Поезд трогается, его скорость растет с каждой секундой, слышу громыхание и перестук. Ветер бьет в лицо, раздувает мою одежду, а навстречу мне несется город, освещенный солнцем.

Все не так, как раньше, но я давно покончил с прошлым. Мы обрели новую судьбу. Кара и Калеб — работают в лабораториях на территории Резиденции, ставшей частью департамента сельского хозяйства. Они трудятся над повышением эффективности, стремясь накормить как можно больше людей. Мэтью занимается психиатрическими исследованиями где-то в городе. Кристина выбрала офис и помогает тем, кто желает переселиться в Чикаго из Округи. Зик и Амар — полицейские, а Джордж тренирует ребят, которые собираются поступить туда же на службу — рабочих мест для экс-лихачей предостаточно. Ну и я сам — помощник одного из представителей нашего города в правительстве, Джоанны Рейес.

Я протягиваю руку, чтобы схватиться за другой поручень и свешиваюсь вниз. Страх и трепет — вот истинная любовь лихача…

— Эй! — окликает меня Кристина. — Как твоя мать?

— В порядке.

— Ты что, собираешься полетать?

Я смотрю на трос под нами, спускающийся до самой улицы.

— Да, — соглашаюсь я. — Трис бы меня одобрила.

Когда я произношу ее имя, то чувствую укол боли. Кристина бросает на меня пытливый взгляд.

— Думаю, ты прав.

Мои воспоминания о Трис немного притупились. Изредка я даже счастлив перебрать в памяти то, что с нами случилось. Иногда я рассказываю о чем-то Кристине, и та всегда внимательно слушает, чего я никогда не ожидал от такой законченной правдолюбки.

Поезд подъезжает к станции, и я выскакиваю на платформу. Шона выбирается из кресла и аккуратно спускается по ступенькам. Мэтью и Зик вдвоем несут ее громоздкое кресло.

— Что слышно о Питере? — спрашиваю я у Мэтью.

После того как Питер выбрался из тумана сыворотки, некоторые из наиболее резких и жестких аспектов его личности вернулись. И я потерял с ним связь. Я не ненавижу его больше, но это не значит, что он мне нравится.

— Он в Милуоки, — отвечает Мэтью, — но я не в курсе, чем он занимается.

— Вкалывает в какой-то конторе, вроде неплохо устроился, — объявляет Кара.

Она прижимает к себе урну, которую забрала у Шоны.

— А я считал, что он присоединится к повстанцам в Округе, — удивляется Зик.

— Он сейчас абсолютно другой, — пожимает плечами Кара.

В Округе продолжают жить те из «ГП», которые полагают, что новая война — это единственный способ добиться желаемых изменений. Я же склоняюсь к мысли, что всего можно достичь и без насилия, — в моей жизни его было предостаточно. Следы его остались не в виде шрамов на коже, но в воспоминаниях, которые внезапно всплывают в моей голове. Кулак моего отца, направленный в мою челюсть. Я, хватающий пистолет, чтобы застрелить Эрика. Тела мертвых альтруистов, валяющиеся на дороге.

Мы шагаем по улице к тросу зип-лайна. Фракции исчезли, но эта часть города до сих пор носит отпечаток пребывания лихачей. Их можно узнать по пирсингу и татуировкам, но не по цветам одежды, которые, впрочем, иногда бывают излишне яркими. Кое-кто рассеянно бродит по тротуарам, но многие — на работе. В Чикаго все занимаются тем делом, которое им подходит.

Наконец, впереди показывается конус Хэнкок-билдинг, пронзающий небо. Его черные балки будто гонятся друг за другом до самой крыши, то пересекаясь, то сплетаясь воедино.

Мы переступаем порог и оказываемся в вестибюле с его блестящими, полированными полами и стенами, покрытыми граффити. Нынешние жильцы дома оставили их как своего рода реликвию. Это место лихачей, потому что именно они полюбили здание за его высоту и еще, как подозреваю я, за его непохожесть. Лихачам понравилось заполнять шумом тихие и пустые этажи.

Зик тычет указательным пальцем в кнопку лифта. Нам нужен 99-й. Пока лифт поднимается, я закрываю глаза. Я почти вижу темную пропасть под ногами, лишь тонкий пол отделяет меня от падения. Лифт вздрагивает, затем его двери открываются.

— Спокойно. Мы делали это тысячу раз, — усмехается Зик.

Я киваю. Сквозь щели в потолке внутрь врывается воздух, и видна яркая синева неба. Я плетусь за остальными к лестнице, не в силах заставить свои одеревеневшие ноги двигаться хоть немного быстрее. Нащупываю ступени и сосредоточиваюсь. Надо мной неловко карабкается Шона.

Однажды, когда Тори набивала мне татуировку на спине, я спросил у нее, не считает ли она, что мы — последние оставшиеся люди на Земле. «Возможно», — буркнула она. Но здесь, на крыше, действительно ощущаешь себя единственным живым существом. Смотрю на здания, расположенные на границе болота, и мое сердце начинает ныть. Как будто этот вид вот-вот расплющит меня.

Зик бежит к блоку зип-лайна и пристегивает к стальному тросу строп. Придерживает его, чтобы он не соскользнул вниз, и зовет Кристину.

— Все к твоим услугам.

Кристина размышляет вслух:

— Как мне съехать?

— Назад, — говорит Мэтью. — Я бы хотел проехаться, глядя вперед, чтобы не намочить штаны. Не хочу, чтобы ты мне подражала.

— Эх, ты.

Потом она забирается в строп — ногами вперед, животом вниз, чтобы видеть удаляющееся здание. Я содрогаюсь и отворачиваюсь. А все они, по очереди спускаются: Кристина, Мэтью и Шона. Их радостные вопли разносятся по ветру, как крики птиц.

— Теперь ты, Четыре, — толкает меня Зик.

Я мотаю головой.

— Давай, — улыбается мне Кара. — Покончим с этим одним махом.

— Нет, — отвечаю я. — Езжай ты. Пожалуйста.

Она глубоко вздыхает и протягивает мне урну. Металл теплый, от многочисленных прикосновений. Кара лезет в строп, и Зик потуже затягивает его на ней. Она скрещивает руки на груди и отправляется в полет: над аллеей Лейк-Шор, над городом.

Сейчас на крыше — только я и Зик.

— Вряд ли я смогу, — бормочу я.

— Конечно, сможешь, — убеждает меня он. — Ведь ты — Четыре, легендарный лихач.

Подхожу ближе к краю крыши. Хотя я стою в паре футах от бездны, мне мерещится, что я потеряю равновесие и упаду.

— Эй, Четыре, — окликает меня Зик, — ты должен исполнить то, что она сама всегда бы хотела. Она бы гордилась тобой.

Ясно. Мне уже не повернуть назад, но я до сих пор помню ее глаза и ее улыбку, когда она поднималась со мной на колесо обозрения.

— Как спускалась она?

— Лицом вперед, — отвечает Зик.

— Отлично, — я передаю ему урну. — Прицепи ее за мной, ладно? Только сначала открой.

Залезаю в строп. Мои руки дрожат. Зик стягивает ремни на спине и ногах, потом закрепляет позади меня урну и открывает ее, чтобы пепел разлетелся в одну секунду. Я смотрю вниз, на аллею Лейк-Шор, сглатываю и отталкиваюсь. В какой-то момент мне хочется все переиграть, но поздно, — я несусь навстречу земле. Я ору так пронзительно, что возникает желание заткнуть себе самому уши. Мой крик живет во мне, наполняет мою грудь, глотку и внутренности.