Бегущий за ветром Хоссейни Халед

20

А ведь Фарид меня предупреждал. А как же. Только, как оказалось, впустую.

Мы ехали по усеянному рытвинами шоссе Джелалабад — Кабул. По этой же дороге тряслись мы с отцом в крытом брезентом грузовике — только в противоположном направлении. В ту ночь Бабу чуть не застрелил обкурившийся русский солдат, и я сполна познал, что такое тревога, ужас и гордость. Целых две войны оставили свой след на петляющем меж скал серпантине — сгоревшие танки, съеденные ржавчиной опрокинутые военные грузовики, взорванный бронетранспортер на склоне горы… Какие-то мелкие эпизоды из первой войны я видел сам — вторая предстала передо мной на экране телевизора. И вот теперь я глядел на нее глазами Фарида.

Лавируя между рытвинами, отчаянно вертя баранку туда-сюда, Фарид был в своей стихии. После ночевки в доме Вахида он стал куда разговорчивее. Сейчас я сидел на пассажирском сиденье рядом с ним, и нам было удобнее общаться. Водитель даже пару раз улыбнулся. Чуть ли не в каждой деревне, через которые мы проезжали, Фарид кого-нибудь знал. Теперь почти все его знакомые были либо в могиле, либо в Пакистане в каком-нибудь лагере беженцев.

— Мертвым-то проще, — утверждал Фарид.

Черные обгоревшие стены без крыш. Ни души, только спящий пес.

— И здесь у меня был приятель. Велосипеды чинил — отличный был мастер. Талибы застрелили его, убили всю его семью и сожгли деревню.

Наша машина с ревом прокатила через пепелище. Пес даже не шелохнулся.

В старые времена дорога от Джелалабада до Кабула занимала часа два. Мы с Фаридом тащились целых четыре. А уж когда приехали…

Еще у водопада Магипар Фарид предупредил меня:

— Кабул теперь совсем другой. Его не узнать.

— Мне говорили.

«Услышать — не то что увидеть», — читалось во взгляде Фарида.

Да уж. Когда столица предстала перед нами, я был совершенно уверен, что мы попали не туда, что это какой-то другой город. Выражение, появившееся у меня на лице, было Фариду не в новинку — ведь он то и дело возил сюда старых кабульцев. И физиономии у всех были такие же обалдевшие.

Он угрюмо хлопнул меня по плечу:

— Добро пожаловать на родину.

Куда ни посмотри — груды камней и нищие. В мое время тоже были попрошайки — Баба, выходя из дома, всегда брал с собой пригоршню мелочи и никому не отказывал в милостыне. Теперь нищие кучами сидели на каждом углу — грязные, в жутких лохмотьях, с протянутыми руками. И большинство — дети, худенькие и печальные, некоторые не старше пяти-шести лет. Безмолвные матери, закутанные с головой, прижимали их к себе, а дети тянули нараспев: «Бакшиш, бакшиш». Безотцовщина, с запозданием понял я. Все война и война — мужчины теперь в дефиците.

Мы тихо ехали к Карте-Се по улице Джа-де Майванд, некогда одной из самых оживленных в городе. Пересохшая река Кабул осталась на севере. На холмах виднелись остатки стен старого города. Чуть дальше к востоку находилась горная цепь Ширдарваза и древняя крепость Бала Хиссар. Ее в 1992 году занял доблестный полководец Достум,[40] и с этих склонов моджахеды целых четыре года засыпали Кабул реактивными снарядами, — последствия обстрелов я теперь видел собственными глазами. В старые времена именно отсюда раздавались залпы «топе чашт» — «полуденной пушки», возвещающей середину дня, а в течение священного месяца Рамадана также наступление ночи. Выстрелы были слышны во всем городе.

— В детстве я частенько проходил по Джаде Майванд, — пробормотал я. — Здесь были магазины, гостиницы и рестораны. И неоновое освещение. Я покупал воздушных змеев у старого мастера Сайфо. У него была своя лавка рядом со зданием полицейского управления.

— Полицейское управление и посейчас здесь, — сказал Фарид. — Стражей порядка в городе хватает. Только воздушных змеев на Джаде Майванд теперь не купить. Да и во всем Кабуле тоже.

Улица смахивала на гигантскую песочницу, где играли малыши, пока их не спугнул ливень, — оплывшие груды строительного мусора словно кучи песка и редкие стены, иссеченные огненным дождем. Из развалин торчал изрешеченный пулями рекламный плакат «DRINK COCA-CO…», среди битого кирпича и искореженной арматуры сновали дети. Народу было немало, некоторые даже на велосипедах или в повозках, запряженных мулами. Одинокий дымок вдали, масса бродячих собак и пыль, пыль, пыль…

— А где деревья? — спросил я.

— Порубили — топить-то зимой чем-то надо. Да и шурави спилили немало.

— Зачем?

— На деревьях прятались снайперы.

Меня охватила печаль — словно я наткнулся на дряхлого больного нищего, в котором после долгой разлуки с трудом можно узнать старого забытого друга.

— Мой отец построил приют в Шари-Кохна, в старом городе.

— Помню. Его разрушили пару лет назад.

— Притормози, пожалуйста. Мне надо выйти.

Фарид въехал в узкий проезд у полуразрушенного дома без дверей и остановился.

— Когда-то здесь была аптека.

Выбравшись из машины, мы направились обратно на Джаде Майванд и свернули направо.

— Чем это так пахнет? — спросил я. У меня прямо глаза слезились.

— Соляркой. Света в городе по большей части нет, так что многие завели себе дизель-генераторы. Или, на худой конец, керосиновые лампы.

— А ты помнишь, чем здесь пахло в старые добрые времена?

Фарид ухмыльнулся:

— Кебабами.

— Из ягнятины, — добавил я.

— Ягнятина, — просмаковал слово Фарид. — Мясо молодого барашка в Кабуле сейчас едят только талибы. — Он схватил меня за рукав. — Ну вот, накликали. Бородатый патруль уже тут как тут.

К нам приближался красный пикап.

Я видел талибов и раньше. По телевизору, в Интернете, на обложках журналов, в газетах. Живьем — никогда.

И вот они передо мной, метрах в десяти-пятнадцати, и напрасно я старался уверить себя, что странный привкус во рту — это не страх, чистейший и беспримесный. Сердце колотилось, руки сводило судорогой.

Миновав нас, красная «тойота» остановилась. В кузове сидело несколько бородатых молодых людей с суровыми лицами, за плечами автоматы, на головах черные чалмы. Смуглый парень чуть за двадцать с густыми бровями оглядывал окрестности, постукивая хлыстом по борту машины. Наши взгляды встретились, и мне показалось, что с меня мигом содрали всю одежду. Хорошо еще, он долго меня не рассматривал, сплюнул коричневой от табака слюной и отвернулся.

Теперь я снова мог дышать.

Пикап дернулся и покатил дальше по улице, оставляя за собой облако пыли.

— Ты что вытворяешь? — прошипел Фарид.

— Что-то не так?

— Никогда не смотри на них! Понял? А то уставился!

— Я нечаянно, — пролепетал я.

— Твой друг прав, ага. Это все равно что дразнить бешеную собаку. — На ступеньках изувеченного здания сидел старый босой нищий в грязнейшей чалме. Левого глаза у нищего не было.

Скрюченной рукой попрошайка указал в сторону, куда отъехала красная машина:

— Они раскатывают по городу и высматривают, к чему бы прицепиться. Рано или поздно кто-нибудь обязательно попадется им на глаза, и появится повод разогнать скуку и лишний раз сказать «Аллах Акбар». Хоть в наше время все стали законопослушные, всегда можно найти к чему придраться. Просто для забавы.

— Если талибы рядом, всегда смотри себе под ноги, — рявкнул Фарид.

— Ваш друг дает вам добрый совет, — подхватил нищий, закашлялся и отхаркнул мокроту в носовой платок. — Простите, не могли бы вы пожертвовать мне небольшую сумму?

— Бас. Идем, — потянул меня за руку Фарид.

Я подал старику сто тысяч афгани, что равнялось примерно трем долларам. Он потянулся за деньгами, и в нос мне ударил отвратительный запах кислятины и немытого тела. Меня затошнило.

— Тысяча благодарностей за вашу щедрость, ага-сагиб. — Единственный глаз старика так и бегал, пока он торопливо прятал деньги в пояс.

— Вы случайно не знаете, где в Карте-Се приют? — спросил я.

— Его легко отыскать, от бульвара Дарула-ман надо двигаться на запад, — ответил он. — Детей перевели отсюда в Карте-Се, когда в старый детский дом угодило сразу несколько ракет. Все равно как если бы их забрали из клетки льва и кинули к тигру.

— Спасибо, ага. — Я уже собирался уходить.

— В первый раз, а?

— Простите?

— В первый раз видите талибов?

Я промолчал.

Старый нищий кивнул сам себе и осклабился. Зубов у него во рту оставалось немного.

— Помню, как они входили в Кабул. Какой это был радостный день! Конец смертоубийству! Вах, вах! Но сказал поэт: как безмятежна любовь перед лицом беды!

— Я знаю эти строки, — улыбнулся я. — Это Хафиз.

— Точно, — подтвердил старик. — Мне ли не знать. Ведь я преподавал этот предмет в университете.

— Да неужто?

— С 1958 по 1996 год. — Нищий кашлянул. — Я преподавал поэзию Хафиза, Хайяма, Руми, Бедиля, Джами, Саади.[41] Довелось даже прочесть лекцию по мистике Бедиля в Тегеране в 1971 году. Когда я закончил, мне аплодировали стоя. Вот как! — Старик покачал головой. — Только вы ведь видели этих молодых парней в патрульной машине. Как вы думаете, на что им суфизм?[42]

— Моя матушка была преподавательницей в университете, — сказал я.

— И как ее звали?

— София Акрами.

Его единственный глаз сверкнул.

— Пустынная колючка благоденствует, а весенний цветок скоро увядает. Такое изящество, такое достоинство и такая трагедия!

Я присел рядом со стариком.

— Вы были знакомы с моей матушкой?

— Разумеется, — ответил нищий. — Мы с ней часто беседовали после занятий. Когда мы виделись с ней в последний раз, экзамены у студентов подходили к концу, лил дождь, и мы съели с ней по куску миндального пирожного с медом и выпили чаю. Беременность удивительно шла ей. Никогда не забуду слов, сказанных ею в тот день.

— И что это были за слова?

На все расспросы о матушке Баба отделывался двумя-тремя словами, вроде «она была замечательная женщина». А мне всегда хотелось подробностей: чем отливали ее волосы на солнце, какое мороженое было ее любимое, какие песни она напевала про себя, обкусывала ли она ногти? Память о супруге Баба забрал с собой в могилу. Может быть, одно упоминание о ней пробуждало в нем чувство вины и его начинала мучить совесть за то, что он сотворил вскоре после ее смерти? Или же утрата была слишком велика и лишнее слово причиняло невыносимую боль? А может, сошлись обе причины?

— Она сказала: «Мне так страшно». А я спросил: «Чего вы боитесь?» И она ответила: «Я слишком счастлива, доктор Расул. Такое счастье не к добру». «Почему?» — спросил я. И она сказала: «Как только дашь людям то, чего они от тебя ждут, блаженство закончится. Тебе просто не позволят больше радоваться». «Зачем же вы так? — возмутился я. — Гоните от себя глупые мысли».

Фарид тронул меня за плечо:

— Нам пора, Амир-ага.

Я отмахнулся от него.

— А что еще она говорила?

Черты лица попрошайки смягчились.

— Если бы я помнил! Ваша матушка скончалась много лет тому назад, а память у меня стала такая же дырявая, как эти стены. Простите меня.

— Может, придет на ум какая-нибудь мелочь, все равно что.

Старик улыбнулся:

— Постараюсь вспомнить. Обещаю. Приходите ко мне попозже.

— Огромное спасибо, — от всего сердца поблагодарил я.

Еще бы. Теперь мне было известно, что матушка любила миндальные пирожные с медом и что однажды она сказала: «Я слишком счастлива». И узнал я все это от чужого оборванного старика на улице.

Невероятное совпадение. Но мы с Фаридом не проронили об этом ни слова, когда шли обратно к своей машине. Мы твердо знали: в Афганистане, а уж особенно в Кабуле, такое стечение обстоятельств в порядке вещей. Баба частенько говаривал: «Оставь двух совершенно незнакомых афганцев на десять минут одних, и они сочтутся родственниками».

Старик остался сидеть на ступенях разрушенного войной здания. Удалось ли ему вспомнить еще что-нибудь о маме, мне не суждено было узнать. Больше мы с ним так и не увиделись.

Новый приют — похожее на казарму невысокое строение с рябыми стенами и забитыми досками окнами — отыскался в северной части Карте-Се, на берегу пересохшей реки Кабул. По пути Фарид сказал мне, что этот район очень сильно пострадал от военных действий. Выйдя из машины, я убедился в этом воочию. Сплошь изрытые воронками улицы, полуразрушенные брошенные дома и развалины. Разбитый телевизор торчал из груды щебня, поодаль ржавел остов автомобиля, на уцелевшей стене красовалась надпись «Да здравствует Талибан!».

Нам открыл худенький плешивый человечек с неопрятной седой бородой. Поношенный твидовый пиджак, крошечная тюбетейка, очки с треснувшими стеклами на кончике носа, бегающие черные глазки.

— Салям алейкум, — приветствовал он нас.

— Салям алейкум. — Я показал ему фотографию. — Мы разыскиваем этого мальчика.

Человечек в очках едва взглянул на снимок.

— К сожалению, я никогда его не видел.

— Эй, дружок, ты бы хоть на фото посмотрел, — вмешался Фарид. — А то неудобно получается.

— Пожалуйста, — добавил я.

Человечек взял у меня фотографию и поднес поближе к глазам.

— Извините. Я знаю в лицо каждого воспитанника, но этот ребенок мне незнаком. Простите, у меня масса дел.

И он захлопнул калитку и задвинул засов.

Я забарабанил в дверь:

— Ага! Ага, прошу тебя, открой. Мы не сделаем ему ничего плохого.

— Я же сказал вам, его здесь нет, — последовал ответ. — Сделайте милость, уходите.

— Дружок, мы не талибы, — негромко, но отчетливо произнес Фарид. — Мы хотим забрать мальчика в безопасное место.

— Я приехал из Пешавара, — убеждал я. — Мой друг знаком с американцами, у которых приют для детей-сирот.

Человечек стоял за калиткой и слушал, это точно. Колебался, что ли?

— Я дружил с отцом Сохраба, — распинался я. — Его звали Хасан. Имя матери мальчика — Фарзана. Свою бабушку он называл Саса. Он умеет читать и писать. И он хорошо стреляет из рогатки. Ага, есть надежда вытащить мальчика из этого кошмара. Прошу вас, откройте.

Тишина.

— Я — его дядя.

Заскрежетал засов, калитка приоткрылась.

Черные глаза смотрели то на меня, то на Фарида.

— Вы ошиблись только в одном.

— В чем же это?

— По части рогатки он настоящий мастер. С ней он неразлучен. Рогатка всегда у него за поясом.

— Заман, директор детского дома, — представился человечек. — Прошу в мой кабинет.

Мы прошли сквозь толпу босоногих детишек, сгрудившихся в темном замызганном коридоре, миновали ряд комнат с земляным полом, едва прикрытым вытертыми коврами. Окна были заслонены кусками пластика вместо занавесок, плотными рядами стояли голые железные кровати, часто даже без тюфяков.

— Сколько сирот здесь живет? — спросил Фарид.

— Около двухсот пятидесяти. Куда больше, чем мы можем принять. Но они не все сироты. Многие остались без отца, а матерям нечем их кормить, ведь талибы запрещают им работать. И они приводят детей сюда. Со всей округи. — Он печально развел руками. — Здесь лучше, чем на улице, но ненамного. Это ведь нежилое здание — здесь когда-то был склад ковров. Водогрея нет, и колодец высох. — Директор понизил голос: — Сколько раз я просил у талибов денег, чтобы выкопать новый колодец! А они и не почесались. Только теребят свои четки и бормочут, что у них нет средств. Нету — и все.

Заман указал на длинные ряды кроватей:

— Нам не хватает коек и не хватает тюфяков. Хуже того, у нас и одеял мало. — Директор показал пальцем на девочку, которая вместе с двумя другими прыгала через скакалку. — Видите ее? Прошлой зимой мы укрывали несколько детей одним одеялом. Ее брат простудился и умер.

Мы шли по бесконечному коридору.

— По моим подсчетам, риса нам и на месяц не хватит. Когда запасы иссякнут, дети будут питаться одним чаем и хлебом. На завтрак и ужин.

Об обеде, как я понял, и речь не заходила.

Директор внезапно остановился и повернулся к нам лицом:

— Здесь очень мало места, почти нет еды, нет белья, одежды, нет чистой воды. Зато детишек, лишенных детства, в изобилии. И им еще повезло, вот ведь в чем весь ужас. Детский дом переполнен. Каждый день мне приходится отказывать матерям. — Он сделал шажок в мою сторону. — Так, говорите, для Сохраба есть надежда? Дай-то Бог! Только… не слишком ли поздно?

— То есть как?

Глаза у Замана забегали.

— Ступайте за мной.

Четыре голые потрескавшиеся стены, циновка на полу, стол и два складных стула — вот вам и весь директорский кабинет. Стоило нам с Заманом сесть, как из дыры в стене выскочила серая крыса и потрусила к открытой двери. Я даже ноги поджал.

— Что значит «слишком поздно»?

— Не хотите ли чаю? Я сейчас заварю.

— Нет, спасибо. Лучше поговорим. Не до угощений.

Заман скрестил руки на груди.

— Должен сказать вам нечто крайне неприятное. Не говоря уже о связанных с этим опасностях.

— И кто окажется в опасности?

— Вы. Я. И разумеется, Сохраб. Если еще не поздно.

— Да в чем дело, наконец?

— Сперва я задам вам вопрос. Вам очень нужно разыскать племянника?

С уличными мальчишками Хасан всегда дрался за меня, один против двух, а то и трех. А я топтался рядом в нерешительности: и хотелось, и кололось…

В темном коридоре за открытой дверью дети, собравшись в круг, пустились в пляс. Девочка с ампутированной ниже колена ногой, сидя на тюфяке, смотрела на них и улыбалась, а дети шлепали по ее ладошкам… Фарид тоже смотрел на танцующих, его изуродованная рука дрожала. Мне вспомнились мальчики Вахида, и я понял, что не уеду из Афганистана без Сохраба.

— Где он?

Заман достал карандаш и принялся вертеть в пальцах, мрачно глядя на меня.

— Только не вмешивайте меня в это дело.

— Даю слово.

Директор швырнул карандаш на стол.

— Даже если вы сохраните все в тайне, мне несдобровать. Впрочем, так тому и следует быть. Все равно я проклят за грехи. Но если что-то можно сделать для Сохраба… Я вам скажу, я вам верю. Вы, похоже, готовы на все.

В воздухе повисло молчание.

— Примерно раз в месяц сюда наведывается один высокопоставленный талиб, — выдавил наконец Заман, — и приносит наличные деньги. Немного, но все лучше, чем ничего. Взамен он обычно берет девочку. Правда, не всегда. Иногда мальчика.

— И ты позволяешь? — Фарид придвинулся вплотную к директорскому столу.

Заман отшатнулся к стене.

— А у меня есть выбор?

— Ты же директор. Это твоя работа — следить, чтобы с детьми не приключилось ничего плохого.

— Положить этому конец выше моих сил.

— Ты торгуешь детьми! — взревел Фарид.

— Фарид, успокойся! — закричал я.

Поздно. Быстрое движение — и стул летит в сторону. Директор пригвожден к полу. Колени Фарида упираются ему в грудь, руки сошлись на горле. Бумаги со стола разлетаются по всей комнате.

Заман хрипит. Вцепляюсь Фариду в плечи и пытаюсь оттащить. Не получается. Лицо у Фарида налито кровью, из груди рвется звериный рык: