Прокурор Никола Белоусов Вячеслав

Неведомые катаклизмы, или превратности жизни лейтенанта Волошина

Нет, сказать, что лейтенанту на роду суждено было прослыть везунчиком, нельзя. Он школу закончил шалопай шалопаем, как все, и армейскую службу трубил, правда, на границе. И ничего такого не было никогда. И потом все обыкновенно и буднично. Однако с некоторых пор Волошин нутром почуял, будто пометил его кто-то на всякие подлючие скандальчики. И мысли эти гадкие как завелись, так и не покидали его, потому что, похоже, имели вполне реальные основания. А как же иначе?

Там, в склепе ни с того ни с сего, но на его глазах грохнули монаха, а он сам очухался, когда убийцы и след простыл! Даже разобраться сразу не смог, куда тот подевался. А дальше еще чудней и непонятней!

Труп в подземелье пропал. Не ожил же мертвец с таким ножищем в спине? А сколько крови успело из него вытечь! Однако покойника словно и не было…

А вскоре новая беда!

Он сам, лейтенант Волошин, едва в яму не угодил! И не просто в яму чуть не свалился, а в настоящую смертельно опасную западню, откуда в жизни не выбраться. Спасибо прокурорам! Криминалист тот, крепыш, успел его за плащ ухватить, а то неизвестно, чем бы закончился тот веселенький памятный денек. Сам на дне той ловушки хитроумной успел увидеть кости человечьи. Скелет, распавшийся от времени! Быть бы ему там с ним в обнимку!

Холодок по спине лейтенанта пробежал от одних тех воспоминаний. А ведь не слабак Волошин. На границе всякое видеть приходилось. В разные переделки попадал. Но как вспомнит ту яму!..

Сейчас, рассредоточив оперативников по бережку и примостившись в укромном местечке за холмиком между двух дубков, любопытствующими кронами глядящих прямиком на реку, Волошин сомкнул глаза, расслабился. Попытался успокоиться, но не получалось. Добрейший майор Серков, сюда его отсылая, психологической профилактикой занимался. Сберечь старался от нового срыва, от новой нелепости, поэтому неслучайно и загнал его на другой берег реки, подальше от кремлевских подземелий. Оставил охранять капитана Ершова и старлея Мухина.

Напутствуя Волошина, Серков, пряча глаза, задачу объяснил коротко. Сам понимал: догадывается лейтенант про его нехитрую уловку, поэтому особенно не дипломатничал.

– Старший сынишка Мунехина рассказал, что отец утащил хоронить тело монаха подальше от склепа. Под кремлем негде, да и несподручно. Не исключено, что они находились в то время где-то под Волгой.

Волошин глаза на лоб закатил, слов у него не нашлось, а простых, но вполне естественных, высказать он постеснялся при майоре. Уважал.

– Ты мне глазки-то не выкатывай! – Серкову самому тошно, но разделять эмоции подчиненного он по должности не имел права, хотя сам не вполне верил тому, что говорил, однако закончил соответствующим образом: – Мы должны учесть все: возможное и невозможное! А бандитов не упустить! Черт их знает! Вдруг вылезут там у тебя? На другом берегу? Так что ты должен быть готовым их встретить. И знай! Задачи у тебя две. Первая – взять живыми! Вторая – помнить про ребенка. В заложниках он у бандитов вместе с отцом.

Дальше – больше. Майор напомнил, что поисками возможного выхода из подземелья Волошину придется заниматься среди бела дня, при скоплении народа купающегося, любопытствующего, отдыхающего. Особенной публикой будут пацаны. Поэтому привлекать внимание нельзя, досаждать людям тоже и упаси бог – вызвать панику.

Совсем огорчил Волошина начальник, когда наставительно посоветовал сделать сплошной обход близживущих на берегу людей: не примечали ли они что за последние несколько дней? С этим майор, конечно, перебрал. Учить элементарным вещам лейтенанта – производить рекогносцировку на местности – ему не следовало. Но Волошин вида не подал и обиду проглотил. Чего ж обижаться? Сам виноват. Заслужил.

Вот эти невеселые думки и переживал он, когда на холмик рядом с ним примостился опер Никита Верзилов.

– Разрешите доложить, лейтенант?

– Закончил обход?

– А чего тут обходить? Сплошь организации на берегу. Ни одного жилого дома. Из четырех вахтеров трех удалось отыскать. Никто ничего не видел, один околесицу понес, видать, спьяну.

– А конкретнее?

– Говорит, сменщик ему трепался, что чертовщину в свое дежурство наблюдал. А я думаю, брех сплошной. Они тут, эти сторожа береговые, не просыхают.

– Верзилов! – не сдержался Волошин. – Ты объясни толком, а я уж решу.

– Привиделось ему, товарищ лейтенант, будто ночью из воды кто-то вылез и стал на берегу копаться.

– Ну и что тут необычного? Мало купается народа?

– Здесь они не разрешают купаться – их территория.

– Кто же у нас правила соблюдает? А куда пропал?

– Сгинул. Через проходную не входил, не выходил, а через реку не каждый плыть отважится. Вот сменщик тот и перепугался, что утонул.

– Заявляли в милицию?

– Не успели. Тот сразу спать пошел, сутки отдежурив, а этот забыл, ему все по фигу, он только, когда меня увидел, вспомнил.

– Так это же выходит… – прикусил язык Волошин, до него только дошли примечательные совпадения. – У них тут телефон имеется?

– Думаю, да.

– Мне срочно надо связаться с майором! – Волошин так и рванул с места.

Он почуял, уловил ситуацию. Приключится же такое! Ноги сами несли лейтенанта. Фортуна наконец-то повернулась к нему и, похоже, собралась развеять тучи неудач над его головой. «А если ошибка? – вдруг пронзила мысль. – Если ординарный, рядовой случай?» Ну подымет он всех опять на уши. Сорвет Серкова с настоящего дела. А тут все пшиком обернется. И никакого тайного выхода из подземелья не окажется?

Волошин развернулся назад. «Действительно, – будоражила другая мысль, – как я буду выглядеть перед майором? Дурак-дураком, – лоб у лейтенанта Волошина покрылся испариной. – Так можно все дело сорвать. Сделает майор, меня послушав, срочную передислокацию, снимет людей на мой участок, а бандюганы вылезут там, где их раньше ждали? И будет тогда полный облом!»

Вот тут Волошин и встал. И стоял уже долго. Интересно он, наверное, выглядел? Верзилову будет потом что порассказать, посмеяться.

– Сержант! – подозвал он Верзилова к себе. – Вам следует довершить начатое.

– Четвертого сторожа мне не найти. У него похороны сегодня. Я наводил справки.

– Он и не нужен. Пьянчужка понадобится, которому видения были. Пусть место укажет, где человек возился, что утоп.

– А я расспросил, товарищ лейтенант, – Верзилов даже улыбнулся, так был собой доволен. – Вон, подле тех дубков приведение и шастало.

– Вот те на! – опешил Волошин и подошел к холмику, присел снова на то место, где его Верзилов побеспокоил, обвел внимательным взглядом деревья приметные: кругом сплошь ветла, а эти выперлись, сами в глаза так и лезут. – Действительно, не знаешь: где найдешь, где потеряешь.

– Что вы сказали, товарищ лейтенант? – не понял Верзилов.

– Нам сейчас с тобой, Никита, задачка предстоит серьезная. Тщательно, как если бы под микроскопом, весь этот бережок обследовать. Я бы сказал, просеять. И чтоб у меня каждый сантиметр!

– Вы думаете?

– Как знать?

– Тогда и остальных привлечь?

– Пусть своими делами занимаются.

И они принялись за дело.

Чтобы ситуация не привлекала внимание и не выглядела комичной, разделись до трусов, кося под купающихся. Однако мера оказалась излишней, прав оказался сторож – народ особенно здесь не фланировал, кроме отчаянных пацанов, но и тех вахта тут же рьяно в шею гнала, прознав, что «органы интересуются». Так что объявлять о внезапной санитарной обработке не пришлось.

Через час-полтора они завершили бесполезное ползание по песку, променады по берегу между кустов и деревьев. Мокрые от пота, уставшие и злые, уселись на том же треклятом холмике нос к носу. Припекало нестерпимо. Природа требовала купания. Найти хоть что-нибудь стоящее им не удалось.

Волошин уже готов был подать команду «В воду!», как Верзилов ахнул и взмахнул рукой на реку.

– Глядите, лейтенант!

Волошина развернуло само собой. То, что предстало перед его глазами, – поражало.

Вместе с глухим ужасающим шумом: раскат – не раскат, взрыв – не взрыв? – над поверхностью реки взметнулся высокий водный столб и обрушился вниз, а на его месте образовалась огромная воронка, куда начало засасывать со страшной силой все, что было на поверхности.

Волошин с Верзиловым вскочили разом на ноги, бросились к реке, но зрелище длилось недолго. Воронка побушевала, посвирепствовала и затихла, а на ее месте забегали, подгоняемые легким ветерком, прежние гребешки волн. И никакого продолжения. Будто не было ничего.

– Что это? – вытаращил глаза Верзилов.

– Сам не знаю.

– Но вы же видели? Взорвалось что-то под водой!

– Ты наговоришь! Подводная лодка получится.

– Раз воронка образовалась, значит было куда воде деться. Вон сколько втянуло!

– Неужели действительно подземелье?

Договорить им не удалось. Близ дубков, где в тенечке приятно отдыхалось, почудилось движение и шум. Пень замшелый, который между деревьями в траве едва виднелся, отвалился напрочь, и наружу из-под земли выполз мальчуган. Он нелепо, медвежонком задвигал было коленками, но застонал и в изнеможении ткнулся лицом в зеленую траву.

Из дневника Ковшова Д. П.

Теплоход отправлялся вечером, и, хотя времени оставалось предостаточно, Володька начал допекать меня с арбузами сразу после обеда.

– Давай поедем заранее, теплоход-то у пристани с утра дожидается, попросим капитана каюту открыть и сгрузим моих полосатых.

– А тебя Кравцов потом не турнет с ними? Петрович что сказал?

– Ну… – затоптался криминалист, косолапо переминаясь с ноги на ногу. – Бориса Васильевича Игорушкин на теплоход за час до отплытия доставить должен. А потом… Петрович сам и велел достать арбузов. Сувенир в дорогу.

– Он сколько просил?

Шаламов пожал плечами.

– Пары штук хватит, – определился я. – А ты машину заготовил на радостях. Всему теплоходу кормиться хватит до Москвы.

– Какая машина? Первые арбузы! Я десяток еле-еле достал. К знакомому аж в Лиман ездил!

– Тебя сколько просили?

– Пусть знают наше гостеприимство!

– А если Кравцову не понравится? Будем с тобой при народе назад таскать. Петрович тогда точно взъерепенится.

– Я бы у него сам спросил, но шеф с утра за городом.

– Зайди к Тешиеву.

– И Николая Трофимовича нет.

– Это ты за Федьку отмазаться хочешь? Боишься, припомнит?

Михалыч махнул рукой.

– Забыл он про манекен твой треклятый. Не переживай. Ты о другом подумай: перегрузишь теплоход арбузами и пойдет он на дно. Вот тогда – да!

– Чего переживать? – Шаламов почесал затылок. – Прошлого не вернуть, как первую любовь.

– Мы с тобой, Михалыч, по одному арбузу возьмем и подкатим с шиком. Интеллигентно и красиво!

– Тебе бы зубы скалить, – загрустил криминалист.

– А остальные вон Людмиле в УСО[14] отдай, девчонкам на десерт.

Нашу перебранку прервал заглянувший в кабинет Колосухин и рассудил мудро: арбузы везти весь десяток, а на теплоход подняться с двумя, на месте все само собой решится.

– У начальства голова лучше варит, – съехидничал Шаламов.

– Она у них круглая, – согласился я.

* * *

Мы провожали Бориса Васильевича Кравцова. Уезжал он так же, как и приехал: по-английски, никого не оповещая из официальных лиц, поэтому, хотя всем и было известно, никто его не провожал, кроме своих. Мы с Шаламовым, конечно, тоже не рассчитывали: физиономиями не вышли, образно говоря, но пригласил за день Игорушкин и сообщил, что прокурор республики пожелал нас увидеть. Так как на базу отдыха уже некогда, придется подъехать на пристань.

– А по какому поводу? – вытянулось лицо у криминалиста.

– Вот чего не сказал, того не сказал.

– По делу о короне, так там все на мази! – заволновался Шаламов. – Легата и Дантиста арестовали и этапируют в город. Привезут – через неделю дело в суд пойдет.

– Подземелье забетонировали, – добавил я. – Надо отдать должное майору Серкову, он лихо справился с нашим поручением, Николай Петрович. Может, поставим вопрос перед генералом Марасевым о поощрении?

– На дне корона… – подосадовал Игорушкин. – Жаль. Такую драгоценность не смогли сберечь!

– Мальчишка, спасибо, спасся, – Шаламов улыбнулся. – Чудом выбраться успел.

– Вот именно, чудом. Это не наша заслуга. – Игорушкин покачал головой. – Вот где кладбище нашли себе кладоискатели столичные…

– Архиерея Илариона-то убирают из области, – вспомнил я. – Звонил мне отец Николай из епархии.

– Вот как! Не простил, значит, патриарх ему смерти посыльного… Не простил монаха Ефимия… – Игорушкин задумался. – Если так рассуждать, нас всех Борису Васильевичу гнать следует.

– А нас-то за что? – опешил Шаламов. – Дети целы. А тех, кто утоп под землей, не жаль.

– Дело-то без убийц в суд направлять будешь? – нахмурился Игорушкин. – Еще неизвестно, как оно там пройдет. А главное – корону не сберегли!

– Да ее и не видел никто, Николай Петрович, – вставил я тихо, – была ли она вообще?

– Была, – не согласился Шаламов. – Я литературку-то за это время почитал. Про Мнишек, ее похождения с Дмитриями и атаманом Заруцким. Венчали ее с Лжедмитрием Первым. И в Троицком соборе Марина действительно укрывалась с малолетним дитем. Значит, корона была. У Костомарова[15] так прямо и написано. Я к делу выписку приложил из его исторического фолианта.

– Ну если выписку приложил, тогда конечно.

– Николай Петрович, – уже у дверей, на выходе спросил Шаламов. – А нельзя на пристань жен взять? Вроде как проводить? Время-то нерабочее?

Я толкнул криминалиста – ты чего?

– А почему нельзя? Можно, – хмыкнул Игорушкин. – Даже веселей будет. Женщины, они обстановку на приемах разбавляют.

Когда я уже совсем закрывал дверь, Игорушкин меня окликнул:

– На минутку останься, Данила Павлович.

Я возвратился к столу.

– Это правда про архиепископа?

– Я не интересовался. В епархии есть отец Николай, он по административным вопросам заправляет. Позвонил по делу, которое Владимир Михайлович заканчивает. Ну спросил: кого судить будут? где? когда?

– А ему какой интерес?

– Вот и я. А он говорит, что спрашивает по поручению архиепископа. Того отзывают в Москву, и оттуда он уже в область не вернется. Другое назначение получит.

– Сожрали, значит, его наши! – вырвалось у Игорушкина.

– Что?

– Так я, – безвольно отмахнулся рукой шеф и подпер голову. – Главное, второй раз! И снова после их встречи! Васильевичу это поперек души! Вот досада!..

– Николай Петрович?

– Ведь как сходится все! Подумает архиерей, что преследует его Кравцов!

– Почему, Николай Петрович?

– Вот что, – поднял на меня глаза Игорушкин, как будто только узрел. – Ты о переводе-то архиепископа никому… Понял?

– А мне зачем?

* * *

Так мы с Михалычем оказались приглашенными на теплоход с нашими женами. Татьяна, правда, не явилась – заболела дочка, а Очаровашка моя не упустила возможность «хоть одним глазком увидеть великих людей». Для этого ей понадобилось полдня крутиться у зеркала, и мы едва не опоздали. Спас Михалыч. Он до последнего держал «канарейку»[16], и Виктор Иванович домчал нас до пристани, пренебрегая всеми правилами дорожного движения.

Теплоход покачивался на волнах, как пишется – уже под парами, толпа провожающих неистовствовала, музыка будоражила, суета лишала разума, объятия, восторг, фотоаппараты рождали ощущение феерии. Все вместе спасало нашу безалаберность. Нагрузив шофера и схватив себе по два арбуза, мы с Михалычем под шумок, забыв про шик и интеллигентность, шмыганули в каюту первого класса за спинами Игорушкина и Тешиева, которые на корме рассказывали что-то Кравцову, указывая на противоположный берег Волги. Невдалеке от них, облокотившись на перила, стояли Анна Константиновна с дочкой, при Майе дежурил стройный высокий красавчик.

– Слушай, да это наш старлей, который дежурил у облпрокуратуры, когда Кравцов с базы приехал! – вытаращил глаза Шаламов. – Шустра наша милиция! Дочку Петровича подцепил! А, Данила?

– Учись, Михалыч.

– Такую девушку пленить!.. Дух захватывает.

– Ты радуйся, что с арбузами проскочили.

И все бы хорошо, но миновать бдительного Колосухина нам не удалось. Только Очаровашка, реабилитируясь за легкомысленную оплошность, спасла наши бедовые головы от гнева начальства. Кто был больше, она или арбуз в ее руках, уже не сказать, но Колосухин, забыв про все, устремился ей на помощь, и мы нагло избежали кары.

Когда все высыпали на палубу, Михалыч первым делом блаженно затянулся сигаретой, наслаждаясь великолепием белого света, но вдруг закашлялся, наглотавшись дыма, и ткнул пальцем в толпу провожающих. Сквозь расступающуюся публику шествовал архиепископ Иларион в черном своем одеянии. За ним кто-то семенил.

Мы, как по команде, развернулись в сторону Кравцова. Тот уже торопился навстречу владыке вместе с Игорушкиным и Тешиевым.

– Ну теперь ему не до нас, – совсем успокоился Шаламов.

– Они не договорились увидеться? – спросил я Колосухина.

– Возможности не было.

– Значит, архиепископ сам пришел его проводить.

– Благословит батюшка нашего отца родного, – пошутил криминалист.

Действительно, через минуту-две Кравцов и архиепископ остались одни и даже прошлись до перил набережной, где остановились в уединении.

– Жалуется на нас? – подтолкнул меня локтем криминалист.

– Вряд ли.

Вид Михалыча опять стал встревоженным, он даже нахохлился, как воробей в непогоду, и я его повеселил:

– Володь, ты свою задачу выполнил. Даже с арбузами все на пятерку обошлось.

– Что-то мне не до смеха.

– Большой у них разговор идет.

Мы оба посерьезнели. Высокий худощавый интеллигент с залысинами и седовласый священнослужитель, оба в черном, стыли кляксой на фоне пестрой толпы.

– А знаешь, Михалыч? – тихо сказал я. – В нашего Кравцова тоже стреляли когда-то.

– Да что ты! Не слышал.

– Стреляли. Из пистолета. Почти в упор.

– Вот наша судьба! – выпалил в сердцах Шаламов. – А послушать попика этого?! Что нам архиерей тогда на совещании проповедовал? Вы несете добро людям! Ваша миссия благородна! В законности добродетель!.. А в нас стреляют?!

– Не делай добра, не получишь зла.

– Слушай! Я что-то не сразу врубился! А почему ты сказал: тоже? Что ты хотел этим сказать?

– Я? Тебе послышалось. Я оговорился.