Хиромантия Добычин Леонид

Дадим возможность д’Арпантеньи объяснить притяжение философского узла: «Вы чувствуете потребность отдать самим себе отчет в своих чувствованиях. Тайна вашего бытия занимает вас так же, как и начало вещей. Ваши верования, ваши идеи, ваши убеждения были выстраданы вами, не со слов других, а только после глубокого исследования их со всех сторон. Разум ваш кажется лучшим проводником, чем инстинкты, чем вера, даже чем любовь».

Далее он прибавляет:

«Философы говорят: «То, что существенно отличает нас от животных – это разум, ибо из разума является нам идея Бога, тогда как животные, единственно вследствие неимения разума, не имеют подобной идеи. Итак, если наш разум есть единственное ручательство существа Божия, то отсюда вытекает, что единственно он должен направлять нас в изысканиях, имеющих предметом Бога».

Узел материального порядка

Второй узел, составляющий границу между вторым и третьим суставом (между разумом и материей), необходимо должен иметь свойства обоих; кроме того, тут есть еще борьба: материя принимает законы разума только на одном условии: если они физически будут для нее полезны; она гораздо менее заботится о стройности идей, чем о порядке в делах, в счетах, в вещах, которые приносят выгоду, которые доставляют благосостояние, богатство и как следствие – телесные наслаждения.

Этот узел встречается у купцов, у спекулянтов, а если он чрезмерен – у эгоистов.

Известно, что если третий сустав, следующий за вторым узлом, толстый и вследствие этого делает широким основание пальца, то так выражается склонность к материальным наслаждениям.

Изменения, вносимые узлами

Если остроконечные пальцы имеют философский узел, то будет иметь место продолжительная борьба между вдохновением и анализом, между вдохновенным искусством и искусством рассчитанным, между религиозным энтузиазмом и оспаривающим умом; человек попеременно будет входить то в священный экстаз, то станет сомневаться, как вольнодумец; эти сомнения будут касаться не божества, но проповедников религии, в которых он не найдет ни жара, ни чистоты, и он создает себе свою собственную религию, исходя из потребности независимости и набожности.

Одним словом, таким образом одаренный человек верит не служителям церкви, а Богу.

Напротив, четырехугольные пальцы с философскими узлами будут говорить о гармонии. У людей с такими пальцами ясные, серьезные и точные тенденции в этом размышлении найдут желанную опору; они будут ясно, но хладнокровно видеть; они будут разбирать все, – даже искусство; они будут видеть ясно в жизни и любить истинное, и прежде всего полезное. Только их любовь к невозможности приведет их к отрицанию всего, что будет казаться им ложным, преувеличенным или несогласным с разумом. Они могут даже, по причине благоговения перед верой и правилами, дойти до возмущения.

Лопатообразные, с философскими узлами пальцы представляют факты, практические идеи, политику: их любовь к независимости выражается движением, взрывом; они отрицают все, что некомфортабельно и неточно, глубоко сомневаются в излиянии чувств и нежности и никогда не признают в жизни сентиментальной стороны; если они артисты, то вносят в искусство движение и реализм. Даже в религии они не дают места воображению и поэзии.

Ученые, имеющие философский узел, – независимы; без сомнения, они также и скептики.

Эти три руки только с философским узлом сохранят впечатлительность и наклонность к искусствам.

Все три, вследствие этого узла, будут искать, конечно, каждая следуя своим инстинктам, способы для ваяния или живописи.

Лопатообразные руки, как более деятельные, попробуют все, что относится к искусству; они будут заниматься дагерротипом, литографией, акварелью, масляными красками и присоединят сюда изучение наук, относящихся к искусствам, например химии и физики; они будут делать опыты по составлению и улучшению красок, используемых в живописи; они будут составлять особые цвета своего изобретения и т. д.

Но если к философскому узлу присоединяется материальный узел, если пальцы имеют узлы на каждом суставе, прощай тогда любовь к изящным искусствам! Является точное и полезное, и если еще существует артист, то это будет рассудительный артист.

Ибо соединение обоих узлов ведет за собой рассудочность и реализм.

Остроконечные пальцы потеряют многие из своих тенденций из-за влияния этих двух узлов, которые будут существовать как противники; они будут иметь артистическое вдохновение, беспрестанно подавляемое вычислением и позитивизмом; но так как орган никогда не теряет своих качеств, то и в этом случае к вычислениям присоединится изобретательность; человек будет делать открытия, начертанные им самим, но которые только впоследствии будут усовершенствованы и пущены в дело лопатообразными, с узлами, пальцами. Во всяком случае, остроконечные пальцы, не будучи между собой в гармонии, доставят иногда внутреннюю борьбу и, как ее следствие, недовольство, недоверчивость и печаль, особенно если большой палец короткий.

Человек с четырехугольными пальцами и с двумя узлами на них будет любить науку, учебу, историю, ботанику, археологию; он достигнет совершенства в юриспруденции, геометрии, грамматике, арифметике, математике, земледелии, в вычислениях; он будет превосходным кассиром. Его порядок будет чрезмерен; у него все будет стройно и обозначено. Фанатически преданный обычаю и правилу, он будет особенно восхищаться симметрией; он будет способен к занятиям и ко всем практическим наукам; быть может, он сделает больше вследствие здравого рассудка, чем гений; он будет предпочитать действительность идеалу, историю и другие нравственные и политические науки метафизике и сокровенным наукам.

Великие композиторы, особенно ученейшие, имеют четырехугольные пальцы с узлами, так как ритм – это вычисление; вдохновение является к ним из короткого большого пальца.

Люди, имеющие лопатообразные пальцы с двумя узлами, будут в одно и то же время чувствовать и склонность к движению, которое составляет их главный характер, и склонность к точным наукам, придаваемую соединением двух узлов. Итак, они приведут науку в действие; они придадут ей движение, жизнь и сумеют пустить в ход машины, изобрести механизмы и приборы, сделать полезным пар. Им хорошо быть землемерами, геометрами, инженерами; они будут столь же знаменитыми мореплавателями, как Колумб, Кук и Лаперуз; одним словом, они будут везде, где деятельность тела будет восполнять работу ума.

«То, что не удивляет лопатообразные руки, – говорит д’Арпантеньи, – а они редко чему удивляются – совершенно не нравится им, но вы непременно увидите их приходящими в исступление перед этими монолитами, отделанными или неотделанными, извлечение которых, перенос, постановка на место, будит в них мысль о физических усилиях и механическом искусстве, которые нравятся их уму.

На севере, где лопатообразные и четырехугольные руки встречаются в большинстве случаев, артиста вытеснил работник. В Италии, Испании и даже во Франции работник вытеснен артистом. На севере больше богатства, чем пышности, на юге наоборот: больше пышности, чем богатства».

Прибавим здесь, ибо это необходимо, а д’Арпантеньи не говорит об этом, что чрезмерность формы пальцев и полноты узлов предвещает всегда сначала излишества, а потом беспорядок тех качеств или инстинктов, которые они представляют.

Без сомнения, качество, представляемое узлами, бывает больше или меньше, смотря по большей или меньшей выразительности узла.

Чрезмерность форм

Таким образом, слишком остроконечный палец вовлекает в романические и невозможные предприятия, в оплошности, неблагоразумные поступки; он преувеличивает воображение, которое становится ложью, влечет к растрепанному лиризму, к мистицизму, блистательным дурачествам, религиозному фанатизму, глупому нежничанью и особенно к аффектации, к манерничанью в позах, жестах и голосе.

Слишком четырехугольные пальцы говорят о склонности к фанатизму порядка, методичности, к узкому деспотизму, к нетерпимости во всем, что не подходит под одуряющую правильность. Для тех, кто зависит от них, эти люди – тираны права, обычая и правила.

Пальцы слишком лопатообразные выражают тиранию деятельности, движения: ничто не идет так быстро, как бы им хотелось; по их мнению, никто достаточно не занят. Они фанатики положительных наук, сомнения, движения, потребности свободы без точки опоры; они суетливы, беспокойны, вечно терзаются чем-то и еще больше терзают других.

Эта чрезмерность существует особенно тогда, если к чрезмерности в формах суставов присоединяется длина первого сустава большого пальца, который представляет абсолютную волю или господство.

Когда первый сустав большого пальца короток, то он обозначает, как сказано нами, недостаток решительности; но если в то же время он широк, он выражает более или менее сильное упрямство, смотря по большей или меньшей ширине большого пальца. Чем больше первый сустав, тем сильнее воля. Короткий, но широкий большой палец всасывает столько же жидкости, сколько и длинный; но так как большой палец короток и так как этим выражается недостаток воли, то энергия, вносимая жидкостью, пробуждает неправильную волю, – волю без разбора: упрямство и дикое расположение духа, безграничное в своих радостях и особенно в гневе, который может довести даже до убийства. В спокойном состоянии эта форма большого пальца увлекает в меланхолию.

Таким образом, первый сустав большого пальца, – широкий, почти круглый, в виде шара, всегда выражает упрямство; если недостает логики, тогда упрямство непреодолимо.

Этот знак никогда не обманывает.

Короткие и длинные пальцы

По коротким пальцам, особенно когда они гладкие, жидкость пробегает чрезвычайно быстро, а потому они судят мгновенно и имеют время только для исследования общего. Для них достаточно общего впечатления; они не занимаются частностями, которых не могут даже уловить. Люди с короткими пальцами бесцеремонны, свежесть туалета для них потеряна; не надевайте, идя к ним, ни черного фрака, ни белого галстука – они их не заметят, а если случайно и заметят, им в голову не придет придать этому какое-либо значение. В жизненных делах, в их спекуляции – они подметят общее с первого взгляда и весьма часто подметят верно, ибо судят по вдохновению; если они живописцы, то займутся общим видом и никогда не будут в состоянии с любовью заняться выполнением деталей; они будут кратки, сжаты в своем стиле и в выражениях; притом если пальцы у них остроконечны, они будут способны говорить образно, но никогда не потеряют главной цели.

Короткая рука с узлами необходимо воспринимает те качества, которые дают ей узлы; она может означать рассудительность, даже способность к вычислениям, но она всегда будет судить скорее синтетически, чем посредством анализа.

Напротив, длинная рука неодолимо увлекаема частностями, она больше пользуется отделкой, чем величием. У Редуте, рисовавшего цветы, была толстая и длинная рука. Бальзак, человек мелочных описаний, имел большие остроконечные руки. Люди с длинными узловатыми пальцами предосторожны и мнительны.

Если вы просите покровительства у человека с длинными пальцами, не допускайте ни малейшей небрежности в костюме; отправляясь к нему с визитом, будьте безупречны и почтительны, ибо каков бы ни был его ум, он вопреки себе будет благодарен вам за эту мелочную заботливость, которая льстит его наклонности или скорее его инстинктам; хорошенько взвешивайте ваши слова, следите за своими жестами, потому что человек, любящий детали, именно вследствие этой любви, неизбежно впечатлителен. Его тревожный ум возбуждается от самой пустой вещи и противится ей, равно как его глаз страдает от малейшей небрежности костюма. Этот человек, если он оратор или литератор, будет искать деталей и украшений, пока не найдет их, расплываясь в описаниях одной части до забвения исходной точки того, чем он занят. Если он художник, то будет заботиться о доведении деталей до совершенства, до того, что повредит целому. Англичане, у которых вообще длинные руки, превосходны в детализированной живописи; по-видимому, фламандцы и немцы тоже имели и до сих пор еще имеют длинные руки.

В особенности избегайте человека с длинными пальцами, который вследствие философского узла пойдет отыскивать причины, ибо, изучая вас, он воспользуется малейшими деталями, чтоб извлечь из них сведения, и кончит тем, что узнает о вас все, особенно если он обладает логикой, выражаемой средним суставом большого пальца. Я говорю, избегайте такого человека, потому что нет совершенства на земле, и ваша снисходительность доведет вас до того, что недостатки ваши откроются раньше ваших достоинств.

«Большим рукам, – говорит д’Арпантеньи, – свойствен ум мелочных исследований. Из любви, которую всю свою жизнь он питал к безделицам, можно заключить, что у Фридриха I, короля Прусского, прозванного королем-сержантом, царствовавшего со шпицрутеном в руках, колотившего своего сына, уважение которого заслуживалось грязными сапогами, были очень большие руки».

Длинная, с сильными узлами и с крупным большим пальцем, рука вообще принадлежит ябедникам; умы задорные и мелкие, страсть к полемике, приверженность к спорам часто встречаются в людях, большая рука которых имеет узловатые пальцы, с четырехугольными суставами.

Обычная рука имеет в одно и то же время и общее и детали, и синтез и анализ, если ладонь и пальцы одной и той же длины.

Нам остается сказать, чтоб дополнить систему д’Арпантеньи о жестких и мягких руках, о руках сластолюбивых, стихийных и смешанных.

Жесткая и мягкая рука

«Две руки, – говорит д’Арпантеньи, – имеют одну и ту же толщину, одну и ту же ширину, одно и то же развитие, и пальцы оканчиваются одинаково, например, – лопатой; между тем одна гибка до мягкости, другая – тверда до жесткости.

Вы понимаете, что здесь дело идет о темпераменте и о телосложении; но даже если интеллектуальные, духовные тенденции этих рук были одинаковыми по причине одинаковой формы их суставов, способности и нравы их обладателей будут различны, ибо, как говорит Фонтенель, сходство в основе не есть еще невозможность бесконечного различия. При их общей любви к движению, мягкая рука будет искать удовлетворения в умеренной деятельности, жесткая – в деятельности энергичной. Обладатель последней проснется с зарей, первой будет ценить сладость позднего утра, и так же, как в их удовольствиях, влияние организации дает себя почувствовать в выборе их обучения и профессии».

Характер мягкой руки – леность.

Ручей быстро бежит по скалистому ложу, не оставляя на нем ни капли воды; если он протекает по болоту, течение его замедляется, воды напоят и насытят почву и остановятся.

То же самое происходит с жидкостью, протекающей по ладони руки, где звездное влияние играет такую большую роль.

Твердая рука позволяет электрическому току проходить быстрее, тогда как мягкая, будучи более ноздреватой, напитывается им.

Таким образом, твердая деятельнее, энергичнее и ближе к материи, но в то же время менее мечтательна, менее истинно поэтична.

Жесткая рука, какова бы ни была ее форма, любит телесные упражнения, движения, усилия, охоту, путешествие пешком под дождем и солнцем; она любит усталость и жесткую постель. Она, если нужно, уснет и на земле. В минуты покоя для нее будет приятно управлять на лодке веслами против ветра и волн, от одной работы она отдыхает в другой и не может оставаться праздной.

У Магомета была жесткая рука: он сам устраивал свою палатку, подшивал свои сандалии и не знал никогда покоя.

Если жесткая рука лопатообразна, она, если возможно, сделается еще деятельнее. Остроконечная также будет деятельна, если она жестка; только в свои упражнения она внесет инстинктивное изящество, к силе она присоединит грацию.

Слишком сильная рука есть признак известной мыслящей способности или, быть может, тупости ума.

Человек с мягкой лопатообразной рукой ленив телесно; он боится усталости и солнца, он охотно сидит по целым дням, спит долго, ложится рано и особенно поздно встает. Но инстинкты лопаты все-таки существуют; он любит шум, представление, движение, он охотно пробегает по ярмаркам, по оживленным рынкам, не пропустит осмотра чего бы то ни было, для него везде галерея, где происходит действие; он опирается на парапеты, чтобы посмотреть на маневр корабля или на загрузку барки, и чем труднее работа, тем большее волнение и удовольствие он ощущает. Он охотно меняет место, но в хорошей карете, на мягком сидении вагона, – охотно поплывет в лодке, если только другие будут грести. Но он также любит читать о путешествиях, ему нравится следовать за рассказами первооткрывателей земель, повествующими об опасностях пустынь Абиссинии, о бесчисленных лишениях.

Естественно, что все мягкие руки склонны к чудесному. Более насыщенные электричеством, они находятся в более прямых сношениях с другим миром, они более чувствительны, более впечатлительны, более нервны, сильнее отдаются грезам, которые на крыльях воображения уносят их с земли в пространство; но лопатообразная мягкая рука, вследствие самой потребности движения, вносит туда всю деятельность, которой требует ее природа, она уносится от земных границ и ищет в магнетизме и сокровенных науках духовной пищи для своей организации.

Если когда-нибудь возвратятся к сокровенным наукам, а к ним неизбежно должны возвратиться, открытия произведут остроконечные пальцы, но объяснения и опыты будут сделаны мягкими и лопатообразными руками.

Чувственная рука

Есть ощутимо сластолюбивая рука, сладостно ленивая, но горячая во всех удовольствиях и способная все их испробовать.

Она влажная и как будто опухшая, пальцы ее гладки и остроконечны, не имеет узлов и с утолщением в основании, в третьем суставе, который является вместилищем материальных наслаждений. Кожа ее выровнена и как будто не пачкается. Эта рука имеет ямочки, ладонь ее сильна, мясиста, корень большого пальца (бугорок Венеры) особенно развит. Большой палец обыкновенно очень короткий. Рука эта, которую ставят в число самых прекрасных, принадлежность людей чувственных, и к этому классу принадлежат женщины, склонные к чувственным наслаждениям.

Остроконечные, гладкие пальцы располагают их обладателей к заблуждениям и делают их впечатлительными; но так как большой палец короткий, то, следовательно, воля ничтожна, а потому в них всего сильнее действует материальный аппетит, обозначенный толщиной третьего сустава пальцев, и инстинкт чувственной любви, на который указывает толщина корня большого пальца. Руки эти беспрерывно одержимы вихрем ненасытных желаний, постоянно возбуждаемых сладострастным могуществом их организма.

Матово-белая кожа не краснеет на воздухе и кажется нечувствительной к действию жары и холода, такими белыми и прекрасными руки эти делает эгоизм, ибо повсюду отражающаяся душа их также нечувствительна, как глуха она для благодеяний, милосердия и истинной привязанности.

Материя находится в них в таком изобилии, что разрешает и поглощает жидкость, сошедшую с небес. Божественное начало совершенно поглощено, и земная оболочка царит над мыслью; они живут только теми излияниями, которые исходят из этой оболочки: скотским наслаждением и суетностью.

Чтобы это убеждение не показалось поверхностным, мы повторим, что мозг действует на кожу. Если каждая болезнь, а это неоспоримо, имеет исходной точкой всегда мозг и придает коже вид и качество совершенно особенные, если обыкновенно горячая, но мягкая кожа при легочных болезнях становится влажной, если она суха и жгуча при желудочно-кишечных болезнях, если она изменяется вследствие припадков, то мы не имеем надобности в других доказательствах.

«Накожные явления, – говорит еще Жорже, – обозначенные мозговым влиянием, хотя и не столь явно, как во многих других органах, тем не менее существенны и достойны обратить внимание наблюдателя».

Итак, для нас ясно, что кожа руки, несколько морщинистая, но гибкая, выражает чувствительный и впечатлительный характер и прямодушие, а жесткая – характер спорный, расположенный терзать других, особенно если ногти малы и сильно зарастают, ибо короткие и по большей части в этом случае широкие ногти, слишком заросшие, всегда означают характер, склонный к спорам. Если человек по природе доброжелателен, то эти ногти придают ему насмешливость, склонность к пересмеиванию, критический и противоречивый ум.

Женщины, имеющие чувственные руки, если при том у них велики логика и воля, опасны, но, вероятно, необходимы на свете.

Эти женщина не блистают, они поглощают, они магнетизируют мужчин с хорошими инстинктами; они притягивают их подобно тому, как пучина Харибды притягивала пучину Сциллы, и слишком часто выбрасывают, подобно Сцилле и Харибде, обломки их чести.

Но природа хочет, чтобы так было для того, чтобы научить тех слишком пламенных и великодушных поэтов, которые мечтают повторить с ними чудо Пигмалиона, или, может быть, слишком человеколюбивая, она склоняется к ним, дабы исторгнуть их из пучины, в которой сами они настойчиво удерживают себя. Слабые разбиваются при соприкосновении с этими женщинами, но сильные приобретают в этом опыте зла презрение к сладострастию; они понимают тогда, но только тогда громадное значение великих слов Учителя:

«Не мечите бисера и т. д.».

Смешанная рука

«Я даю, – говорит д’Арпангеньи, – это название руке, нерешительные линии которой как будто принадлежат двум различным типам.

Таким образом, ваша рука будет смешанная, если будучи лопатообразной, она так мало будет выражать эту форму, что возможно ошибиться и видеть только четырехугольные суставы.

Стихийная и коническая рука может быть принята за артистическую руку.

Артистическая – за физическую, и наоборот.

Полезная – за философскую, и обратно».

По словам д’Арпантеньи, эти руки предназначены для связи между остроконечными, четырехугольными и лопатообразными руками, называемыми д’Арпантеньи руками расы, которые, естественно находясь во взаимной борьбе, вследствие их противоположных инстинктов, погубили бы себя без этих смешанных рук, принадлежащих к переходным типам и в действительности менее исключительным, соединяющих и примиряющих первые.

Эти руки были бы тогда руками расплавливания (fusion).

«Так как есть, – говорит он далее, – абсолютные истины, абсолютные красоты, то есть также и относительные. Между Аполлоном и Вулканом, между Музами и Циклопами (да простится мне это сравнение за его ясность) летит со своим жезлом Меркурий, бог практического красноречия и промышленных искусств.

Таким образом, смешанным рукам принадлежит изучение смешанных работ, связующих идей, наук, которые не совсем науки, как, например, администрация и коммерция, искусств, не раскрывающих поэзии, красот, истин, относящихся к промышленности».

Д’Арпантеньи отказывает смешанным рукам в качествах расы.

По его мнению, люди с рукой расы имеют скорее сильный, нежели разнообразный ум; люди с рукой смешанной – ум более разнообразный, чем сильный; эти последние способны ко многим вещам и ни в одной не достигнут совершенства. Сильное и рассудительное воспитание, приложенное к наиболее выдающейся способности, является для них великим благодеянием.

По нашему мнению, д’Арпантеньи слишком строго судит о смешанных руках. Руки эти, занимающие середину между четырехугольными (разум) и остроконечными (экзальтация), дают натуру, которая у богато одаренных может соединить воображение со здравым смыслом, то есть произвести такое соединение, которое часто дает гениальность. Для нас будет достаточно, чтоб подтвердить примерами наши воззрения, сказать, что много людей нашей эпохи, действительно гениальных, имеют смешанные пальцы.

Мы назовем Ламартина, Ж. Жанена, Эмиля Ожье, генерала Дюма, Обера, Гораса Вернета, Делароша, Месонье, Диаца, Жерома, которые действительно соединяли в себе и страсть к поэзии и поиски истины, – не говоря о целой толпе людей талантливых и умных, ни в чем не уступающих людям, имеющим руку расы.

Стихийная рука

Д’Арпантеньи так определяет ее:

«Большие, лишенные гибкости пальцы. Большой палец усеченный и почти подогнутый; ладонь, которая является самым выразительным и характерным их признаком, чрезвычайно толста и жестка».

Это материя, господствующая над разумом.

«В Европе стихийным рукам принадлежат пашня, стойло и продолжительные тяжелые работы, для которых достаточно и нестройных лучей инстинкта; для них война, в которой необходима только личная храбрость; для них колонизация, – та колонизация, в которой нужно только машинально орошать своим потом чужую землю.

Над ними властвует обычай, и у них более привычек, чем страстей; чуждые всякого увлечения, стихийные руки выражают тяжелые и ленивые чувства, медленное воображение, бездействующую душу и глубокое невежество.

У лапландцев они составляют громадное большинство; они посредством инерции избегают существенных зол жизни на полюсе.

Почти бесчувственные органы могут передать мозгу только самые несовершенные идеи. Видимый человек есть только образ невидимого: каково тело, такова и душа, и наоборот».

Люди со стихийными руками, когда эти руки остроконечны, как у британских нищих, заменивших труверов, любят поэзию и склонны к суеверию; они охотно верят в призраки; они еще вливают в рукава и за спину воду священных источников и, проходя по обширным равнинам, покрытым вереском, воздают почести стихийным духам.

Финляндия, Исландия и Лапландия, где царствует одна стихийная рука, полны колдунов. В хиромантии мы скажем, отчего происходит это суеверие. Их короткий большой палец делает стихийные руки робкими и чувствительными к страданию, если инерция не приобретает власти над ними, они склоняются перед своими горестями тем скорее, что совершенно лишены нравственных толчков, вследствие короткого большого пальца.

Люди со стихийными руками деятельны вследствие их жестких ладоней, что уравновешивает в них возбуждение физической страсти; они чувствительны, верующи и склонны к поэзии вследствие их остроконечных пальцев; их рука велика, толста и тяжела, но вовсе не жирна; она необычайно тверда и красна от воздуха. В некотором роде бесформенная, она не имеет ни изящных контуров, ни инстинктов чувственной руки. Короткие пальцы с очень длинной ладонью принадлежат стихийным рукам; их обладатели приближаются к скотству.

Короткие пальцы с очень длинной ладонью

Вот что по этому поводу говорит один физиолог, опубликовавший книгу о френологии и строении человеческого тела, книгу, более уважаемую в Германии, чем во Франции.

«Кости ладони, как это видно у обезьян, составляют у животных почти всю лапу; отсюда следует, что господство ладони над пальцами должно выражать в человеке характер, приближающийся к животному, то есть к низшим инстинктам, ибо было замечено, что пальцы вследствие тонкости ощущения и нежности движения – это орудия душевной жизни в согласии с действием. Ладонь является как бы очагом инстинктивной жизни души, так как, с одной стороны, она выказывает сношение сангвинической жизни, действия крови (доказательство этого в том, что она становится огненной во время лихорадки, сухотки и в главных случаях всеобщей дезорганизации вследствие раздражения); а с другой – состояние жизненных нервов, легко ощущаемое во время магнетических опытов, когда прикосновение к ладони причиняет некоторым личностям нестерпимый зуд. Сообщения этого излишества инстинктивной жизни передаются вне бугорков руки нервам, находящимся в большей или меньшей груде пачиниевых атомов [29] ; итак, ладонь имеет большое значение для здоровья человека. Справедливо говорит хиромантия, что белый или желтый цвет линии руки есть знак болезни. Как рука розоватого цвета и нежная, подобно земле, разрыхленной лопатой, чувствительная, теплая и влажная является признаком молодости, здоровья, чувствительности, так сухость и худоба выражают бесчувственность и жестокость характера».

Д’Арпантеньи разделяет руки на семь категорий. Мы не будем следовать за ним в этой классификации, ибо считаем ее бесполезной. Руки могут походить одна на другую, но природа никогда и ни в чем не повторяется, личности, по-видимому, самые сходные, – одной, едва заметной с первого взгляда чертой совершенно расходятся своими инстинктами.

Мы это видели в лопатообразной руке, мягкой и жесткой.

Мы объяснили всю систему д’Арпантеньи, которая может изменяться до бесконечности вследствие различных соединений; мы привели несколько примеров и приведем еще, но мы будем избегать всего, что может затруднить память наших читателей, решившихся изучить эту полезную науку.

Выводы

Итак: первый сустав всегда представляет божественный мир. Первые узлы, исходящие из первых суставов, дают стройность идеям: философию и пр.; мир духовный.

Второй узел дает материальный порядок: вычисление, экономия, устроение; мир вещественный.

Короткие пальцы дают синтез, любовь к общему.

Длинные – анализ, любовь к мелочам и восприимчивость.

Жесткие руки – деятельность.

Мягкие – леность.

Остроконечные пальцы – идеализм, поэзия, искусства. Чрезмерность – ошибочность, ложь.

Четырехугольные – порядок, размышление, мысль. Чрезмерность – мнительность.

Лопатообразные – деятельность, движение, телесная работа. Чрезмерность – пылкость или даже дерзость. Эти пальцы на мягкой руке означают деятельность ума. Чрезмерность – оккультизм (стремление к раскрытию сокровенного).

Гладкие пальцы – первое движение, вдохновение, такт. Чрезмерность – ветреность.

Узловатые – рассудочность, вычисление. Чрезмерность – эгоизм.

Но все инстинкты могут быть совершенно изменены формой большого пальца.

Большим пальцем в особенности совершается всасывание жизненной жидкости. Идиоты, живущие инстинктивной жизнью, почти совсем его не имеют. В минуту смерти он являет знак, предсказывающий ее несомненное приближение: умирающие прячут свой большой палец в руке, ибо прекращается сношение с миром высшим и материя вступает в свои права, когда искра улетает. Это ночь, простирающая свои тени, когда скрывается солнце. В Неаполе прячут большой палец между другими, чтоб избежать всасывания ядовитой жидкости, бросаемой yettator’ом. Находясь в обществе людей подозрительных и чувствуя себя суеверным, необходимо большой палец держать согнутым, так же как и пальцы Аполлона – науку, которая все всасывает, и Сатурна – рок, готовый вдыхать всякое дурное влияние, и оставить несжатыми пальцы покровителя – Юпитера, выражающего господство, и Меркурия – протектора, несущего кадуцей [30] . И щит и шпагу в одно время!

Если мы не тотчас охарактеризовали нашу систему, когда говорили о большом пальце, то это потому, что он не имеет узлов и слабо представляет те различные формы, которые имеют прочие пальцы.

Большой палец имеет общие формы.

Мы могли только дать несовершенную идею о том, что установили, и до сих пор мы жертвовали всем, даже изяществом стиля, из-за постоянных повторений, необходимых для лучшего понимания нас.

Одним словом, мы скорее действовали как человек с четырехугольным пальцем, чем как человек с остроконечным.

Большой палец, сказали мы, может все изменить. Мы приведем несколько примеров.

Мягкая, расположенная к лени рука, имея длинный первый сустав большого пальца – волю, будет работать, не любя работы, и даже больше, если нужно, чем другие, вследствие долга. Лопатообразная рука, при большом коротком пальце, сделается нерешительной, она все будет пробовать, ничего не кончая; ее дурно направленная беспрерывная деятельность станет для нее бесполезна; она будет нежна, любезна, экспансивна, что совершенно про тивно ее инстинктам. Но если логика у нее сильно развита, эта нерешительность прекратится; вследствие чувствительности короткого большого пальца она будет видеть быстро, а логика восторжествует над нерешительностью; она будет действовать наверняка, и освященная деятельность принесет ей успех.

Материальный порядок, второй узел пальцев, вместе с логикой, вторым суставом большого пальца, при твердой руке – деятельности, неизбежно приведет к счастью.

Философский узел дает стройность идеям и в особенности в поисках причин, которые являются следствием.

Логика и философский узел в соединении сделают человека сильным, если только слишком развитый корень короткого большого пальца или слабая воля не увлекут его в глубокую пропасть. Он пойдет, но пойдет, зная куда, и во всяком случае у него есть все, чтоб остановиться вовремя.

Большой палец посвящен Венере и Марсу, как считали многие древние хироманты; и тогда он – жизнь: любовь и борьба.

В настоящую минуту мы на этом остановимся.

Можно до бесконечности умножать и разнообразить эти примеры, и читатель знал бы так же хорошо, как и мы, как вывести из них следствие; во всяком случае, позже мы возвратимся к хирогномонии, когда займемся хиромантией, ее дополняющей. Эти две науки, так же как френология и физиогномика, всегда в полном согласии между собой, вследствие самой простой причины: они имеют одну и ту же исходную точку: звездную жидкость.

Бальзак был совершенно прав, когда говорил в Братце Понсе :

«Одна из величайших наук древности, наука о звездном магнетизме исходит из сокровенных наук, подобно тому, как химия вышла из печи алхимиков. Черепознание (cranologie), физиономика, неврология произошли оттуда же; и знаменитые воссоздатели этих наук, в новом их виде сделали только одну ошибку, свойственную всем изобретателям, приведя в систему одиночные, изолированные явления, причина которых еще не доступна анализу».

Приведем еще одну цитату из книги д’Арпантеньи, которая резюмирует и объясняет и его и нашу системы:

«Быть может, вы заметили, – говорит он, – что склонность к земледелию и садоводству приходит к нам вместе со старостью. Эта склонность, вначале слабая, мало-помалу увеличивается и развивается полнее при ослаблении способностей нашего воображения; и это тогда, когда руки наши, покрытые морщинами, как бы окостенелые и сделавшиеся нечувствительными, представляют верное изображение оскудения нашего разума, – это тогда, когда с особенной силой господствует страсть возделывать землю.

Мы обыкновенно становимся менее доверчивыми и более последовательными, более точными по мере развития узлов наших пальцев».

Рука д’Арпантеньи

Мы здесь даем описание руки д’Арпантеньи, сделанное с помощью его системы. Мы объясним его вкусы и привычки, прилагая к изобретателю его метод.

Мы могли бы идти гораздо дальше, вопрошая хиромантии, но всякая вещь хороша на своем месте.

В столь отвлеченной науке мы не можем быть совершенно понятными иначе, как только идя шаг за шагом и давая заключение после отдельных этюдов каждой из ветвей искусства.

Рука д’Арпантеньи особенно замечательна по своей редкой красоте: ее длинные и весьма остроконечные пальцы придают ей чрезвычайное изящество и, благодаря логике и философскому узлу, они доставляют ему полезные качества его расы. Мы не имеем надобности говорить о вдохновении профессора: открытие им системы является достаточным доказательством. Привлеченный своими продолговато-остроконечными пальцами к любви формы, он питает благоговение перед прекрасным в искусстве поэзии, в трудах воображения; его вкус тонок и изящен, но увлекаемый иногда его склонностью к тому, что ласкает взоры и слух, он пускается в изыскания. Как бы беспрерывно не был он удерживаем своей обширной логикой, которая дает ему также уважение к истине и простоту, природа пальцев время от времени берет верх. Он хорошо говорит, пишет умно, прелестно, его стиль никогда не бывает низким и возносится иногда до блистательных вершин, которые, однако же, находятся больше в согласии с тем веком, в котором мы живем, с веком печально-материальным.

Он мало придает значения своему происхождению; он прост, а между тем ищет высшего общества, прекрасные манеры которого он вполне усвоил. Вся его личность сияет врожденным аристократизмом, и он приходит в ужас от вульгарных людей. Разговор его изящен, всегда поучителен и временами блистает остроумием, но без претензий.

Остроконечные пальцы увлекли бы его в религию, но философский узел заметно делает его скептиком; он имеет взгляды, против которых непрерывно борется и иногда даже с горечью; скажем, он раскаивается в своих тайных порывах, в которых не хочет дать себе отчета.

Обладай д’Арпантеньи только остроконечными пальцами, он мог бы по вдохновению открыть свою систему, но применить ее не сумел бы. Философский узел, который дает способность к поиску причин, объяснил ему то, что нашептывало воображение; логика явилась воодушевить его и помочь сделать глубокие выводы.

Несмотря на остроконечные пальцы, скромность его прелестна, и он почти удивляется, когда ему говорят, что он открыл великую вещь.

Но философский узел, в общем-то весьма полезный, имеет также важные неудобства. Он делает своего обладателя, как известно, независимым, и любовь к независимости, которую тот ощущает, довольно дурно приложимая к военной карьере, помешала д’Арпантеньи достигнуть тех высот, на которые давал ему право разум.

Пальцы его, оставшиеся гладкими вследствие отсутствия узла материального порядка, в большой степени дав ему все качества артиста, естественно не могли ему посоветовать порядка и экономии, которых они ужасаются. Но, утолщаясь к основанию, они принесли ему склонность к чувственным удовольствиям и сделали для него жизнь столь же сносной, сколько и возможной, предлагая ему только наклониться, чтоб один за другим, и без строгого выбора, подбирать вес цветы, которые встречаются на жизненной дороге.

Мягкость рук прибавила к его чувственным наклонностям прелесть разумной лени.

Д’Арпантеньи сладострастно ленив, и, быть может, отсюда – это равнодушие к успехам в свете, к репутации, славе, которой он должен бы был обладать; отсюда это отвращение к своим исследованиям, спорам, к своим академическим битвам.

Дорога его шла при полном солнечном свете, – он предпочел идти в тени, и без своего первого сустава большого пальца, довольно широкого, который придает ему известное упрямство, быть может, он оставил бы и свою систему, не столько из боязни беспокойства и интриг, сколько из презрения к человечеству.

Д’Арпантеньи имел, таким образом, все, что необходимо изобретателю: остроконечные пальцы, получающие божественное вдохновение, большой скептицизм, который разбирает и исследует, и логику, которая наконец принимает это вдохновение, холодно рассуждая, что есть верного в стремлениях пальцев и в сомнениях. Его длинные пальцы, вследствие мелочности, даваемой ими, служили ему в его поисках, заставляя заботливо исследовать его систему в самых мелочных подробностях.

Но то, что служит положительным качеством при создании системы, может стать недостатком при ее приложении в общепринятом виде. Д’Арпантеньи, не имея распределяющего порядка четырехугольных пальцев, а также материального порядка, заключающегося во втором суставе пальцев, позволил себе отдаться прелестям описания, прелестям цитат, прелестям науки. Увлекаемый своим философским умом, он на каждом шагу находит предметы для размышлений, восхитительные и в высшей степени интересные для читателей, а также, быть может, и для него самого, поэтому он часто теряет из вида свою исходную точку, к которой возвращается с сожалением, как к вещи слишком положительной, и снова отдается всем фантазиям своего прекрасного воображения. Его большой палец также остроконечен (довольно редкая форма) и еще более увеличивает могущество его созерцательности, но он довольно длинен для того, чтоб дать ему известную силу сопротивления, недостаточную, однако, для торжества над философским равнодушием, которому он очень охотно отдает право господства. Только это помешало нашему изобретателю сделаться руководителем секты; из своего учения он сделал блистающий перстень, но никогда не думал сделать корону. С одной логикой, которая в нем гораздо сильнее стремлений воли, с одним философским узлом, который срывает с их богатого вышитого плаща все величие мира, он естественно пришел к тому убеждению, что наука слишком благородна, слишком величественна и слишком горда, чтоб сделать из нее слугу честолюбия.

По нашему мнению, и мы думаем, что мы правы в этом, знаки хирогномонии, то есть формы рук, передаются наследственно, тогда как хиромантические знаки появляются под влиянием звезд и мозга; и потому-то эти две науки не могут быть разъединены и объясняются или скорее пополняются одна другой.

Мы повсюду ищем опоры и доказательств, и мы берем их, в особенности, у людей сильных. Итак, да позволено нам будет привести еще одну цитату из Новой Химии Люка.

«В свете все аналогия, ибо свет есть электричество».

Люка, наследуя причину, вследствие которой свет, проходя через призму, разделяется на семь известных цветов: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый, – говорит, беря самое простое сравнение:

«Семь пассажиров являются в бюро одной железной дороги, имея каждый по десять франков. Предположим, что на этой линии проехать одну станцию стоит 1 франк; если одному из путешественников следует проехать только эту станцию, он заплатит 1 франк, и у него останется 9 франков; если второй проедет две станции, у него останется 8 франков и т. д., в конце концов окажется, что каждый из путешественников останется тем богаче, чем меньшее число станций он проехал.

Не то ли же самое происходит и с световым лучом, проходящим сквозь стеклянную призму?

Красный цвет представляет самое большее богатство движения, итак, это он прошел сквозь призму в той части, которая принимается за наименьшую толщину. Чтоб не возвращаться к другим цветам, мы скажем, что фиолетовый будет частью светящегося луча, который понесет самую значительную потерю. Следует ли после этого удивляться, что фиолетовый луч будет представителем покоя, химических сгущений, тогда как красный является самым деятельным агентом воздушных перемен и поворотных движений?»

Не можем ли мы приложить это объяснение к нашей системе? Свет и электричество – одно и то же начало; звук есть свет вибрирующий в ухе, подобно тому, как он вибрирует в глазу; солнечный спектр становится на близком расстоянии, как мы уже видели в этой книге, тройственным.

Электричество, проникая в пальцы посредством вдыхания, сохраняет всю свою силу, приближаясь к первому узлу пальцев – миру божественному – и будет соответствовать красному цвету, второй сустав, мир духовный, – желтому, а голубой будет тождествен с миром материальным.

Это по крайней мере возможно, ибо в природе все – аналогия.

Люка прибавляет далее:

«Движение, проникая субстанцию сквозь бесконечно малые частицы сопротивляющейся материи, должно понести известную потерю своей силы, пропорциональную представленному ему сопротивлению».

Таким образом, жидкость должна потерять часть могущества и богатства, переходя из одного мира в другой.

Человек – совершеннейшее растение

Оставим скитаться нашу фантазию. Иногда в снах бывает много правды. Мы иногда спрашивали самих себя, основываясь на законах аналогии, не является ли человек совершеннейшим растением? Химия учит нас, что колючки притягивают электричество. Таким образом растения пьют свет своими шероховатостями, листья – их пушком. У человека также везде «колючки»: ресницы, волосы, нос, руки, ноги – и в этом он походит на растение. Не содержит ли он в себе подобно растению и материального или сопротивляющегося начала, способного испаряться под тем или другим влиянием света и предназначенного сеять вне тела? И дыхание трех тел не будет ли иметь аналогии с кислородом, водородом и азотом, послушное таким образом тройственной мировой гармонии, неизменяемому закону творения?

И почему растение, выдыхающее днем кислород, ночью вдыхает его? Не имеет ли оно, подобно человеку, времени для отдыха, когда его благородное начало, его действительная душа становится бездейственной. Растения, печально склоняющие головки во время грозы, свертывающие свои листики при солнечном блеске, растения, которые в комнатах обращают свои ветки и отростки к свету, который они, кажется, обожают, и которые вянут и умирают, если их долго лишают наружного воздуха, – растения, имеющие привязанности и антипатии, – мужские и женские растения, стремящиеся соединиться и оплодотвориться и иногда так близко соединяющиеся, что разрознить их невозможно, – эти растения не обнаруживают ли инстинкта, чего-то вроде разума, прикрепляющего их к человечеству?

Нет ли и у них интеллектуального звездного и вещественного тела, так как и они, подобно нам, носят звездные знаки? Интеллектуальное (звездное) тело – связь, соединяющая всю природу, и человек потому так и близок к природе, что имеет это интеллектуальное тело.

В природе солнце, вращаясь над лугами, наполняет атмосферу целебными ароматами и подымает с болот ядовитые испарения, а между тем это одно и то же солнце. Свет всегда одинаково прекрасен, одинаково чист, между тем здесь он приносит здоровье, в другом месте – причиняет лихорадки.

По нашему мнению, человеческое тело представляет то же самое.

Тот же свет, проникая в мозг, становится мыслью; а проникая в органические и материальные части, он становится или интеллектуальным или материальным телом.

И тогда, смотря по тому как могущественны истечения в том или другом, человек будет иметь большую или меньшую моральную силу, больше или меньше здоровья, будет более или менее совершенен.

Если мысль позволит ослепить себя испарениям материального тела, – она станет бездейственной, тяжелой, как будто пьяной.

Если благовонные истечения мысли господствуют над туманами интеллектуального и материального тела, человек приблизится к совершенству и возвысится до высшего мира.

Интеллектуальные тела прямо сообщаются со звездным светом, который является создателем форм, источником природы, и, следовательно, самой природой, и должно заметить, что так как во всем есть гармония, то половые органы, или органы создания, как у мужчин, так и у женщин – тела интеллектуальные.

Интеллектуальные тела, сказали мы, принадлежат всем существам. Только человек имеет мысль, зависящую от превосходства его мозга, предназначенного разрабатывать эту мысль.

Только в нем свет божествен.

Мысль возвышает человека над всеми существами и мешает ему сноситься с ними (эта мысль – исключение). Это царский дворец, куда народ не проникает.

Если царь хочет узнать народ, он должен выйти из дворца и смешаться с этим народом.

Если человек хочет быть в совершенном согласии со всей природой, он должен усыпить чувства. Только той частью, которая присуща всем существам, может он гармонично слиться с ними, и эта всеобщая гармония природы есть инстинкт. Разве животные не предчувствуют бурю, землетрясение и великие наводнения? Говорят, что некоторые собаки видят призраки, и это очень возможно. Все провидцы выходят из простого народа и в большинстве случаев бывают простоваты, а иногда и совсем идиоты; сомнамбулы принуждены бывают усыпить свои мысли, чтоб читать в звездном свете. Были высшие люди, которые читали в этом свете, но им, как Парацельсу и Аполлонию Тианскому, нужно было употреблять особые средства; им было необходимо, так сказать, оцепенить свои мысли, пристально и постоянно смотря на одну точку, занимаясь одной только идеей, одним словом, остановить действие разума могущественным усилием воли.

Эти люди делали иногда удивительные открытия, ибо, теряя сознание своего существа, только на минуту, вследствие своего желания, они, приходя в себя, припоминали все, что было замечено ими во время созерцания тайн природы, в которой всасывание их мыслей дозволяло им читать.

Поэты, мечтатели ходят инстинктивно, с тревожными, потупленными глазами, ничего не видя, ничего не чувствуя: ни холода, ни ветра, ни дождя, и в них рождаются впечатления природы, по диапазону которой они настраивают свое бытие, – впечатления, которыми их мысль воспользуется позже более или менее счастливо, смотря по энергии их организации; всего чаще они таким образом читают в звездном свете то, что ранее их написали в нем великие гении. Другие, как Гофманн и Эдгар По, творят, сковывая свою мысль пьянством, и эти люди в грезах иногда предсказывают будущее.

Во всяком случае подобного рода откровения делаются только высшими натурами, которые, пользуясь пьянством как средством, непрерывно очищают, в жизненных сделках, свое интеллектуальное тело, отдавая мысли своими трудовыми привычками полное могущество над телом. Интеллектуальное тело, освобожденное таким образом от своих нечистых паров, приводит их в симпатическое сношение со всем, что природа имеет более благородного и прекрасного, тогда как люди, над которыми господствуют инстинкты, придут в сношение с самыми низшими ее частями: одни будут видеть великолепные пейзажи, другие – навоз и грязь.

Таким образом, всегда и везде наше будущее зависит от нас самих.

Будет ли дыхание мысли сильнее или слабее материального дыхания – вот в чем заключается вопрос, вот наш добрый или алой дух, рай или ад.

Во всяком случае, когда все три тела имеют одинаковое дыхание, существует равновесие, а следовательно – мудрость, разум и здоровье.

Но всегда ли возможно это в нашей жизни, полной битв и искушений?

Всякое излишество, даже в добре, есть беспорядок: таков человеческий закон.

Uti non abuti.

Брамины и анахореты, которые уничтожают материальные инстинкты умерщвлением плоти, призывают в себя, посредством порывов набожного энтузиазма, переизбыток очищенного звездного света, который упояет их мысль, возбуждает и приводит их в сладостный экстаз, исполненный бесконечного блаженства; но тело улетучивается, становится слабым и болезненным, ибо не может вынести небесной радости и разбивается, подобно тому, как лопается глиняная ваза во время кипения жидкости.

Если материальные тела могущественнее мысли, если вследствие разврата и оргий они скопляют очаг звездного света, развращаемый ими вследствие прикосновения, – пьянство, как результат, действует на мысль посредством желудочной системы, усыпляет ее, парализует, – рабы, однажды став властителями, доводят до видений, не чистых и счастливых, как во время экстаза, но раздражительных и болезненных; из этого свирепого пьянства рождается гнев, ненависть, ревность, неестественный смех и постепенное и смешное суеверие, подобное суеверию игроков, которые связывают свой выигрыш с той или другой нумерацией, с такими смешными опытами, которые могли бы прийти на ум только безумцу.

Опьянение светом может привести к добру или злу, к экзальтации или к безумию.

Ибо огонь сияет, но и сжигает также.

И чтобы сохранить это равновесие, природа, в известное время жизни, часто предоставляет тем, которые предназначены сделаться глубокими мыслителями, случай бросить подачку чувственных наслаждений их материальному телу, подобно тому, как Вергилий у Данте, чтоб достигнуть Елисейских полей, бросает в зияющую пасть Цербера ком земли.

Хиромантия

Во все времена на руку смотрели как на символ силы и могущества. Вергилий употребляет слово manus, чтоб обозначить вооруженную толпу, воителей.

Hic manus ob patriam pugnando vulnera passi. (Там были эти храбрые воители, которые получили раны, сражаясь за отечество.)

, – рука, происходит от греческого – покорить, поработить.

Для древних рука была посредницей между человеком и небесами, между человеком и адом. значит призывание на помощь, вызывание духов, проклятие с простиранием руки от – рука и , – простирать. значит искусство предсказывать посредством рассматривания руки.

, откуда Хирон, значит – маг, магический и по аналогии – медик, исцеляющий посредством сокровенных наук, как кентавр Хирон.

Рука есть магическая печать. Слово это происходит от Pantaculum (что содержит в себе все).

Природа есть пантакль; Вселенная есть пантакль; человек есть повторение Вселенной, ибо человек есть маленький мирок (микрокосм). Рука – повторение человека: его деятельный микрокосм.