Прокурор Никола Белоусов Вячеслав

Человек без лица

Арон Соломонович тихо схоронил Левика. Быстро закопали. И недорого обошлось. Все бы ничего. С трупом вот мороку устроили в экспертизе. Патологоанатом тянул, мучился с заключением, объяснял дотошному Арону, плевался: вопросов следователь понаставил кучу, на двух листах накатал, будто он не эксперт, а царь-бог, на все про все ответы должен знать.

Арон Соломонович тоже эксперта начал пытать, тот хмуро сплюнул, поморщился, как от зубной боли, побежал от него, словно от чумного.

– Отчего же, любезный? – крикнул старый Арон. – Я не просто так. Я заплачу.

– Тайна следствия, – отмахнулся тот, – к следователю, к следователю все проблемы, папаша.

Так Арон Соломонович ничего толком не узнал про Левика, а следователь еще и премудрым оказался, ни в какую не согласился признавать его близким родственником, выпросил адрес старшего брата умершего, который, хотя и еврей, а на Чукотке оказался. Странное совпадение: тоже, как и Левик, всю свою жизнь с золотом связал, только Левик – на юге в ломбарде, а тот – на лютом севере инженером прииска.

Но труп взять разрешение Арону Соломоновичу выдали: приедет брат – не приедет, а хоронить кому-то надо, труп не живой – ждать не может.

Схоронил Левика Арон Соломонович честь по чести. Попечалился, как положено, даже чуть всплакнул. Левик безобидный, слушался его, старого Арона. Но не до этого уже было Арону. Страшился Арон и на улицу выходить, и дома сидеть. Страшила ужасная догадка. Следующая очередь – его!

Арон сунулся туда, сунулся сюда. Кто на его деликатные вопросы ответит? Да и стыдно их задавать. Не каждого спросишь. Вроде как и опасно. Арон бы их и не задавал, но тот человек, который был ему нужен, будто запамятовал про него, не искал, сам не появлялся, не подавал условных знаков о встрече. А без него Арон не мог ничего поделать сам. Если идти в милицию – верная крышка! Поздно Арону в его возрасте лезть на рожон. Верный срок в лагерях. А старый Арон еще должен пожить!..

Размышляя так и страдая невыносимо, Арон Соломонович нашел временное спасение – подселился к Виолетте Карловне, дряхлой старушке, бывшей учительнице еще маленького Левика, которая когда-то давала уроки музыки на пианино. Теперь сама уже не ходила, больше сидела в кресле-качалке, но Левушку помнила и на его похороны прислала соседку, которая за ней приглядывала. Двух старушек свели нужда и одиночество, втроем, с появлением Арона Соломоновича, им вместе стало теплее и даже беспечнее.

Так что, примостившись после похорон возле этих «двух живописных развалин», как про себя окрестил женщин седовласый, но вполне сохранившийся Мизонбах, слегка успокоился. Но опять ненадолго. Решив свои «болячки», он совершенно растерялся, забыл про главное, разум совсем отбило после ужасной гибели бедного Левика. Арона Соломоновича ужалила тайная мысль – его же не найдет теперь и тот, с кем он сам жаждет встречи! Кого дожидался и Левик! Но, увы, дождался другого, врага!..

От кого же тогда он теперь прячется?

Арон Соломонович даже вздрогнул от прояснения мозгов: трясся, трясся от страха, прятался, прятался и сам себя загнал в ловушку! Старый дурень!

И он нанял мальчишку со двора, где раньше проживал, чтобы дежурил и высматривал прохожих или чужаков, интересующихся им, старым евреем Ароном. Объяснил, что надо, как следить, что спрашивать. Сунул пацану рубль для начала. Огромные деньги для мальца! Сам Арон в его годы даже у Покровов[36] столько не зарабатывал! Смышленый не по годам пацан тут же попросил накинуть до трех. В месяц. Это уже целое состояние! Арон тут же вменил ему в обязанности поглядывать за его квартирой. Дорого, но куда денешься от этих молодых мошенников! Арон щелкнул рыжего «зяблика» по носу длинным тонким пальцем, и на том сошлись.

По времени Арон чуял – его уже давненько должны были разыскивать. Другое дело – у него сообщить этим людям ничего положительного не было, наоборот, только печальное и трагическое насчет Левика. Он и сам не прочь был никогда не встречаться и не искать встречи. Но с этими людьми так нельзя. Вроде с виду, конечно, интеллигентный и культурный народ, но попробуй обидь или не сдержи слова – и верный нож в спину. Как с Левиком. Но с ним, конечно, другое дело. Хотя какая разница? Смерть – о ней только в гробу и не думаешь.

«Нет, Мизонбах еще поживет, – размышлял старый Арон. – Еще рано. Виолетта Карловна вон шевелиться начала и каждое утро будто наводит на него лорнет, тревожно спрашивая: “Как там наш молодец, досточтимый Арон Соломонович? Как настроение? Как спалось?” И соперница, ее соседка Лизавета, наливая ему чаю с молоком в зеленую чашку, подкладывала, лукаво щурясь, уже три кусочка сахара, а не один, как на первых порах… Так что еще рано старого Арона списывать со счетов!..»

«Зяблик» тоже прилежно отрабатывает оттяпанные деньги, докладывает каждый вечер о всех событиях во дворе. Арон Соломонович требует от него подробностей, въедлив до мелочей. Для него каждый пустяк, каждая деталька – важный знак.

И вот «зяблик», наконец, принес весть. С ним желают встретиться.

Арон Соломонович внимательно выслушал мальчишку, проверил только ему одному памятными вопросами и впал в полное уныние и тревогу. Ему назначал встречу не тот человек, которого он знал и ждал.

Ловушка?

Его было кому ловить. И все-таки он пойдет на встречу! Выбора нет. Но он не загнанная дичь! Старый Арон знал, как поступить. Он загодя, с вечера останется ночевать в своей старой квартире! Он подготовится ко встрече неизвестных гостей! Пусть сунутся!

Арон Соломонович извинился перед женщинами, поблагодарил за приют, за ласку, сославшись на неотложные заботы. Попросил любезную Виолетту Карловну, чтобы послезавтра наутро, если сам не явится, послала Лизавету навестить его, проведать и помочь по хозяйству – дела могут появиться. А у него, кроме них, теперь на этой грешной земле никого нет. И распрощался, расцеловавшись с обеими. Те всполошились – что так помпезно и надолго ли? Он с грустью улыбнулся – как Бог даст.

Добравшись к себе, весь день тщательно готовился ко встрече. Даже редкую мебель в комнате расставил по-иному, поднатужившись: в центре и напротив двери – кресло для себя, перед креслом стул – для гостя. У кресла незамеченным для первого взгляда пристроил себе одноствольное ружье. Другого не имел. Да и это неизвестно по какой причине сохранилось. От него раритетом больше веяло, нежели огнестрельным оружием. Но оно годилось для одного выстрела. Второго или не понадобится, или не позволят произвести…

Потом начал искать, чем прикрыть приклад ружья, тот выпирал. Придумал – с книжкой сядет. Лампу пристроил так, чтобы свет на стул, гостю в глаза падал. Пусть слепит. А самому в тени оставаться. Из книжек лучших, как ни лазил, не нашел ничего, кроме толстого «Справочника практического врача» за пятьдесят пятый год и еще толще – «Кулинарии», тоже почти тридцатилетней давности. Вспомнил свою заботливую хлопотушку Фаню, чуть слезы на глаза не навернулись, выбрал «Кулинарию», начал пристраивать ее к креслу, не получалось – тяжела. С таким объемным томом в одной руке другой ружья не только не вскинуть быстро, но и не поднять. В сердцах книжку выбросил. Задумался раздосадованный, в кресле пригрелся и заснул.

Так всю ночь с открытой настежь дверью и проспал беспечно. Ничего не приснилось даже. Открыл глаза оттого, что лучик солнца, пробравшись в окошко, совсем уж разыгрался на его лице. Нос защекотало, он чихнул и вздрогнул. Кошку разбудил, свернувшуюся на коленях. С полгода как приблудилась, так без имени и жила. Мыкалась, видно, без него, пока он у Виолетты Карловны прятался, прохлаждался. А пришел, голодная у хозяина на коленях успокоилась. Он поднялся ее кормить, споткнулся о толстый том «Кулинарии» на полу, увидел напротив стул, обернулся на ружье и только сейчас, все вспомнив, по-настоящему перепугался. Сколько времени-то? Встреча назначена на ранний час!

Часы показывали восемь утра. У него еще было время. Арон остановил взгляд на книжке, валявшейся на полу. Поморщился. Схватил полотенце, попавшееся под руку. Откуда оно здесь? Что он с ним делал? Перевязал голову под самый подбородок с затылка. Больше ничего не придумал. Пусть гадает, будто у него зуб болит! А хвоста полотенца хватило, чтобы сверху прикрыть приклад ружья. Нелепо? Смешно? Лучше смешно, чем потом жалеть. Внимание гостя на первых порах отвлечет эта чудаковатая повязка. А первые минуты для встречи незнакомых людей самые ответственные. Он, старый Арон, в этом не сомневался.

И затих в кресле, успокоился после всех приготовлений и маленьких хитростей. Больше времени не оставалось. Будь что будет!

Гость не опоздал. Заскрипели под ногами доски иссохшего старого пола, подняла голову кошка, снова взобравшаяся на колени к хозяину.

– Здравствуйте! – вошел в комнату гость. – Извините, что я так… Не пугайтесь.

Он коснулся своей головы, на которой до самого рта прятала лицо черная шапочка с дырами для глаз. Арона, перепугавшегося поначалу, удивил дорогой черный костюм на незнакомце. В элегантности тому нельзя отказать.

– Присаживайтесь, – ничего другого не нашел вымолвить Арон Соломонович, придя в себя и позабыв про все.

– Ружье-то не понадобится, – не садясь, незнакомец зашел за спину Мизонбаха, выхватил из-под кресла одностволку, полюбовался, переломил, вынул патрон и аккуратно убрал все на кровать.

– Древнее у вас оружие, – он оглядел комнату, сел на стул, закинул ногу на ногу. – Но красивое. И мебель под стать. Царских времен?

– Жены приданое. Фаня у меня, знаете ли…

– Из дворян?

– Что вы? Наши, советские времена…

– Да…

– Вы читали?..

– Слышал.

– Уж и не верится, что все это было…

– А мы с вами видимся впервые.

– Да, да, впервые… Ваш коллега… э-э-э… Который передал мне…

– Он болен. Мне, так сказать, поручено…

– А у нас ведь горе, – Арон Соломонович опередил, уловив замешательство гостя. – Левик наш от нас ушел…

– Левик?

– Да, да, – закивал головой старый Арон.

– Жучок?

– Мой племянник.

– Как? А мы ждем – не дождемся! По договоренности все сроки прошли. Что произошло? Под машину угодил?

– Убили.

– Как!

– Кошмарное убийство, – покачал головой Арон Соломонович. – А разве в газетах не читали?

– Что? Какие газеты?

– Да-да, вы правы. Какие газеты… Схоронил я Левика. Льва Гольдбермана! И кто бы слезу уронил на кладбище! Никого. Один я. Старый немощный еврей.

– Примите мои соболезнования.

– Благодарю вас.

– Но что же случилось? Кто?

– Я вам сейчас все расскажу. Все, что знаю. Но кто мне расскажет всю правду? Я был в экспертизе. Им не до меня. Им не до наших бед! У них нет своих детей! Черствый народ! Простите меня, какой там грубый, невежественный, бессердечный персонал! Они врачи? Скажите мне? Вот вы, вы знаете. Скажите мне, разве так можно?

– Кто его убил?

Арон Соломонович выговорился, выпалил все, что в нем накопилось за время, прошедшее со смерти Левика, потом поднял глаза на гостя, не понимая его.

– Вы меня спрашиваете?

– Извините.

– Насчет ваших вещей… ценностей… не беспокойтесь, – вспомнил Арон. – Все в целости и сохранности. Только желающих приобрести не оказалось. Слишком дорогие предметы. Но Левик успел мне все передать. Принес сам. До того… как они его убили.

Арон Соломонович сунулся в кресло под собой, извлек сверток, развернул, протянул гостю величественный нательный крест на золотой цепи.

– Все тут. Он успел.

– Как же случилось? – незнакомец принял крест, не разглядывая, завернул, сунул сверток во внутренний карман костюма. – Как случилось? – повторил гость нетерпеливо.

– Кто же мне это расскажет? – Арон горько вздохнул. – Левика нет. Жил он один, вы знаете. А следователю не до нас. Я ведь, оказывается, даже не родственник Левику. Это ж надо подумать! Я, родной дядя!

– Что вам известно? – перебил незнакомец.

– Что мне может быть известно…

– Ну как же? Вы там были. Хоронили. Что народ говорил?

– Вы думаете, народ знает больше, чем старый Арон?

– И все же?

Хозяин поведал все, что слышал, видел и о чем догадывался.

– Одно, согласитесь со мной, ясно как белый день, – тяжко вздохнул он, завершая свою историю, – убийцы хорошо знали, где жил племянник, знали про эту драгоценность, которую вы нам доверили с Левиком. И следили за ним. Он мне рассказывал.

– Следили?

– Да. Когда Левик должен был показать этот предмет, – Арон кивнул на внутренний карман и даже пальчиком ткнул для пущей верности в костюм гостя, – этот предмет, кхе, кхе! Показать покупателю… он в магазин забежал. Так, по глупости. За табаком. Бог надоумил. Рыжий от него-то и шарахнулся.

– Рыжий?

– С коронкой на зубах.

– Фикса?

– Из желтого металла. Левик так перепугался, что позабыл, куда спешил. Бежать бросился.

– Значит, следили за ним?

– Левик боялся спать. А я, старый дурень, ему таблетки посоветовал. От бессонницы…

– Кто же следил?

– Ну что вы в самом деле? Конечно, не органы. Эти же… убийцы!

– Да! – незнакомец схватился за голову, забывшись, едва не сорвал с себя шапочку.

– Запарились? – тоже забывшись, посочувствовал Арон Соломонович, но спохватился и испугался.

– Мне пора уходить, – качнул головой гость. – И еще. Чуть не забыл. Мои товарищи сдавали вам не только этот предмет. Там было еще и ожерелье. Где оно?

– Левик не виноват! – выпалил Арон и не сдержался, заплакал. – Он заплатил за ожерелье своей молодой жизнью! Может быть?.. Конечно! Его из-за этого так жестоко били. Я видел его лицо! Если бы вам привелось! На теле, не только на его лице, не было живого места! Они мучили его! А что он мог сделать? Бедный мальчик! Он совершенно не развит физически. Что он мог?

– Ожерелье украли убийцы?

– Нет! Нет! Левик его защитил!

– Что?

– Левик спас его. Ради вас.

– Тогда где оно?

– Его забрали органы. Нашли в тайнике. Под окном. Когда обыскивали комнату с трупом. Бедный Левик!

– Ладно, отец. Крепись, – поднялся незнакомец. – Я скажу своим. У нас нет претензий.

– Что же будет? Я был в милиции. В прокуратуре. Они молчат. Но я знаю, они никого не найдут. Не первый раз. Как я несчастлив!

– Я их сам найду!

И гость ушел, лишь заскрипели под его тяжелыми ногами половицы.

Райские яблочки

– Можно к вам? – опоздавший, не дожидаясь ответа, слегка подтолкнул Ковшова, прижал ему коленки и, протиснувшись, плюхнулся, успокоился рядом в красном кресле второго ряда.

– Сергеич! Там только для кандидатов и членов райкома! – шепнул кто-то сзади опоздавшему, но тот отмахнулся и спросил Ковшова:

– Давно начали?

– Минут семь назад.

– Застряли по дороге. Грязища – ноги не вытащить, не то чтобы машине проехать. Дождь поливает как из ведра. И не лето совсем, похоже, осень началась. А до осени еще…

Все это он выговорил неторопливо, не суетясь, удобнее устраиваясь в кресле, потом завертел журнал «Огонек» в руках, футляр с очками вынул, совсем не обращая внимания на президиум и докладчика на трибуне.

– Как пес промок! Говорила мне Серафима Макаровна – возьми зонт; опять она права, а я в воде весь.

Кто такая Серафима, Ковшов услышать не успел, так как опоздавший тряхнул богатой густыми волосами головой и обдал его и рядом сидящих мелкими влажными брызгами, чем вызвал тихий смех и легкий гвалт. Докладчик смутился и споткнулся, а в президиуме поднялся энергичного вида молодец, грозно оглядел зал, метнул молнию в их сторону и назидательно бросил:

– Неронов! Борис Сергеевич! Мало что опоздали, вы еще мешаете работать активу. Не за этим мы вас собрали.

– Схватил! Досталось! Успел! – понесся к опоздавшему сочувствующий шепот из ближних рядов. – Готовься, Сергеич! Отчитываться подымут.

Неронов, не обращая особого внимания на замечание со сцены, подмигивая, кивал соседям, здороваясь со знакомыми. Наткнувшись на изучающий взгляд Ковшова, открыл перед собой на коленях «Огонек» и затих. Как белая ворона, этот деревенский франт выделялся среди присутствующих: секретарей партийных организаций, председателей колхозов, директоров совхозов – партхозактива. Все сплошь в темном, в резиновых, кирзовых, кожаных сапогах. Этот, как гость с Кавказа, весь светлый, в легкомысленном молочного цвета костюмчике, при белой, распахнутой на груди, рубахе без галстука. Особенно бросались в глаза желтые импортные штиблеты с мелкими дырочками; Ковшов как-то сразу зауважал соседа и проникся к нему симпатией – отважиться на эту фантазию в такую погоду мог исключительный мужик, не испугавшийся не только ненастья, но и грозной Серафимы.

– Хайсы нет, что ли? – толкнул между тем его локтем сосед и сунул леденец в пестрой обертке.

– Хайсы? – переспросил Ковшов, не взяв конфетку.

– Нет Имангалиевича, – ответил сзади важный толстяк и протянул руку за леденцом. – Позже будет. Подъедет к самому главному, когда разборки начнутся. Говорят, Боронин вызвал.

– Опять?

– Снова. Тебе в прошлый раз не досталось?

– А я отдыхал.

– Ты все успеваешь, Сергеич. И как тебе удается? Лето в разгаре, уборка, а ты в отпуске?

– Уметь надо. Мудрое руководство.

– У тебя Денисов есть. За его спиной хоть совсем не работай…

– У меня почки, Василий Иванович. Забыл? И легкие. Вон, курить запретили, как дите малое, леденцами снабдила Серафима, – пожаловался сосед. – Нахлебался воды в Ессентуках.

– Ты что же, Серафиму с собой брал? – толстяк хмыкнул. – Со своим самоваром?..

– Осточертели эти сульфаты – фосфаты! Все – водочку, а она мне леденцов. Сюда вон привез, остались, угощайтесь, – сосед протянул назад горсть конфет.

За конфетами потянулось несколько рук.

Из президиума на них зашикали, молодец, который один раз уже вставал по их души, демонстративно отвернулся, будто не замечая.

Сосед на минуту затих, углубился в «Огонек», но терпения его на большее не хватило, и он, забывшись, снова сунул леденец Ковшову. Тот покачал головой.

– Вы наш новый прокурор?

Ковшов кивнул.

– Как это вам удалось Козлина ущучить?

– Что?

– Инструктора райкома?

Ковшов внимательно вгляделся в соседа, не таким уж легкомысленным тот оказался.

Про случившееся на рыбацкой тоне его еще не расспрашивал никто, даже Поспелов помалкивал, хотя чувствовалось – уже доложили, «как прокурор поймал жуликов». Вызывали Ковшова и в прокуратуру области, но сам Сугарлиев молчал, будто ничего не произошло. И Ковшов ждал его вопросов и вызова в райком.

– Я – Неронов, директор областной автобазы. Будем знакомы, – сосед протянул руку. – А кресло я занял свое. Заметили? Никто сюда не садится. Знают. Я всегда с краю сижу. Быстрее убежать можно, как заканчиваются такие посиделки.

Ковшов пожал плечами.

– А вы сели в кресло нашего авторитета, – Неронов ткнул назад пальцем, в того, с кем все время болтал. – Василий Иванович Митин. Председатель самого могучего колхоза в районе. Познакомить?

– Спасибо. Потом. Давайте все-таки послушаем.

– А чего слушать-то?

– Доклад.

– Они у них один к одному.

– Тебе бы наши заботы, Сергеич, – вмешался в их тихий разговор председатель колхоза, место которого занял Ковшов.

– А чего?

– Твои орлы километры на колеса мотают, а у нас – то надои, то заморозки.

– Хочешь анекдот, Василий Иванович?

– Опять про нас?

– Новый!

– Давай, – огорчился тот. – Не привыкать. Над нами, крестьянами, кто только не смеется.

– Ладно, не прибедняйся. Грудь-то в орденах!

– Их бы на мясо сменять да на молоко. А железками этими только греметь да ворон пугать. Что с анекдотом-то?

– По анекдоту соскучился? Ну, слушай, – хмыкнул Неронов. – Заседание идет. Председатель колхоза, вроде тебя, весь в медалях, ведет правление. Вопрос один – фанеру наконец привезли. Всем надо, а фанеры – машина одна. Встает зоотехник: мне дай, председатель! Коровы в дерьме по колено стоят. Крыш нет в коровниках. Встает ветврач: дай мне! Телята под открытым небом. Замерзнут зимой. Птичница орет: куры дохнут! Без навеса не несутся! Задумался отец, а парторг ему подсказывает: Семеныч, отдай фанеру в стройцех. Сделаем из нее аэроплан и улетим из этого колхоза к едрене матери!

Сзади и поблизости прыснули смехом, докладчик начал заикаться, замирать в паузах, молодец в президиуме дернулся и, сурово взглянув в зал, схватился за карандаш стучать, но остановился. Из-за занавеси на сцене к президиуму вышел кривоногий и низенький, с сединой в голове крепыш и, переваливаясь с ноги на ногу, заковылял к столу.

– Сугарлиев! – притих зал, все уставились на первого секретаря райкома.

Докладчик совсем замолчал, дожидался, что ему прикажут. Молодец поднялся, пропустил к столу президиума первого секретаря, тот тяжело сел, спросил что-то у рядом потеснившегося председателя райисполкома Котина. Тот ритмично закивал, отвечая. Первый начал задавать ему еще не слышные залу вопросы, председатель смутился, полез в папку доставать бумаги, тыкал в них пальцем, показывал. Первый, рассуждая, дергался головой из стороны в сторону, зло и настырно. Немая сцена длилась минут десять. Зал молчал, казалось, смолкли и мухи.

– Ты садись, Виктор, – наконец, потянул молодого на стул Сугарлиев, начал спрашивать и его, тот тоже ткнулся в свою папку с бумагами, видимо, в поисках ответа.

– Это кто? – поинтересовался Ковшов у Неронова.

– Председатель исполкома…

– Знаю. Другой?

– А, этот, молодой? Второй. По промышленности. Турченок.

– Понятно.

– Ты тоже садись, Павел Никитич, – махнул рукой Сугарлиев докладчику и тяжело оглядел зал. – Чего нам доклады разводить?

По залу пополз легкий гул голосов.

– Тихо, тихо, – опять махнул рукой Сугарлиев. – Работать надо. А мы митингуем. Вишь ты! Маяки нашлись! Протрубили на всю область! На миллион замахнулись! А сами в кусты?

Зал напрягся весь, как одно живое существо, смолк, ждал.

– Павел Никитич! – махнул первый в зал докладчику, который успел присесть, но тут же вскочил на зов. – Ты чем тут хвастал?

– Я не хвастал, Хайса Имангалиевич, – побелел в лице грозный высокий дядька. – Докладывал последние сводки по уборке овощей.

– Ну? И чего мы насобирали?

– Похвалиться, прямо сказать, нечем, – понурился тот.

– Нечем? Позор! – обрушился в крике, завозмущался первый. – На всю область мы в хвосте! Забыли, как трубили? Какие социалистические обязательства брали? За миллион овощей агитировали! Кто выступил с почином? Наш район. А ведь, если наш район обязательства не выполнит, всей области миллиона не видать! Наш район самый!.. Да что я вам талдычу! Лучше меня знаете. Я Леониду Александровичу сам что обещал?.. А где наши помидоры? Где овощи? У нас, Андрей Иванович, и конь не валялся!

Сугарлиев повернулся к Котину, посмотрел на него так, как будто впервые увидел, покачал головой.