Прокурор Никола Белоусов Вячеслав
– Высшее образование имеет. Юридическое.
– Это известно.
– И будущий зять большого человека.
– Ты скажешь! Какой он зять? Брехня все!
– Знаете, где он сейчас?
– Я же говорю… фотографии…
– В институте у Майи Николаевны Игорушкиной, – медленно? со значением произнес следователь Косаревский. – Помогает ей ставить пьесу Николая Васильевича Гоголя с иностранными студентами. У него знания проснулись. В области аглицкого языка.
– Что?
– Если совсем верить – он уже не помогает. Он уже там у них главный режиссер. Ректор кланяется ему за версту. Кстати, «Ревизора» с неграми ставит он к Новому году. Не удивляйтесь, если позовет нас на премьеру. А там и на свою свадьбу с прокурорской дочкой.
– Что вы говорите, Андрюша!..
– Не хотел. Просил он меня молчать до времени, – Косаревский развалился на стуле. – Я и сам не верил. Думал, очередная трепотня. Вы же его знаете…
В кабинете повисла пауза.
– Да ну вас всех! – Панова нервно всколыхнулась. – Брехня сплошная! Вздор!
Косаревский степенно поднялся, прошелся по кабинету, даже руки за спину заложил. Но молчал. Не сказал больше ни слова.
– А кто же у меня на происшествие поедет? – вдруг всплеснула Панова руками. – Два трупа у нас! Старушку с внучком убили…
– Я не знаю теперь.
– Ну вот что! – Панова пришла в себя от всех впечатлений. – Не поспеет Свердлин – вы поедете на место происшествия!
– Чего?
– За своего дружка Отечеству послужите.
– Я свое отдежурил! Сутки оттрубил вчера.
– Ничего с вами не случится, Андрей Иванович. На убийство выехала прокуратура. Мы уже опоздали. Кузенев Геннадий Кузьмич уже там, наверное, со своими.
– Я на убийство никогда не выезжал, – запротестовал следователь. – Это не наши дела. Я не знаю, что там делать.
– А вам и знать ничего не надо. На подхвате будете. В осмотре места происшествия поможете. В опросе соседей. Так, если хотите, – по мелочам.
– Какие мелочи? Сами сказали – два трупа!
– Справитесь! – жестко осекла следователя Панова.
Дверь кабинета приоткрылась. Голова в милицейской фуражке, просунувшись, запричитала:
– Екатерина Михайловна, начальник уезжает! Поедет кто от вас?
– А-а-а! Черт вас всех подери! – выругалась Панова и, схватив заготовленную папку с бумагами, побежала сама на выход.
* * *
Когда она утром пришла на работу, в кабинете были оба.
– Здесь, голубчики, – не здороваясь, Панова демонстрировала отчуждение и власть.
– Здравствуйте! – вытянулись, как по команде, и подскочили со стульев.
– Екатерина Михайловна, – лишь она присела, подошел Свердлин, – мне хотелось бы объясниться по вчерашнему инциденту.
– Вы прямо как на приеме у лорда, – съязвила Панова сердито. – Пожалуйста. Объясняйтесь.
– Мне хотелось бы наедине.
– Это почему же? – она хмыкнула. – Наше отделение – одна семья. У меня тайн нет от подчиненных.
– Дело, так сказать, деликатного свойства, – замялся он.
– Да будет вам, Владимир Кузьмич! – оборвала она его. – У меня на службе все вопросы деликатные. Объясняйтесь. Я за вас сама начну, – Панова даже разрумянилась от негодования. – Вчерашний рабочий день прогулял, соврав начальнику следственного отделения майору Пановой… Так?
– В какой-то мере… За исключением последнего, – напрягся Свердлин.
– Предложите свою версию, – отвернулась она и полезла в сейф за бумагами. – Только добавьте, что при этом сорвали все выезды на происшествия.
– На одно. И то не наше…
– Ах, вас уже просветили? – Панова метнула гневный взгляд на сжавшегося Косаревского. – Нашлись защитнички! А вчера совсем другое говорили.
– Екатерина Михайловна, милочка, – заканючил Свердлин.
– Я вам не милочка! – крикнула она.
– Екатерина Михайловна, я уже ему устроил взбучку, – бросился к ней и Косаревский. – Разгильдяй, что там говорить.
– А вы помолчите, – она кипела, как масло на сковородке. – С вас я тоже спрошу! Разболтались! Не сыщики, а братство лентяев.
– Екатерина Михайловна! – Косаревский упал на свой стул, поднял руки вверх. – Я взываю только к объективности.
– Ах! Я к вам еще и пристрастна? – возмутилась она. – Сколько дел вы окончили оба за прошлый месяц?
– Ну…
– Молчите?
– Сплошные вызовы…
– А в этом месяце в суд что-нибудь пошло?
– Меня «санитары» треклятые одолели! – взмолился Косаревский. – Вы от Свердлина мне это дело передали, а там конь не валялся. Потерпевшие хуже арестантов! По повесткам не являются, свидетелей тоже не найти.
– При чем здесь «санитары»! Там опера пусть бегают, Фомкина заставьте работать. Я еще займусь с вами этим! Других дел нет?
– Не успеваю.
– Лентяй вы, Андрей Иванович! Так и признались бы. А вы, уважаемый? – Панова уперлась гневным взором в Свердлина. – Я не нахожу слов!
– А что я?
– Как! – Панова даже задохнулась от гнева. – И вы еще смеете!..
– Не кричите на меня!
– Поглядите на него! Нет! Вы на него поглядите! – Панова, не найдя никого в добровольные свидетели, хотя и обернулась вокруг себя в запале, вопрошала Косаревского. – Два месяца болтается невесть где! Дел не заканчивает! На происшествие ехать – его нет! И лжет к тому же!
– Моя ложь святая.
– Чего? Вы это слышали?
– Вам не понять.
– У начальника управления будете объясняться!
– Бегите! Жалуйтесь! На что еще вы способны?
– Как! – Панова не знала, что говорить, речь ее оборвалась внезапно, красное лицо начало белеть, Косаревский в предвидении молнии и грома нагнулся над столом и даже голову накрыл руками.
Панова, белее мела, отчетливо отчеканила:
– Достать все уголовные дела на стол!
– Чего? – не сразу сообразил Свердлин.
– Дела на стол! – рявкнула Панова так, что люстра в кабинете пережила неприятные мгновения вместе со Свердлиным, который нашкодившим мальчишкой тотчас прыгнул к сейфу, долго не мог попасть ключом в маленькое отверстие. Наконец распахнул дверцу, и на пол насыпалась гора бумаг.
Свердлин растерянно поднялся во весь свой рост над этой бесформенной кучей.
– Вот! – подняла вверх палец правой руки Панова. – Вот! Наслаждайтесь, кто несведущ.
Свердлин понуро молчал, не поднимая красивой головы.
– Видели бы преступники таких следователей!
– Да что вы в самом деле, Екатерина Михайловна? – Свердлин опустился на колени, начал собирать бумаги с пола, засовывать их в сейф. – Что вы меня шпигаете, как школьника?
– Я шпигаю?!
– Вы!
– Мальчишка!
– А вы?..
– Кто?
– Вы!..
– Ну? Говорите!
Свердлин с охапкой дел медленно поднялся с пола, развернулся к Пановой.
– Иезуитка! Издеваетесь над подчиненными!
– Что?
– Что слышали!
– Ах, так! Вон из кабинета!
– Чего?
– Вон из кабинета и подайте рапорт Максинову! Вы больше работать у меня не будете!
– Да чихал я на все! – Свердлин размахнулся и обрушил всю тяжесть уголовных дел на одинокий сейф, тот зашатался и грохнулся на пол.
– Он еще и хулиган, – опустились руки у Пановой. – Вместо работы любовь крутит и… мебель ломает.
– Что?
– Что слышали…
То, что случилось дальше, не ожидал увидеть никто. Даже умудренного житейским опытом Косаревского пробрало. Здоровенный долговязый Свердлин рухнул на стул и, бросив кудрявую голову на руки, заплакал.
– Что это с ним? – опешила Панова.
– Ревет… – боясь подойти к приятелю, тихо сказал Косаревский.
Дверь кабинета без стука отворилась – голова дежурного в милицейской фуражке просунулась внутрь и, повертевшись туда-сюда в поисках Пановой, объявила:
– А я звоню, звоню! Екатерина Михайловна, подполковник Сараскин приехал! Требуют вас к начальнику!
– Приплыли! – ахнул Косаревский. – Еще один на наши бедные головы!
Свадьба
Можно было с обеих рук сразу, но Порохов поберег этот эффектный трюк напоследок.
Широко расставив ноги, словно врастая в землю, он упруго выгнул спину назад и, периодически резко взмахивая то левой, то правой рукой, послал шесть ножей, сверкающих лезвием, в желтое поле мишени.
Шесть клинков вошли в деревянный щит, как в масло, лишь свист в воздухе и глухие удары.
Вторую шестерку – все в красное ядро – он вонзил, посылая их по паре одновременно с обеих рук.
Тимоня как застыл с открытым ртом, так и продолжал коченеть от восторга, лишь шире глаза округлялись.
– Научишь, Эд? – опомнился он, бросившись опередить, когда Порохов, легко прижимая локти к бокам, с прямой спиной, двинулся за ножами к щиту. – Научишь?
Тот даже головы не повернул; еще бы ковбойскую шляпу на голову – и вылитый Крисс из «Великолепной семерки»! Тимоня раз пять тот фильм смотрел в заводском клубе, спички пробовал, как ковбои, от подошвы зажигать, только не получалось.
– Что хочешь сделаю! – дергал он ножи из мишени, не замечая внезапно заалевших от крови пальцев, не чувствуя острой боли.
– Стоп! – одернул Порохов. – Без рук останешься. Не видишь, в крови уже весь.
– Да черт с ними! Пустяки.
– Не дергай ножи! Это тебе не девок за сиськи хватать. С ножами бережно надо.
– На мне, как на собаке, – Тимоня сиял от счастья. – Научишь?
– Научу, научу. Терпения наберись.
– Заживет до свадьбы, – подпрыгнул и крутанулся вокруг себя от восторга Тимоня, выдернул последние ножи и протянул их Порохову. – Кстати, ты на свадьбу идешь?
– Пригласил меня Аргентум.
– Он всех наших позвал. Пойдем, Эд? Гульнем. Первого своего женить будем.
– Не знаю.
– Рубик идет, Хабиба, Колян, Серега… Даже Мадам Бовари собирается. Я ее сегодня в мастерскую возил. Завиваться-подвиваться. И Ксюху тоже.
– А это кто такая?
– Ксюша-то?
– Ну да.
– Так это сама невеста и есть!
– Как?
– А ты не знал?
– Она невеста?
– Это что же? Серебряный тебя звал, а на ком женится – не сказал?
– А я и не спрашивал.
– Ксюшка! Она же Жорика бросила, когда Аргентум ее подцепил. Жорик ведь и творил чудеса на стадионе из-за этого! А ты не знал ничего? Я же рассказывал!
– Да, вспоминаю…
– Ты же сам ее домой тогда отвозил! Она промолчала?
– Да мы и не знакомились толком.
– Пойдем, Эд. На свадьбе и познакомитесь. Все наши будут. Оторвемся по полной.
– По полной, говоришь?
– А че?
– Ладно, подумаю.
– Тогда я за тобой забегу?
– Не надо. Я сам как-нибудь…
– Ну я пошел. С Рубином договорились одно дельце прокрутить на мотиках.
– Постой-ка, Тим, – Порохов схватил убегающего Тимохина за рукав. – А эта девушка… Ксения? Она что же, давно с Аргентумом встречалась?
– Что это тебя разобрало?
– Да так. Странно все.
– Если интересно – тебе бы у Жорика спросить. Он с ней до армии кантовался года два-три. Любовь была – не разлей вода. Платоническая, по юности. А с Серебряным она встречается с месяц. Не думала уже, что Жорик вернется, вспомнит. Разговор пошел, будто нашел тот где-то на стороне зазнобу круче. Вот Серебряный ее и сманил. А тут Жорик нагрянул как снег на голову.
– А правда, что беременная она?
– Чего не знаю, того не знаю. Со свечкой не стоял. Но думаю – врут бабы. Ксения девка степенная. За ней тут многие приударяли без Жорика-то. А она ко всем, как снежная королева.
– Вот аж как?
– Сам пробовал, – Тимоня улыбнулся над прошлыми потехами. – Не подступишься.
– А Аргентуму, значит, удалось?
– А ты спроси их, баб! – Тимоне и самому, видно, было невдомек. – Аргентум жаден, как тот жид на ярмарке, а ей, говорят, бисер метал.
Тимоня давно убежал по своим делам, а Порохов все стоял, задумавшись, у деревянного щита.
Двор его диковатой дачи был пуст, зарос за маленьким неказистым домиком сорняком и коноплей, лишь посохшие деревья с ветками, словно металлические проволоки; захламленный запчастями машин и мотоциклов гараж без ворот еще напоминал о редких визитах хозяина. И все грустило в запустении. Дворняга без имени, застрявшая было перезимовать по случаю, вытерпела лишь до весны и с первым теплом пропала. Даже кошки, и те не отваживались останавливаться на длительное жительство. Вдовец никого не прельщал.
После смерти жены Порохов и сам особенно не задумывался о серьезных отношениях с женщинами. Двое малолетних детей воспитывались у тещи. Он периодически навещал их в свободные дни, на большее не хватало. Если особенно разбирало, заглядывал к давним подружкам, где всегда находилась какая-нибудь шалунья. И этим обходился. Свою Светку забыть ему никак не удавалось. А он и не пытался…
Стемнело. И луна уже плутала в чернеющих облаках на небе, когда Порохов вышел из дачного домика на порог, потянулся в дверях, постоял и поднял голову. Повыскакивали любопытные звезды, таращась вниз, и тишина стояла такая, что екало сердце.
«Что это я, как девица на выданье? – повел плечами Порохов. – Вроде на свадьбу собрался, а не замуж!»
Он хмыкнул, решительно захлопнул дверь и направился к дожидавшемуся его мотоциклу. Руль «ковровца» поблескивал в лунном свете. Пробирала внутренняя дрожь. «А нервишки-то не отжили еще, – подхлестнул он себя. – Живое, значит, в тебе еще что-то колышется. Ну будь что будет!»
И он, вскочив на мотоцикл, ударил по стартеру и рванул ручку газа до упора. «Ковровец» взревел, не ожидая дикого обращения, взвился возмущенно с места на заднее колесо, и так, на одном этом колесе, неистовый наездник промчался всю тропинку между домами в дачном поселке и огородами, пока не вылетел на пустынное городское шоссе. В пять-шесть минут Порохов подкатил к жилому кварталу, выбрал нужный дом и, подрулив к подъезду, посигналил. Ждать ему долго не пришлось. Из окна второго этажа высунулась взлохмаченная голова, и знакомый голос окликнул:
– Порох?
– Спустись, – позвал Порохов. – Дело есть.
Через минуту Жорик, босой и в майке, выпущенной на брюки, лениво сплевывал семечки рядом, не вынимая рук из карманов.
– Чего?
– Один кукуешь? – спросил Порохов.
– А тебе что?
– Да так. Заехал вот, проведать.
Они помолчали. Жорик закончил с семечками, но не спрашивал, не интересовался, ждал. После того случая на стадионе Тимоня приводил Жорика знакомиться, но близко они не сошлись, косился Одоевцев, не сгорело еще в душе пламя обид, да и болячки не совсем зажили. Порохов полез в спортивную куртку, достал сигареты, протянул.
– Закуришь?
– Бросил.
– И я не курю, – Порохов убрал пачку назад.
– А чего же носишь?
– Для разговора.
– Так говори.
– Не гони.
– Тогда пойду я. Там телек.
– Ты чего же? – Порохов поднял глаза на Одоевцева. – На свадьбу не идешь?
– Нет.
– И не звали?
– И звали бы, не пошел.
– Чего же так?
– Тебе какое дело?
– Значит, все с Ксенией?
– Что вам всем надо от меня? Чего пристали? То один, то второй!.. – Жорика забило, голос его задрожал, начал срываться.
– Ты мне скажи! Все или нет?
– Да пошел ты! – Жорик развернулся и зашагал к подъезду.
– Все? – Порохов не унимался.
– Пропади она пропадом! – не оборачиваясь, махнул рукой тот.
– Запомни! Это твое последнее слово! – крикнул ему в спину Эдуард и не тронулся с места, пока Одоевцев не скрылся в подъезде.
* * *
Свадьба была в разгаре, когда Порохов подъехал к шатру, в котором веселились и пели. Он остановился рядом со входом, невидимый со света и прекрасно видевший все сам, заглушил мотоцикл, облокотившись на руль, наблюдал, не стаскивая шлема с головы.
В шатре вовсю танцевали и горланили вразнобой. Магнитофон наяривал свое:
- Жил да был черный кот за углом,
- И кота ненавидел весь дом,
- Только песенка та…
Столы расставлены буквой «пе». В середине этой вилки, за цветами и вазой с фруктами виднелась крепкая голова на толстой короткой шее. Это, не моргая, смотрел перед собой рыжий Аргентум. К нему то и дело подходили танцующие, наклонялись, что-то кричали, обнимали, теребили голову, лезли целовать макушку, пухлые щеки, хлопали по спине, по плечам. Аргентум кивал, пьяно улыбаясь, тоже что-то кричал в ответ, музыка заглушала все слова, но друг друга все понимали без слов и не особо нуждаясь в них. Мелькнули возле Аргентума знакомые лица: Рубин с Хамзой подошли к жениху с рюмками, чокнулись, погладили рыжую голову, что-то покричали, отошли; проскочил, куражась в танце с какой-то брюнеткой, Тимоня. Мадам Бовари, не похожая на себя, в пятнистой кофте с откровенно открытой спиной, перещеголяла всех: ее едва оттащили от жениха, так она неистово его целовала, напутствуя в новую семейную жизнь.
На миг мелькнула круглая головка невесты и пропала, заслоняемая и цветами на столе. Порохов все пытался увидеть ее лицо, разглядеть глаза. Но не удавалось. Отвлекся, когда сзади кто-то хлопнул его по плечу. Обернулся.
– Привет, Порох! – рядом улыбался Мякишев Вениамин, при галстуке, в пестрой рубахе и с сигаретой в зубах.
– Салют, Мякиш!
– Ты чего не там? Дожидаешься кого?
– Вроде.
– Ставь мотоцикл. Пойдем. Места хватит.
– Я сейчас…
– Пойдем! Выпьют все! – захохотал Мякиш.
Песенка про кота закончилась. В шатре зашумели. Выскочил на середину взбалмошный мужик, начал выманивать всех за столы. Магнитофон зашелся в новой мелодии. Это была не песня, над столом поплыл вальс.
– Во! Совсем опоздали! – Мякиш обернулся к шатру. – Выход молодых! Вальс!
– Этого я и ждал! – крикнул Порохов в ухо Мякишеву, завел мотоцикл и рванул на нем в середину шатра.
Аргентум, приподнявшись наполовину и спьяну пошатываясь, склонился над невестой, когда мотоцикл, фыркая, описал вираж перед столом и застыл на ковре. Порохов сдвинул шлем на затылок, уперся в испуганные вспыхнувшие глаза невесты и громко сказал:
– Приглашаю!
– Ты? – Ксения, оттолкнув жениха, вскочила, вся побледнев, словно только этого и ждала.
Читать бесплатно другие книги:
