Коварство, или Тайна дома с мезонином Колочкова Вера
– Вот скажи, ну как это могло произойти, как? Неужели тот профессор-светило мог ошибиться? Он же меня всю вдоль и поперек обследовал, он же точный и окончательный приговор-диагноз свой вынес! Леня! Ну как же это… Он же так уверенно тогда сказал: детей не будет… И мне, и мужу сказал… Неужели он ошибся, Лень? Ну как же это?!
– Да какая теперь тебе разница, Тинка, что да как… Главное, ребенок у нас с тобой будет! Радость-то какая, Тинка! А насчет твоего профессора я тебе вот что отвечу: не мог он, конечно же, ошибиться. Скорее всего, что не мог.
– Ну так… А как же тогда?
– А вот так! Просто природа взяла и распорядилась твоим организмом по-своему – подарок такой тебе сделала. Митеньке, племяннику своему, спасибо за него скажи…
– Почему Митеньке?
– А потому! Ты ж его на руки в каком возрасте приняла?
– Так сразу почти. Света пришла с ним из роддома, а через две недели в больницу попала…
– Ну вот! Получается, что практически год целый ты его с рук не спускала? Кормила-поила-нянчила… А главное – любила по-матерински, по-настоящему! А природа-матушка – она что? Она и сама обманываться в таких случаях рада! Взяла да и включила твой организм на настоящее материнство! Ты, Тинка, его, материнство это, заочно, считай, заслужила, потому и организм твой на Митеньку так вот среагировал… Да не пялься ты на меня так, никакого здесь чуда нет! Так бывает иногда. Редко, но бывает. Человеческую природу, ее в рамки грубо-медицинские вообще вогнать нельзя. Она сама свои законы диктует. Вот и тебе продиктовала…
– Ой, Ленька… Неужели это правда? Ой, счастье какое…
– Конечно, счастье! Надеюсь, сейчас-то ты меня домой уже не погонишь? Ребенок ведь у нас будет! И я, как честный благородный мужик, просто обязан теперь на тебе жениться… Пойду я, вещи соберу, ладно, Тин? Или не надо вещи? Или Полинке все оставить? Хотя зачем ей мои носки, пиджаки, галстуки…
– Леня! Остановись! – властно окликнула его Тина. – Никуда ты от жены своей не уйдешь, понял? И вообще – не забыл ли ты, что у тебя уже есть ребенок? Вот и расти его, ему тоже отец нужен! А я как-нибудь сама… Я… Спасибо тебе за все, Ленечка…
– То есть как это сама? Ты что, Тинка? Я ведь уже не могу по-другому… Да я живу в последнее время только тобой! Меня сюда, в твой дом, как магнитом тянет. Знаешь, вот сидел бы и смотрел на тебя целыми днями. И даже на работу бы не ходил. Ну как, как я без тебя? Не гони меня, Тинка… Или ты из-за Полинки так решила? Добродетель свою поранить боишься, да?
– Лень, не надо! При чем тут добродетель?.. И Полинка тут ни при чем. Просто так надо. Не могу по-другому. Не обижайся. Ну, пожалуйста… Уходи, Леня. Я и правда хочу побыть одна…
– Значит, мы к этому разговору еще вернемся?
– Нет, Лень, не вернемся. Не будем мы с тобой вместе жить. Нельзя. Обман это.
– Не любишь меня, значит?
– Нет, Лень, не люблю. Прости. Ты добрый, ты замечательный, ты спас меня, но все равно – прости…
– Ладно, Тин… Но ребенка-то я имею право признать?
– Да, конечно. Как захочешь…
Конечно, жестокость свою по отношению к Лениным чувствам Тина с трудом вынесла. Получилось, что всех она обманула – и Леню, и Полинку. Но ведь не ангел же она с крылышками, в конце концов! Просто человек, просто женщина. Женщина, радующаяся предстоящему своему подарку судьбы – материнству…
А через три месяца привезли Тине из Устинова и Митеньку. Не справились молодой папаша с юной мачехой с капризным малышом, решили обратно тетке отдать на воспитание. Тем более и она этому страшно рада была. Митенька вцепился ей в шею намертво и не оторвал своей белой головки от Тининого плеча до тех пор, пока Алеша с заплаканной виноватой Варей не скрылись за калиткой. Потом только отстранился чуть, заглянул счастливо-хитро Тине в глаза и протянул радостно: «Ма-а-а-ма…»
Так и осталась Тина жить в белореченском доме – без мужа, зато при двоих детках.
Анютка ей досталась довольно легко – и беременность свою она выносила без осложнений, и роды прошли по всем акушерским законам-правилам как по маслу. Уже на третий день из роддома домой выпросилась – душа не стерпела. Митеньку-то пришлось на это время к соседке тете Тане пристраивать. Леня хотел к себе его забрать, конечно, да она не дала. Чего зря Полинке душу травить? И так она перед ней виноватая оказалась, что слова своего не сдержала…
Потом трудно пришлось, конечно. Какая там у учительницы сельской зарплата – слезы одни. Только успевай поворачивайся по хозяйству, чтоб двоих детей накормить, одеть, обуть. Леня, конечно, очень помогал. Да и Полинка из-за Анютки на Тину обиды, как выяснилось, не держала и даже пыталась привечать девчонку совсем по-родственному. Хотя от Тины все равно старалась держаться подальше. Все боялась – чего люди скажут… А вот Алеша сыном не интересовался почти. В Устинове у него в свое время жизнь не заладилась, уехал он оттуда в другой город да к другой женщине, оставив Варю с трехлетним сынишкой на руках. А потом и с той развелся, и снова женился… В общем, не до Митеньки Алеше было. Да и Тина не жаловалась – бог с ним, с братцем, был бы жив да здоров. И некогда ей было особо на жалобное нытье исходить, работа да домашнее хозяйство все время отнимали.
Учительница из нее получилась, по общепринятым меркам, наверное, так себе. Слишком уж доброй да покладистой она детям казалась, заботами об особом учительском авторитете себя не обременяла, палочной дисциплины на уроках не устраивала. Уроки ее вообще больше на диспуты походили, на которых она была лицом по счету десятым – стояла обычно в сторонке у окна, наблюдала за ребячьими жестами, мимикой, нескладным порой выражением мыслей. Но – мыслей же! Главное, Тина считала, чтоб она в голове у ребенка появилась, мысль эта. Чтоб своя, собственная была, а не из учебника зазубренная. Потому что литература – это вам не математика с физикой, где без зубрежки формул не обойдешься. Литература – она вольности мысли требует, и вкуса к хорошему слову, и право выбора для себя этого самого слова. Ну что сделаешь, например, если человеку писатель Горький не нравится? Не его это писатель, и все тут. А вот писатель, например, Набоков нравится. И слава богу, что со вкусом своим к тексту человек определился. Нашел свою волну. Никто ж не может никому творчества писательского навязать. Права не имеет. Потому как можно со школьных лет так его «навязать», что человек в последующей своей жизни вообще ни одного классика в руки не возьмет…
Правда, Тина замечала с огромным сожалением, что пылкость юношеская из года в год на ее уроках-диспутах все больше угасала наперекор наступающему вплотную демократическому вроде бы времени. Вот же грустный какой парадокс! Говорить можно уже все, а разговора не получается. Вместо умного задора в глазах одно только тоскливо-насмешливое ерничество да туповато-нагловатое равнодушие. И презрение. Презрение ко всему: к месту, где живешь, к учителю, вложившему в тебя душу, к родителям, месяцами не получающим зарплату… Иногда Тине становилось просто страшно смотреть в эти детские глаза. Больно и страшно. Но мысли эти и страхи она от себя гнала, потому как искренне полагала, что нет у нее на эти страхи никакого учительского права. Нет, и все. А есть только святая обязанность в отношении того самого, сто раз уже осмеянного разумного-доброго-вечного, которое ни один общественный строй, пусть самый распоследний демократический, отменить не в состоянии. И потому сохраняла, как могла, учительскую свою бодрость ритма. И слава богу, была она на этом пути не одинока. Героическом, можно сказать, пути. Ну да, а как вы хотите? Попробуйте сохраните-ка ее, эту бодрость ритма и духа, наблюдая, как почти по-некрасовски нищает родное, богато-красивое некогда село! Когда окна добротных прежде домов-крестовиков смотрят в твою душу пустыми, разоренными глазницами окон, когда некрасовское «…с крыш солома скормлена скоту» предстает взору воочию, когда «обтерханный мужик», его же, некрасовский, персонаж, может запросто взять и встретиться вам на улице или даже прийти, например, на школьное родительское собрание…
И в самом деле, уважаемый городской и относительно рафинированный житель, вглядись когда-нибудь – просто так, интереса ради! – в эти святые лики сельских учительниц, в эту их огрубелость, идущую от буйных весенних и дождливых осенних ветров, в эти их давно для города немодные наряды и прически, в эту совсем не стильную и не мадамскую, а очень даже по-деревенски осанистую твердость тела, в эту уверенную и в то же время будто извиняющуюся за свой деревенский почти вид улыбку… А главное – в глаза их посмотри повнимательнее, уважаемый городской и изысканный, рафинированный житель! Посмотри – не пожалеешь! Ты в этих глазах увидишь не только отлично-добросовестное знание школьного предмета – это само собой, разумеется. Ты в этих глазах увидишь такое, чему стоит до земли поклониться: и настоящую, искреннюю любовь к детям, и горькую любовь к родному порушенному месту, и преданную любовь к жизни, какой бы трудной и многострадальной она ни была, и подвижнически-святую любовь к нашей русской культуре, и личную за все это ответственность, если хотите. А главное, увидишь вот это – ту самую бодрость ритма и духа, которой так не хватает тебе, о рафинированный и изысканный городской житель. Ведь правда не хватает? Чего уж греха таить…
Хотя Тина, будучи той самой сельской школьной учительницей, к героической армии этих женщин себя вовсе не причисляла, потому как оказалась в их рядах несколько поневоле. Может, потому и страх от вокруг происходящего на нее чаще других нападал, и даже, стыдно признаться, тоска иногда приходила… Слава богу, было у нее от этой тоски свое собственное, замечательное лекарство: можно всегда взять в руки чеховский томик и уйти с головой в его мудро-смешливый текст, напитать душу его достоинством, а самое главное – будто так вот с Антоном своим поговорить. Представлялось ей, что он, любимый ее Антон Павлович Званцев, тоже читает сейчас эти самые строчки, и так вот невзначай встречаются они иногда душами. Не любила Тина только чеховского «Дома с мезонином» – перелистывала быстро страницы, будто боялась, что выскочит из них сейчас живая Мисюсь… Бедная чеховская героиня, настоящая милая Мисюсь, тебе-то за что такое наказание от Тины досталось?
Тем не менее все шло и шло своим чередом, и чередом вовсе для Тины неплохим, как она сама искренне полагала. Потому что жили они маленьким своим семейством замечательно. Несмотря на все материальные трудности – куда от них денешься? А раз никуда не денешься, то лучше обойтись без истерики по поводу этих самых трудностей да нехватки пресловутых материальных благ. В общем, весело жили. И весело же старались кусок получше за столом друг другу подсунуть – Тина для Митеньки, Митенька для Анютки, а Анютка, конечно же, тут же пыталась переправить его обратно в тарелку милой матушке… Так незаметно и годы прошли, и Митенька с Анюткой выросли. Крепенькими выросли, статными, сильными да умно-спокойно устроенными. Митя женился, вместе с тестем новый дом себе поставил. Хороший такой дом, разумно на высоком берегу реки расположившийся. Все старался, чтоб с крыльца знакомый белый берег полностью глазам открывался. И жену себе хорошую нашел, рыжую конопушку Маринку, бывшую Тинину ученицу. Из тех, у которых глаза на уроках литературы мыслью все-таки загорались. И еще какой мыслью! Однажды Маринка, Тина помнит, написала такой замечательный реферат, который взял да и занял первое место на областном конкурсе! И тему сама придумала – образ писательницы Татьяны Толстой, живущий в ее прозе, сопоставила с образом той же самой Татьяны Толстой как телеведущей «Школы злословия»… Каково? Прям точно по Бахтину… Это ж надо! Самой бы Тине такое и в голову не пришло. Очень умная девочка. Хотя сама Маринка твердит, что на Тининых уроках так вот думать-сопоставлять научилась. Что ж, хорошо, если так. Значит, благословенна и дальше будет учительская эта бодрость ритма и духа – Маринка-то после школы не куда-нибудь, а в педагогический институт поступила. Правда, на заочный теперь пришлось перевестись по причине грядущего в молодой семье прибавления. Сказали, мальчик будет. Надо бы их попросить, чтоб назвали малыша Антоном…
– Как думаешь, Анют? Ничего, что я их об этом попрошу? Или они уже придумали другое имя? – обратилась Тина к задумавшейся над ее рассказом дочери.
– Да нормально, мам. Попроси, конечно. По-моему, они только рады будут. Митька – тот вообще тебе в рот смотрит, каждое слово твое ловит. Ты ж для него с детства не только родительница, но и авторитет непререкаемый. Слушай, мам, а мне вот сейчас что вдруг в голову пришло… Знаешь, а Митька ведь никогда даже в твоем материнстве и не усомнился… Хоть и знал, что ты не мать ему, а тетка… А я? Ты помнишь, как я с тобой спорила все время?
– А как же? Помню, конечно. И умница, что спорила, что в себе не держала.
– Да нет, это ты у меня умница… – задумчиво проговорила Анюта, благодарно взглянув на мать. – С другими-то детьми, знаешь, родители споров особо не заводили. Приказы-указания давали, и все. А ты… Ты все наоборот… Только сейчас я поняла, мамочка, какая ж ты у меня умница…
– Да ну, скажешь тоже. Налей-ка мне лучше еще кофейку! Может, взбодрюсь хоть, а то Митенька придет, меня испугается…
Да уж, что и говорить – с Митей хлопот особых у Тины никогда не было. А вот Анютка росла неспокойно. Что называется – оторви да брось. Характерец у девчонки тот еще проклюнулся – так порой свое мнение отстаивала, что и до школьных драк дело доходило. Тина ее никогда не наказывала. Просто уважала да понимать старалась. А уж насчет поспорить о чем – тут уж им, матери да дочери, и действительно не мешайте никто…
– Мам! Ну нельзя, нельзя так жить, всем и во всем уступая! Ты что! Надо же стоять за свое горой, уметь всего самой добиваться! Иначе растопчут ведь! – горячилась, будучи еще семиклассницей, Анютка, сидя перед матерью за столом и прижимая медный пятак к разрастающемуся под глазом сиреневому фонарю, результату возникшей стихийно школьной потасовки. – И я буду сама всего добиваться, хоть и кулаками! И не дам себя в обиду!
– Ну да… Добиваться, конечно, надо… – тихо кивала ей в ответ Тина. – А ты посмотри, дочка, ты вдумайся в смысл этого глагола – «добиваться»… Он же происходит от глагола «добивать»…
– Ну и что? И пусть происходит!
– А тебе так обязательно нужно добивать кого-то, чтоб что-то получить? Ну, допустим, добила. Допустим, получила. А дальше-то что? За этим для себя полученным всегда будет тянуться хвостом то самое «добитое», и никуда ты от него не денешься…
– А по-твоему, значит, надо всем и всегда уступать? Быть слабохарактерной лучше, да?
– Хм… А по-твоему, сила характера заключается в том, чтоб не уступать?
– Ну да…
– Нет, Анютка. Не права ты. Согласись, что не уступить – это гораздо проще. Правда? А вот уступить – это гораздо сложнее. Во все времена почиталось за истину, что войны развязывают слабохарактерные и трусливые, а вот урегулировать конфликт миром удается только сильным и смелым. Всегда проще в войну ввязаться, чем мудро отойти в сторону. Всегда проще отобрать, чем отдать. Так что характер у отдающего сильнее, получается, чем у берущего…
– Мам, ну сейчас уже время другое, понимаешь? Жестокое очень! Сейчас будешь вот так рассуждать – на обочине жизни останешься!
– А я согласна быть на обочине, Анют. Я выбираю эту обочину, зато отказываюсь от драки. В драке, понимаешь ли, суть человеческая истончается, а он этого и не замечает… Каждый выбирает для себя свой путь, дочка. Осознанно выбирает. А не бьется в общей драке жестоко непонятно за что. И вообще, нормальный человек никогда не станет дракой отстаивать свою жизненную позицию. Он просто себе ее оставит. А вот человек-невежа будет драться до последнего, совершенно искренне при этом полагая, что его позиция является исключительно правильной. И в драке этой он бывает до абсолютности жесток.
– Да куда ж от нее денешься-то, мам, от жестокости этой? Ты прямо как с луны свалилась, ей-богу! Неужели ты не знаешь, что в нашей школе творится? Ведь та же дедовщина…
– Знаю, Анют. Знаю и вижу. А только знаешь, почему она живет в людях, жестокость эта? Потому что они ее за данность приняли! Убедили себя, что, мол, время такое, что жестокость для этого времени – норма… А я не хочу! Я не хочу принимать ее за норму жизни! И потому я предпочту не воевать, предпочту обочину. Или поддержу того, кто тоже осознанно эту обочину выбрал. Хоть как. Хоть словом, хоть делом…
– Мам, да ты просто Чехова своего начиталась, вот и рассуждаешь так!
– Как, дочь?
– Наивно, вот как! Кто твоего Чехова сейчас читает-то? Сейчас все только детективы читают да блокбастеры смотрят. А ты – Чехов…
– Да, дочь. Пусть читают. Пусть смотрят. А я все равно буду перечитывать Чехова. И никогда не пожалею об этом! Так уж получилось, что мы с Антоном Палычем в этом вопросе единомышленники. Он тоже не хотел хамство и пошлость своего времени принимать за общепринятую норму, за данность. И я не хочу. И мне очень жаль, что люди разучились его читать.
– Интересно ты рассуждаешь… Это что же получается? Ты собралась жить вне времени, что ли? Надеть розовые очки и не видеть жестокости и прагматизма? Это же чистоплюйская позиция, мамочка! Позиция гордого, выпавшего из окружающего его мира человека. Кругом дерьмо, а я его не вижу? Чехова почитываю? Это же позиция слабого, получается! Слабого, который цепляется за отголоски прошлого…
– Нет. Совсем не слабого. Нельзя назвать слабым человека, который не боится со своей позицией в общепринятой морали исчезнуть. Да, голос его слаб. Порой и не слышен даже. Но сила его как раз в том и состоит, что он имеет внутреннюю смелость не пускать в себя прагматизма и жестокости своего времени. Пусть они будут, раз уж существуют, но только не во мне. Такой вот мой выбор.
– Ага. Слышали. Непротивление злу насилием…
– Может быть. Может быть. Но гораздо сложнее, гораздо труднее не противляться злу насилием, как ты говоришь, чем принимать активное участие в этом зле. А человек ведь, по сути, существо сложное. И думающее. И делающее свой выбор. И неизвестно еще, кто более прав – кто «не противляется» или кто работает кулаками в толпе злобствующих. Ты подумай об этом, дочь. Хорошо?
– Хорошо, мам. Подумаю, – снова трогала осторожно пальцами свой фингал Анютка, пристраивая к нему медный пятак. – Ты, конечно же, не права, но что-то меня зацепило, знаешь… Да, я подумаю, мам…
А через неделю Тина с удивлением обнаружила Анютку лежащей в гамаке, привязанном к тогда еще плодоносящей груше, с томиком Чехова в руках. Дочь так зачиталась, что и не увидела ее, медленно идущую по дорожке от калитки к крыльцу. Пришлось-таки Тине встать на цыпочки да проскользнуть мимо дочери незамеченной…
С тех пор как подменили девчонку. Задумчивая стала такая, изнутри будто сосредоточенная. Тина ей не мешала, с расспросами приставучими не лезла. Видела, что происходит в дочери серьезная работа по взрослению да становлению личности. Нарабатывание внутреннего духовного мира происходит. Своего, собственного. А это и есть, Тина считала, в каждом человеке главная его составляющая – наличие собственного внутреннего мира, поскольку без него вовсе и не жизнь получается, а сплошные маетные разброд-шатания, похожие на Сизифовы попытки закатить свой камень в гору. Спокойна была Тина за дочь. Что бы Анютка ни делала, какие бы разухабисто-бездумные на первый взгляд поступки ни совершала, все равно была спокойна. Знала, что будет она жить в ладу с собой, даже и в трудностях. Хотя и не хотелось ей по-матерински никаких таких для дочери трудностей, чего уж там душою кривить. Да их и не было пока в Анюткиной жизни, этих трудностей, если по большому счету судить. Все у нее складывалось в общем благополучно. Правда, в последнее время слишком уж задумчивой стала дочь, будто решала что-то для себя важное. Но Тина опять же с расспросами к ней не лезла. Знала – захочет, сама скажет…
– Мам, я еще вот о чем с тобой поговорить хотела… – будто уловив непостижимым каким образом быструю Тинину мысль, медленно проговорила Анютка.
Тина вздрогнула, выплыв из далеких своих воспоминаний, подняла прозрачное почти после бессонной ночи лицо к дочери.
– Что, Анют? Говори, я слушаю…
– Мам, тебе первой скажу. Ты знаешь, я ведь еще одного ребенка жду…
– Правда? – обрадовалась Тина, по-детски совсем подскочив на своем стульчике и всплеснув руками. – Ну ты даешь, дочь! Молодец!
– Мам, да вот я и не знаю, молодец ли…
– Ты что, Анют… О чем это ты?
– Ну, как бы тебе это объяснить… В общем, в планы Олега, я так понимаю, второй ребенок совсем не вписывается…
– А в твои? В твои планы он вписывается? В твою душу вписывается?
– Да в мою-то душу он давно вписался. Мало того, он уже и живет там! Я его уже вижу, мам…
– Так зачем тогда произносишь сейчас такие слова страшные? Зачем пугаешь его своими сомнениями? Давай успокой его, ты что! Нельзя так, дочь! Ты только представь на секунду, что я бы в любви к тебе хоть на чуточку усомнилась! Нет-нет, даже и мыслить так нельзя, что ты! Он же сейчас на тонком уровне все чувствует, и мысли твои чувствует! Скажи ему, что любишь и ждешь его…
– Ой, мам! Да знаю я про все это! Я же не о том тебя спрашиваю! Как мне с Олегом-то быть? Сказать ему или нет?
– Сказать, конечно! Это же и его ребенок тоже!
– А если он скажет «нет»?
– Ну что ж… Тогда это будет первым жизненным испытанием для твоего ребенка. Зато ты будешь рядом! И твое «да» должно звучать в таком случае в десять раз для него сильнее и надежнее, чем это отцовское «нет». Разве ты не согласна со мной, дочь?
Глава 8
Ольга, стиснув зубы и схватившись за руль мертвой хваткой, так что побелели костяшки пальцев, разразилась внутри себя настоящим гневным монологом по поводу «всяких козлов», набравших себе дешевых старых машин и с умным теперь видом стоящих в пробках, будто бы они и впрямь причастны к этому узкому мирку благополучных и преуспевающих. Тот факт, что сама она в данный момент находилась за рулем по нынешним меркам тоже дешевой и тоже старой «девятки», ею как-то в расчет не брался. Ну и что? Все равно обидно! Стоило мчаться по ночному шоссе на предельной почти скорости, чтоб застрять на три часа в пробке при въезде в город! С ума мир сошел, ей-богу! Вот раньше, мать рассказывала, никаких таких пробок и в помине не было. Всякий знал свое место – кому к трамваю бежать, кому за свой собственный руль хвататься. А сейчас? Все лезут и лезут как одержимые, чтоб тоже схватиться за этот собственный руль, будь он неладен… Из грязи да и туда же – в князи…
Сама себя Ольга вышедшей «из грязи» тоже ни при каких условиях не считала. Еще чего! Она не кто-нибудь все-таки, она дочь профессора филологии Антона Павловича Званцева… Хотя особо родством таким в наше время гордиться и не приходится – не в чести нынче профессоры, да еще, простите, замшелой какой-то там филологии, – но все ж и за то спасибо, что не дочь она слесаря Семенова. Эх, зря она тогда на своем не настояла – надо было девичью фамилию себе оставить! Не надо было Игорю уступать! Он-то сам всегда родителей своих стеснялся, а ей стесняться нечего. Она Званцева все-таки. А теперь выходит – тоже Семенова… Очень уж щепетильно Игорь тогда к ее желанию отнесся. Оно и понятно – он-то как раз из тех, которые вместе с родителями утром на трамвай из своих панельных пятиэтажек бежали, как перепуганные дихлофосом тараканы. А она, слава богу, с детства в этом вонючем транспорте среди серой толпы не езживала. Мать, она помнит, лихо выруливала по городу сначала на белом «Москвиче», потом в жигулевскую «шестерку» пересела, потом в «девятку». Правда, на этом этапе рост благосостояния их профессорской семьи и закончился, и теперь сама она вынуждена довольствоваться этой старенькой уже «девяткой»… Что делать – позор, конечно. Но ничего! Еще не вечер, господа присяжные заседатели! Она, Ольга Званцева, пусть теперь и слесаря Семенова невестка, еще покажет, на что способна! Дайте срок – и все будет! И машина престижная, и квартира, и дача в приличном месте! Только вот с проблемой жизненно-бытовой побыстрее бы разобраться…
Проблема эта сама собой наплыла на них с Никитой после смерти отца. И называлась эта проблема, по общепринятым моральным меркам, вовсе нехорошо – даже язык не поворачивался проговаривать вслух это название. «Куда девать маму» – вот как эта проблема нехорошо звучала. Нехорошо потому, что мама их сейчас пребывала в совершенно беспомощном состоянии и требовала серьезной заботы и внимания. Требовала-то требовала, да где ж их взять прикажете…
Нет, конечно, в прямом смысле слова сама мама ничего такого от них не хотела, каталась себе по огромному дому в инвалидной коляске и просьбами их не беспокоила. Но от этого проблема все равно ничуть не уменьшалась и требовала, конечно же, разумного к себе подхода. Или рационального, как говорил Игорь. Потому что они с Никитой подошли к решению этого вопроса совсем неправильно, он считал. В самом деле, что ж это за решение такое – сдать две комнаты на первом этаже семье русских беженцев из Казахстана? Ну, понятно, они за мамой старательно ухаживают. Понятно, что за домом следят. Понятно, что сиделку нанимать дороже… И все равно – Игорь, как ни крути, прав! Прав в том, что это бульон из-под яиц получается. Они же с Никиткой наследники все-таки, и должны своим наследством разумно распорядиться! А отсюда уже и вытекает этот проклятый вопрос: куда в этом случае маму девать?.. Сейчас пока ладно, сейчас пока наследство оформляется, то да се… А потом, как ни крути, дом продавать придется. Деньги им с Никиткой позарез нужны. Но вот как с мамой быть? Купить ей маленькую квартиру на окраине? А кто там за ней присмотрит? Придется платить приходящей сиделке? Ну нет, это опять тот же самый пресловутый бульон из-под яиц…
Дернув нервно головой, Ольга вздохнула громко и сердито, и даже чуть с рычанием у нее этот вздох получился, отчего свернувшийся неуклюжим калачиком на заднем сиденье Никита проснулся, поднял вверх над передним сиденьем взлохмаченную голову.
– Что, Оль, приехали? – взглянул он в окно, моргая спросонья совсем по-детски. – В пробке стоим, да?
– Да, будь она неладна! – раздраженно проговорила Ольга, ударив ладонями по рулю. – Понаехали тут лохушники всякие! И чего им в своих деревнях не живется? Сидели бы, картошку с молоком трескали… Так и прут сюда целыми стадами! Всем, всем, как на грех, в городе жить охота. Как маслом им тут намазано…
– Ладно, не злись. Цвет лица испортишь. Давай я за руль сяду! Хочешь? – миролюбиво предложил ей Никита, неловко перебираясь на переднее сиденье. – Сейчас, только кофейку глотну…
– А кофе кончился, Никит… – виновато повернула к нему голову Ольга. – Я полчаса назад последнюю чашку выпила… И вообще, тебе выходить скоро…
– Почему выходить? Зачем это?
– К маме поедешь, зачем! Я тебя у конечной троллейбусной высажу, сам доберешься!
– Зачем к маме? Я вообще-то не собирался…
– Да мало ли куда ты собирался, слушай! Все равно надо ее навестить! Узнать хоть, как она там… Скучает, наверное…
– Оль, ну почему я? Давай уж тогда вместе поедем!
– Никит, ну не будь свиньей, а? Ты же понимать должен – некогда мне! И так все дела отложила с этой дурацкой поездкой! Деньги, они ж с неба на голову не сыплются…
– Деньги, деньги… – уныло и тихо произнес Никита, с тоской разглядывая раскинувшийся за окном пригородный производственный пейзаж. – Все вы на деньгах этих помешались…
– Ага. Помешались. Конечно же, помешались, милый братец! Ты же сам через неделю ко мне их выпрашивать придешь, чтоб за съемную свою квартиру заплатить… Разве не так?
– Да так, так…
– Только не вздумай, как в прошлый раз, при Игоре об этом разговор завести! А то мне опять выкручиваться придется!
– Слушай, Оль, ну как ты с ним живешь, с занудой таким? Сам-то он тоже ни хрена не зарабатывает, а отчет за каждую копейку все норовит стребовать!
– А вот это уже не твое дело, братец!
– Почему не мое? Как раз и мое! Он же с ума тебя сведет хамским своим занудством! Уходи ты от него к чертовой матери!
– Ну, если только к чертовой… – грустно усмехнулась Ольга. – Куда мне уходить-то, Никит? Я ж в его квартире живу, своей у меня пока нет…
– Ну, нет, так будет! Вот продадим дом, купим себе квартиры…
– Ладно, Никитка, хватит рассуждать! Давай приводи себя в порядок и вытряхивайся из машины! И с мамой там подольше побудь! Не пять минут, как в прошлый раз! Потом перезвонишь мне, расскажешь, как она там… Что у нее за настроение…
– Слушаюсь, товарищ генерал, – пробурчал недовольно Никита и зевнул коротко, с писком, словно котенок. – Давай тогда останавливайся, что ли…
– Никитка, причешись хоть! – виновато повернулась к нему Ольга.
– Да ладно, чего там… – лениво махнул ей рукой Никита. – Красоту, ее никакой расческой не испортишь…
Хлопнув дверью, он вышел из машины, передернул слегка плечами на холодном пока утреннем ветру и пошел понуро по тротуару, влился в толпу спешащих по своим обыденным делам таких же обыденных людей с одинаково озабоченными, одинаково направленными взглядом себе под ноги лицами. «Странно, почему они всегда так внимательно под ноги смотрят? – с неприязнью вдруг подумалось Ольге. – Как будто что-то написано там для них важное… И Никитка вон так же идет, так же в землю смотрит, и кулаки в карманах ветровки болезненно скукожил, и локти к бокам прижал… Жалко так…»
Вздохнув, она тут же заставила себя взбодриться. Проехав мимо, весело помахала брату рукой, но он голову навстречу ее жизнерадостному жесту так и не поднял.
«Ничего-ничего! Пусть закаляется, не маленький уже! – успокоила она себя быстро. – Пусть съездит, отдаст маме семейный долг. Отец вон пять лет его отдавал, и ничего! Не умер же! Хотя чего это я, прости меня, Господи… – вздрогнула она испуганно, – умер, конечно же, умер… Ничего себе, какая мысль-оговорочка неприятная…» И тем не менее целых пять долгих лет они с Никиткой заботы об этом не знали. Не ценили отцовский подвиг-то. Хотя неужели и в самом деле так много лет прошло после той жуткой аварии? Ужас… А кажется, будто вчера все это случилось…
Тот страшный день Ольга могла воспроизвести в памяти почти поминутно. Мама с утра суетилась по кухне, кормила их всех горячим завтраком – все было как обычно, в общем. Странно, но в этом обязательном утреннем завтраке она усматривала особую свою священную материнскую обязанность – вставала раньше всех, старалась, готовила… Впрочем, обязанность эта так же свято распространялась и на обед, и на ужин. И глаза у нее в то утро были заплаканными – тоже, впрочем, обычно-привычное дело. А чем еще заниматься не обремененной особыми проблемами домохозяйке, скажите? При наличии взрослых уже детей? Только и остается – готовка, уборка, никчемно-пустое кружение по городу на машине да слезно-нервные срывы от вечных ссор с мужем…
К материнским слезам Ольга выработала стойкий иммунитет с самого раннего своего детства. И начинались эти слезные истории всегда одинаково – сначала мама нервно ходила по залу, размахивая полами-крыльями шелкового халата, потом, дробно стуча каблуками домашних туфель, поднималась в мезонин к отцу, и оттуда доносился еще какое-то время ее звонко-истерический голос… Потом спускалась вниз, уже с готовыми слезами на глазах, хватала за руку ее, маленькую Ольгу, и бежала прочь из дома, догоняемая в спину сердитым голосом отца:
– Оставь ребенка в покое, ради бога! Ну что, что ты от меня хочешь? Постой, нельзя тебе за руль в таком состоянии…
– А что, что мне здесь можно? – оборачивалась к нему мать уже от дверей, больно дергая Ольгу за руку. – Кому можно, те не особо сюда торопятся! Не нужен ты ей, понимаешь? Не нужен! Не нужен! Если б нужен был, она б свое право отстояла… Если б нужен был, она бы убила меня, а тебя не отдала! А она не захотела, сама не захотела! Неужели ты этого до сих пор не понял?
Отец ей на это ничего и никогда не отвечал. Просто разворачивался и молча уходил в свою библиотеку. Мама всхлипывала в его удаляющуюся спину громко-истерически и выскакивала из дома, хлопнув дверью, а потом кружила и кружила по одним и тем же улицам на белом «Москвиче», и она, маленькая Оленька, сидела на заднем сиденье, как тихая перепуганная мышка. Очень ей было жалко маму. Отчего она плачет, она не понимала, конечно. И кому отец «не нужен» был, мама тоже ей не рассказывала. Но все равно было жалко. Так кружили они порой до самой темноты, и становилось совсем уже холодно, и нельзя было маме сказать, что она замерзла. Потому что как, как ей скажешь? Она же так плачет… Остановится где-нибудь в темном переулке, уронит голову на руль и трясется вся… Или того хуже – вцепится зубами в кулак и плачет тихо так и отрывисто, пищит будто. Ольга пробовала и сама потом с кулаком в зубах плакать – и правда писк получается. Так, она помнит, потом и засыпала в машине под мамин этот плач. А просыпалась уже утром, в своей постели, и снова солнце светило в окно, и мама звала завтракать – все как обычно…
А когда Никитка родился, все как-то в лучшую сторону уже образовалось, Ольга это сразу детским своим чутьем поняла. И мама повеселела, и отец все чаще стал выходить из своего библиотечного добровольного затворничества, и гости стали в доме собираться… В основном это были отцовские знакомые, конечно. Умные всякие дядьки-тетьки университетские. А мама так суетилась, так старалась пирогов напечь к их приходу! И улыбалась всем, и в глаза искательно заглядывала, словно ответной дружбы прося… Но гости лишь честно-старательно заедали маминой стряпней умные свои разговоры да улыбались ей в ответ снисходительно. А дружить особо с мамой никто не дружил. Потом гости уходили, отец поднимался в свой мезонин-библиотеку, а мама оставалась одна с горой немытой посуды да с грустным лицом к ней в придачу…
И в тот памятный злополучный день все было как обычно. Так же началось утро с доносящихся с кухни вкусных съестных запахов, так же проскрипела лестница под шагами отца, ставшими такими тяжелыми к возрасту. И так же после завтрака они все разбежались по своим делам: Никитка в школу, Ольга в свой политехнический, отец – в университет, лекции классически литературные студентам читать. И вернулись домой только вечером, к ужину. Поначалу никто и не удивился, что мамы дома нет. Мало ли. Застряла, может, в пробке какой. Она любила в последнее время обкатывать новую свою «девятку», тряслась над ней, как над ребенком… Вот и дотряслась. Вместо того чтоб себя спасти, в первую очередь о машине подумала. Не захотела внешний ее лаково-красный вид портить, съехала на обочину, давая дорогу мчащейся ей навстречу бесшабашной фуре. Ну прошлась бы та фура слегка по лаково-красному девяточному боку, подумаешь… А так – настоящая беда из всего этого вытекла. Каким-то образом перевернулась машина очень уж неудачно, переломав мамины позвонки аж в двух местах. Так и не дождались они ее в тот вечер домой. Потом, ночью уже, искать везде стали. По моргам да по больницам, как в таких случаях и полагается. К утру только и нашли. В больнице, в реанимации…
Врачи с той маминой травмой ничего уже не смогли сделать, руками только развели. И вскоре домой выписали – живи, женщина, как хочешь. Руками еще сможешь двигать, а ногами – уж извини. Слава богу, семья у тебя есть. Помогут, мол… Поначалу они все, конечно, и впрямь семейной заботой да любовью ее окружили, просиживали вокруг кровати целыми вечерами. А потом как-то перестроились они с Никиткой на другой лад, завертела их жизнь по своим жестоким правилам. Она сама вскоре замуж вышла да к мужу переехала, взяв с собой в приданое отремонтированную мамину «девятку», и Никитка тоже из дома ушел, снял себе квартиру на другом конце города… Якобы по той причине, что с девушкой какой-то гражданским браком пожить захотел, а на самом деле слинял просто. Ольга уж потом догадалась… А отец – ничего. Отец в этой ситуации самым стойким оказался. Все пять лет честно за мамой ухаживал, несмотря на солидный свой заслуженный возраст. И готовил, и стирал, и убирал… Трудно ему дались эти последние пять лет, что и говорить. Тот трудностей таких не понимает, кто в одном доме с инвалидом неходячим не жил. А кто жил – тот знает, каково это. Но отец даже и не пожаловался ни разу, только в библиотеке своей и спасался в редкие свободные часы. Из университета ему пришлось уйти, конечно. Можно было бы и сиделку нанять, но времена наступили как раз такие, что зарплаты его профессорской едва хватало, чтоб концы с концами свести, какая уж там сиделка… Да, трудно ему пришлось. В его-то возрасте. Конечно, им с Никиткой вроде как и помочь бы ему полагалось, да как поможешь? Никитка еще студент, и заработков у него никаких, а с нее муж за каждую копейку отчет требует. Я, говорит, родителям не даю, и ты не вздумай. Сволочь, конечно, но куда теперь от этой сволочи денешься? Да отец бы и не принял никакой помощи… Все сам делал, ходил себе по дому тихонько – старик стариком. Да и мама как-то уж слишком быстро серо-пыльный старушечий образ на себя напялила, из сорокалетней цветущей женщины превратилась в бледную тень в инвалидной коляске…
Так и прошли эти последние грустные пять лет. Жили и жили родители тихо в своем доме с мезонином. А потом отец так же тихо в своей библиотеке умер, прямо в старом любимом кресле, покрытом вытершимся клетчатым пледом. Томик Чехова валялся рядом на полу – из руки враз ослабевшей выпал, наверное…
Ольга снова вздохнула, потрясла головой, пытаясь выползти из горестных вязких воспоминаний. Слава богу, вот и знакомый двор, и места для парковки – хоть завались. И Игорь еще дома, наверное. Сейчас полный отчет о поездке стребует…
В прихожей вкусно пахло кофе и жаренной с беконом яичницей. Ольга потянула носом, сглотнула голодную слюну – слава богу, сейчас попьет-поест, примет долгожданный душ, выспится…
Игорь выглянул на ее шуршание из кухонного дверного проема, запахнул халат торопливо, сверкнул в нее ранней блестящей лысиной. Все в нем с самого первого взгляда казалось твердым, каменным будто. Твердые глянцевые щеки, твердый выпуклый живот, твердая широкая шея… И взгляд был тоже твердым, упирался в лицо так, что невольно хотелось от него увернуться. Вот и сейчас – уставился на нее молча и вопросительно, будто и впрямь ожидая подробного отчета о поездке.
– Привет… – устало улыбнулась ему Ольга, тяжело опускаясь то ли на ларец, то ли на сундучок такой чудной, стоящий в прихожей вместо стульчика. Игорь притащил его откуда-то недавно. Сказал: скоро антиквариатом будет, пригодится. Хотя ничего антикварного в этой мещанской рухляди не было – Ольга это сразу разглядела, да промолчала вежливо. Обидеть мужа словом случайным нельзя было – ему всюду мерещилась насмешка над его пролетарским недостойным происхождением…
– Ну? – нетерпеливо спросил Игорь, будто и впрямь ударил чем твердым в грудь..
– Что – ну? – подняла на него глаза Ольга. – Поздоровался бы хоть для начала.
– Да ладно… Ну так привезла ты с собой эту тетку? Где она? Чего молчишь, как партизанка?
– Нет, Игорь, не привезла. Не поехала она. Сама обещала прибыть вскорости. Самолетом. Из аэропорта – сразу к нотариусу.
– То есть как это сама? От своего же наследства отказываться – и сама? Да где ты таких идиоток видела, Оль? Я же говорил тебе: надо сажать в машину и везти! Пока не опомнилась! А ты – сама…
– Ну вот сам бы и ехал тогда, и сажал бы в машину! Я что, силой туда ее запихивать должна? Кляп в рот, руки за спину? Я же не бандитка с большой дороги, чтоб такие дела делать! Да и вообще… Нам же лучше, если она сюда на один день только прилетит. Я ее в аэропорту встречу, потом к нотариусу, потом обратно в аэропорт отвезу. И дело с концом…
– И чем все это лучше, интересно?
– А вдруг бы она сейчас к маме захотела поехать? А потом увидела бы ее и заартачилась? Условия какие-нибудь дурацкие выставлять начала бы в мамину пользу… Не забывай, они сестры все-таки.
– Ой, да какие сестры, когда мать твоя мужа у нее увела? На таких делах, знаешь ли, все родное сестринство навеки-навсегда кончается, одно только свинство начинается… А вообще, как она тебе показалась?
– Да я и сама не поняла, знаешь… Она странная какая-то. Нет, не в том смысле, что со странностями, а непонятная просто. Вроде деревенской теткой-простушкой должна быть, судя по окружающему интерьеру, а глаза такие… такие… Сложные очень. Будто сидишь перед ней, и она все-все про тебя знает. В общем, в глаза эти особо и не похамишь даже, и ничем эту тетку не испугаешь, вот что я тебе скажу. От нее хамство отлетит, как от гранитной стенки…
– И тем не менее она же согласилась приехать да от доли своей отказаться?
– Ну да…
– Хм… И чего тогда ты в ней сложного увидела? Если она и не поняла даже, какая сумма ей может на карман так вот запросто упасть? Простушка самая заурядная, выходит?
– Да все она поняла, Игорь. Тут вообще не в этом дело…
– А в чем?
– Да не знаю я! Она, понимаешь, даже и спорить ни о чем не стала. Будто и неинтересна ей вообще ни доля эта ее законная, ни денежное ее выражение…
– А вот это и странно, Оль! Тебя это разве не насторожило? Ну не дура же она совсем уж конченая… Нет-нет, что-то тут не так! Слушай, а может, она просто хитрая? Сядет на самолет, прилетит сюда да и рванет прямо к нотариусу! А что? Я б на ее месте так и поступил. Ни за что бы своего не отдал. Дураков сейчас нет, чтоб от денег отказываться. Даже самый распоследний лохушник выгоду свою знает. Кончился у нас в стране лимит на лохушников! Всех родная демократия умными быть научила. А жаль. Эх, были раньше времена – сплошное поле чудес под ногами… Так что вполне возможно, что твоя тетка эта сама сюда рванет…
Игорь будто задохнулся на последней своей фразе. Будто воздуху ему не хватило. Непривычны были ему такие вот длинные обличительные речи да никчемные философствования. Раздражали они его. И то – чего тут мудрить, скажите? Пока ты мудришь-философствуешь, другой тебя обскачет на повороте. А этого никак нельзя. Нельзя, чтоб обскакали! Жизненная гонка – вообще вещь жестокая. Потому что передышки никакой не дает. Потому что все совершается именно текущим днем, и надо успеть схватить свое именно в этом текущем дне. Гнать его, этот день, не жалея, гнать, гнать, гнать… И все время еще и по сторонам успевать посматривать: а вдруг уже в затылок тебе дышат? И остановиться ни в коем случае нельзя. Остановишься – пропадешь. Если не от бедности, то от сложившейся уже привычки просто гнать, гнать, гнать… Снова вдохнув побольше воздуху и кинув взгляд на часы, он переспросил уже совсем деловито:
– А? Оль? Как тебе такой вариант? Не рванет она сама по себе, чтоб на долю свою самостоятельно заявиться?
– Нет. Никуда она не рванет, Игорь.
– Да откуда ты знаешь-то, господи? Почему ты уверена так?
– Понимаешь, она другая. Она совсем, совсем на нас не похожа. Я не могу объяснить, но она другая совсем…
– Оль, да мне по фигу, какая она там есть, тетка ваша. Мне главное – вопрос решить побыстрее. А ты его не решила. В этом деле, знаешь, промедление может катастрофой обернуться. Ты сама-то не понимаешь, что ли? – начал тихо закипать от ее непонятливости Игорь.
– Ой, да понимаю, все я понимаю! – примирительно улыбнулась Ольга, расслышав в голосе мужа опасные для себя нотки. – Не психуй. Кофе лучше налей. Устала как собака… Спать сейчас завалюсь…
– Как это – спать? – сердито сверкнул на нее глазом Игорь. – Некогда нам с тобой сейчас спать, дорогая. Сейчас к маме своей поедешь…
– Зачем? Туда Никитка уехал! Мне-то зачем?
– А что, мне к ней прикажешь ехать, да? Слезы-сопли вытирать? Нет уж! Мое дело – с нужными людьми договориться. Я уже кому надо и на карман дал… В общем, моя миссия, считай, завершена. Теперь только твое осталось. Так что давай, вперед… Делай все четко и по-быстрому, в дискуссии ваши жалостливо-бабские не вступая.
– Это ты о чем, Игорь?
– Как это – о чем? Ничего себе… Не прикидывайся дурочкой, Оль! Ты знаешь, как трудно сейчас инвалида в специальный интернат пристроить? Там все места на пять лет вперед расписаны! Или ты думала, что я эти пять лет в общей очереди ждать буду? В общем, надо в течение трех дней место занять, иначе уйдет… Потому давай, Оль, пошевеливайся. Надо, чтоб мама твоя к этой мысли попривыкла как-то, поговори с ней заранее. Ну убеди, что ли, что там ей лучше будет… Еды с собой какой-нибудь вкусной привези… В общем, сделай так, чтоб, без лишних истерик обошлось.
– Игорь, ты что… Я не могу… – только и выдохнула испуганно Ольга.
– Что значит – не могу? Мы же вместе с тобой это решение принимали! Забыла, что ли?
– Нет, я не забыла… Просто… Просто все быстро так… Я не знала, что все будет так быстро! Я не готова пока, Игорь! И как я это маме скажу?
– Хм… А как надо такие дела делать? Медленно, что ли? По-моему, чем быстрее, тем для всех лучше будет. Да и покупателя на дом я нашел практически. Скоро смотреть еще раз приедет…
– Как – покупателя? Мы же даже наследство еще не оформили… Еще даже срок не вышел, Игорь!
– А мы с ним на предварительную сделку договор заключим. Так сказать, о намерениях. Он и цену за дом под нее полностью готов заплатить! Так что с мамой твоей побыстрее разобраться надо. Давай-ка прямо сейчас и поезжай.
– Игорь, но я не могу! Понимаешь, мне отчего-то страшно, очень страшно… А нельзя как-нибудь отменить эту твою предварительную сделку, а? Нет-нет, Игорь, я точно не смогу… Прости меня… Я правда не знала, что это все так быстро будет…
Ольга вдруг заплакала навзрыд, спрятав лицо под напряженно дрожащими маленькими ладонями и боясь поднять на мужа глаза. Ей действительно было очень страшно. Как на войне. Когда выбора ни у одной из враждующих сторон нет. Когда знаешь, что ты убить должен. Иначе тебя убьют. А что? Если врагом выбрана сама жизнь, с которой за материальные свои трофеи бесконечно воевать приходится, только так и бывает. А что страшно тебе – не суть важно. Хочешь трофей поиметь – убивай…
– Ольга, прекрати! Прекрати истерику! Это глупо, в конце концов! Что ты из меня идиота жестокосердного делаешь? – взорвался наконец законным возмущением Игорь. – Ты сама, сама просила меня решить этот вопрос! А теперь обрыдалась она, видишь ли! Вспомнила, что она, оказывается, честная-благородная дочка… Где ж ты раньше-то была со своим благородством да честностью, доченька хренова?
– Игорь! Игорь, ну подожди… Я правда, правда не смогу! – подняв к нему голову, прокричала-прорыдала Ольга. – Я не думала, что это так… Так…
– Да как? Господи, ну что тут такого-то? – всплеснул в отчаянии руками Игорь. – Да она, может, только рада будет! Она же понимает, наверное, что даже здоровые в принципе родители – это уже отработанный для детей материал. А она – инвалид неходячий! Оль, ну не нами же это придумано! Каждый ребенок исполняет свой долг по-своему! Ты – вот так, кто-то – по-другому… Ты же не на улицу ее выкидываешь, в конце концов…
– Игорь, а может, она с нами…
– Что? Ты в своем уме вообще, Оль? Ну давай с тобой откроем у себя в квартире дом инвалидов… Моих стариков сюда притащим до кучи… И будем жить припеваючи, одной дружненькой старческо-инвалидной семейкой. Так, что ли?
– Господи, как это все мерзко! Мерзко! Какой же ты жестокий все-таки…
– Я? Я жестокий? Я не жестокий, Ольга, я честный. По крайней мере, честно говорю то, что на самом деле думаю. А не прикидываюсь благородным до тошнотворной красивости, как другие. А ты сама-то что, не жестокая разве? Ведь знаешь прекрасно, что все равно рано или поздно мать пристроишь куда-нибудь! Тем более сама меня об этом просила. А как до дела дошло, захотелось самой перед собой послюнявиться, да? Вот, мол, я какая! Видите – страдаю… Брось, Оль. Если честно, что-то никогда не замечал я в тебе особой какой душевности. Сколько тебя знаю, всегда напролом перла…
Ольга снова зарыдала отчаянно, опустив мокрое красное лицо в ладони. Еще горше прежнего. Оттого, наверное, что знала уже наперед – никуда она не денется, встанет сейчас и поедет в старый дом с мезонином, к несчастной своей матери, чтоб объявить ей об этой вот задуманной заранее и воплощенной теперь уже в жизнь собственной «гадости», как давеча назвал ее поступок Никитка. Игорь смотрел на нее по-прежнему сердито, потом лицо его смягчилось и даже губы чуть дрогнули к жене жалостью. Он подошел сзади, обхватил ладонями ее судорожно сжатые плечи, проговорил ласково:
– Ну ладно, Ольк… Ну все, успокойся. Ничего же страшного не происходит, сама подумай… Ничего, она привыкнет. А мы ее навещать часто будем. Да и вообще… Ты знаешь, каких мне нервов вся эта процедура устройства стоила? И денег сколько ушло… Все равно ведь выхода другого нет, сама понимаешь. Думаешь, уж так много мы за этот дом выручим? За эту рухлядь? Еще и братцу твоему целую треть отстегнуть придется…
– Почему треть? – перестав вдруг плакать, подняла на Игоря удивленное лицо Ольга. – Не поняла… Ведь если эта юридическая отцовская жена и впрямь от своей доли откажется, мы ж с Никиткой только вдвоем наследниками считаться будем… Маме, конечно, тоже, как иждивенцу, обязательная доля полагается, но она мизерная совсем…
– Да хватит ему и трети, братцу твоему чистоплюйскому! На однокомнатную квартиру точно хватит! Он, между прочим, и этого не заслуживает! Выродок какой-то он у вас, ей-богу… Точно – семейный выродок…
– В каком смысле выродок? – продолжая то ли удивленно, то ли сердито смотреть сквозь слезы в лицо Игорю и всхлипывая, переспросила Ольга.
– А в таком. Странный он у вас какой-то. Вернее, не странный. Он вообще никакой. В промежутке где-то между лохом-ботаником да нормальным пацаном завис. Ни вашим, ни нашим…
Она не нашлась даже, что и ответить ему на этот выпад в Никиткину сторону. Не нашлась, потому что сама, наверное, так же иногда с обидой думала о брате. Ей тоже казалось порой, что Никитка именно «завис» в какой-то человеческой неопределенности. Сложил ручки-ножки безвольно и плавает в ней, как биологическая простейшая инфузория-туфелька. Точнее и не скажешь. Причем завис по доброй своей воле, сам выбрал для себя непонятное это состояние. Ну ладно бы в какую гуманитарно-лирическую науку пошел – умом да интеллектом его наследственность не обидела, гены эти папины из него с детства прямо потоком перли. А в отрочестве и стихи, бывало, пописывал. Неплохие, между прочим. Отец его хвалил. А после школы рванул на биофак – с чего бы? Как теперь он этот биофак к жизни-то приспособит? Ни то ни се… И делового человека из Никитки тоже не получится – ленив для этого слишком. И хватки никакой. Вот и обидно получается – умный же парень-то! И фамилии известной – не слесаря Семенова сын… Но и не выродок, по крайней мере! И вообще… Если уж на то пошло, не Игорю, слесаря Семенова сыну, о наследнике профессора Званцева рассуждать…
– Он не выродок, Игорь! Не смей так о моем брате, слышишь? Не смей… – тихо проговорила Ольга, вытирая набежавшие снова слезы тыльной стороной ладоней.
– Ой, да больно надо! – фыркнул раздраженно Игорь. – А только обидно, знаешь… Он задницу свою лишний раз поднять не может, чтоб что-то для самого себя же сделать, а половину ему отдай и не греши? Так, что ли, получается? Я, значит, буду тут монстром этаким, вашей мамы главным обидчиком, а он половину ни за что ни про что отхапает? Нет уж, и трети с него многовато будет! Обойдется! А нам с тобой на ноги подниматься как-то надо!
– А как ты на ноги собрался подниматься, интересно? Только за счет моего наследства? Что, других мотиваций у тебя не имеется?
Игорь сердито отдернул руки от ее плеч и даже встряхнул ими слегка, будто пожалел о предыдущем своем сердечно-снисходительном жесте. Подойдя к окну, постоял минуту молча, перекатываясь с пятки на носок, потом бросил небрежно через плечо, будто сплюнул:
– Не забывай, милая, что ты пока на моей территории живешь! Поняла? И заметь, просто так живешь, без скидок на мотивации там всякие. Или ты против? Так ты только намекни – быстренько соскочишь с моей фамилии! Хочешь?
– Нет, не хочу.
– Ну так и молчи!
– А я и молчу…
«Господи, нашел чем гордиться – фамилией своей. Было бы чем… – с тоской подумала Ольга, всхлипывая тяжело и утирая последние слезы. – Вот она, противная плебейская чванливость…»
Вслух она этих ужасных слов, конечно же, не произнесла. Еще чего – против ветра плевать… Да и особой злобы у нее на мужа тоже не было по поводу этого самого чванства. Она где-то и понимала его даже. Выползти в этот мир из занюханной окраинной пятиэтажки, будучи при этом еще и сыном слесаря, да попасть сразу в престижный политехнический – этот факт Игоревой биографии уже сам по себе вызывал некоторое уважение! Без репетиторов, без блатных звонков в приемную комиссию, сразу на бюджетное место… Игорь тогда еще, в институте, именно этим ей и понравился – жестким напором своим. И еще – не знающей никаких сопливых сомнений наглостью, которая открыто в глаза смотрит, а не выглядывает из кармана тихой фигой. Почему-то она решила, что и в жизни он вот так же всего добьется – напролом через нее пойдет. Она же не знала тогда, что под гусеницами этими сама и окажется…
Да и вообще, как позже уже выяснилось, времена наглого «пролома» ушли сами собой в небытие. Потому что «пролома» этого в таких, как Игорь, было сколько угодно, а вот чего-то более важного не хватало. Не в жилу нынче стало нагло и напролом идти. Другие все это хозяйство формы приняло, более нежные. Вышли из моды жесткие орлиные взгляды да бычьи твердые шеи, пришли им на смену дорогие элегантные костюмы, галстуки, манеры утонченные… Да и ребятки – не слесаревы дети – понаехали обратно из своих Гарвардов да Кембриджей, свои порядки устанавливать начали. Но оглядываться назад было уже поздно. Что теперь поделаешь – придется с тем жить, кого сама выбрала. Как пелось когда-то, «я тебя слепила из того, что было…».
Постояв еще у окна, Игорь вдруг развернулся, быстро вышел из кухни. Пошуршав недолго в комнате, а затем и в прихожей, заглянул к ней, проговорил резко:
– Ты долго тут действительно не рассиживайся, Оль! Давай собирайся и дуй к матери! И смотри, чтоб никакого трагического спектакля она потом перед соседями не устроила! Чтоб все тихо-мирно обошлось. А то знаю я ее. Такое может выдать…
– Не бойся, Игорь. Ничего она уже не может. С тех пор как отца похоронили, она и пары лишних слов не сказала. А теперь и подавно не скажет. Человек, когда его жизнь окончательно добивает, помалкивает больше, не сопротивляется уже. Так что не бойся…
– Ой, хватит! Опять начинаешь? Сама себя изводишь только! Проблема выеденного яйца не стоит, а ты развела тут шекспировскую трагедию. Тоже мне артистка народная…
Он развернулся резко и вышел, громко хлопнув дверью. Ольга вздрогнула нервно, снова прижала руки к лицу. Сильно так прижала, запрокинув назад голову, будто и впрямь как артистка какая из телевизионного слезливого сериала. По крайней мере, ей самой так показалось. И тут же неловко стало за свой мелодраматический жест, будто увидела себя со стороны. Тем более что без Игоря как-то больше и не плакалось. Наоборот, полезли в голову рваными обрывками назойливо-оптимистические дурные мысли, похожие на пионерские лозунги. Вроде того, что «…надо пройти через все, чтоб чего-то в жизни добиться…». Только звучали они не по-пионерски оптимистично, а тоскливо как-то. А главное, слово-то какое противное в голову пришло – «добиться»! Как будто для этого добить кого-то нужно…
Ольга медленно поднялась со стула, подошла к окну, прислонилась горячим лбом к стеклу. Вот нельзя ей плакать совсем. После слез всегда такая тоска приходит… И поэтому надо не плакать, а надо жить! Жить! Не в серой толпе жить, а нормально жить! Жить, как она хочет! То есть все для себя основательно имея, как личность полностью состоявшись и гордо перед этой серой толпой блистая. Может, несколько и самоуверенно это звучит, но только так, и никак иначе. А с тоской всегда справиться можно, были бы деньги… Господи, и опять деньги… Замкнутый круг какой с этими деньгами…
Всхлипнув горько, она снова дала волю слезам, вцепившись зубами в судорожно сжатый кулак. Знакомый с детства жест, кстати. Жест одиночества. Точно так же и мама пихала в зубы кулак, когда плакала тогда, в машине, в темных ночных переулках, боясь разрыдаться слишком громко…
Глава 9
Ближе к обеду за воротами дома коротко гукнула машина Олега, и Анюта, подхватив на руки Сонечку, понеслась встречать приехавшего за ней из города мужа. Ловко справившись с замком, приоткрыла квадратные деревянные полотна и, одарив Олега широчайшей улыбкой, потянула их на себя, давая ему дорогу во двор. Он снова нажал на клаксон, приветствуя жену и дочь, коротко махнул рукой: отойдите в сторонку, мол… Сонечка, увидев отца, радостно затрепыхалась в Анютиных руках, завертелась направо-налево плотненьким своим тельцем. Заехав во двор, Олег выскочил из машины, протянул руки к дочери, сграбастал бережно, загукал-заворковал с ней ласково.
«Не сможет он сказать «нет», – с облегчением подумала Анюта, вспомнив про давешние свои сомнения. – Не сможет, и все. Он любит нас. Меня, Сонечку… И второго ребенка тоже будет любить…»
– Анька, у меня для тебя хорошие новости! – радостно повернул он голову к Анюте и потянулся губами, чтобы чмокнуть жену в подставленную розовую щеку. – Я тебе работу нашел!
– Какую работу? – осторожно отстранилась от него Анюта.
– Какую, какую! Классную, вот какую! У меня тут клиент один в специализированной фирме работает, они ландшафты на английский манер в богатых усадьбах насобачились оформлять. Представляешь? Говорят, это теперь модно. Жаловался, что заказов – море, а специалистов не хватает! Да и всякой другой работы невпроворот. Он обещал тебя взять…
– Так я же не ландшафтный специалист, Олег! Ты что! Я в этом мало что понимаю…
– Да какая разница, Аньк! Главное – зацепиться! А богатым – им все равно, за что деньги отдавать. Для них дорого – значит хорошо. А во всех этих тонкостях экстерьеров и не разбирается никто, хоть какой ты там ландшафт ему нарисуй. Хоть рязанский, хоть вологодский – ему без разницы. Главное, чтоб он уверен был, что ландшафт самый что ни на есть английский…
– Ну уж не скажи, – покачала головой, не соглашаясь с ним, Анюта, – сейчас все начали разбираться потихоньку.
– Да ни фига не начали! Я вот, например, такое, бывает, леплю клиенту несусветное, что самому смешно становится. А он ничего, кивает… В любом деле главное, Анька, – уверенность! Скажешь уверенно – обязательно поверят! А вот промямлишь – ни за что не поверят, если даже стопроцентно честным-правильным будешь. Так что давай дерзай… Ты с мамой, кстати, поговорила?
– О чем?
– Ну, чтоб она с Сонечкой осталась…
– Нет, Олег, не поговорила.
Читать бесплатно другие книги:
