Адское пламя Ефремов Иван

"Крупными шагами Лебедев прошелся по кабинету, распахнул дверь и вышел на балкон. С высоты десятого этажа ему открылась панорама громадного города, окутанного теплым величием весенней ночи. Рубиновые звезды на башнях Кремля красиво выделялись, как путеводные маяки. Лебедев долго смотрел на них, чувствуя, как постепенно приходит к нему удивительная внутренняя успокоенность..."

Проблема хладотехники в повести была хорошо поставлена.

6

Помните "Фанданго" А.Грина?

"Посмотрев влево, я увидел, что картина Горшкова на месте. Это был болотный пейзаж с дымом, снегом, обязательным безотрадным огоньком между елей и парой ворон, летящих от зрителя... С легкой руки Левитана в картинах такого рода предполагается умышленная "идея". Издавно боялся я этих изображений, цель которых, естественно, не могла быть другой, как вызвать мертвящее ощущение пустоты, покорности, бездействия, - в чем предполагался, однако, порыв."

Тенденция, искусственно взращенная критиками, поощряемыми главными идеологами страны, - говорить только о возможном, только о том, что мы можем создать уже чуть ли не сегодня и только своими руками, эта тенденция и привела, в итоге, к такому понятию, как фантастика ближнего прицела.

В самом деле, зачем нам какие-то грядущие миры? Дел хватает и в мире сегодняшнем. Зачем нам безумно дорогие и опасные космические корабли? Зачем нам мертвые, пустые, пронизанные неизвестными излучениями пространства космоса? Не проще ли, не полезнее ли описать новейший сверхсильный, управляемый по радио трактор или нового типа комбайн? Так сказать, машины полей коммунизма... Зачем вообще улетать мечтой в какое-то неопределенное будущее?

В 1958 году, когда над Землей уже описывал круги первый искусственный спутник, на одном из писательских совещаний Георгий Гуревич так отозвался о пресловутой теории фантастики ближнего прицела:

"Сторонники ее призывали держаться ближе к жизни. Ближе понималось не идейно, а формально: ближе во времени, ближе территориально. Призывали фантазировать в пределах пятилетнего плана, держаться на грани возможного, твердо стоять на Земле и не улетать в Космос. С гордостью говорилось о том, что количество космических фантазий у нас сокращается."

И далее:

"По существу, это было литературное самоубийство. У фантастики отбиралось самое сильное ее оружие - удивительность. Понятно, что жизнь опередила таких писателей. Пока мы ползали на грани возможного, создавая рассказы о многолемешных плугах и немнущихся брюках, ученые проектировали атомные электростанции и искусственные спутники..."

Понятно, что и Чернобыль...

Социалистический реализм.

Не метод, не метод... Образ жизни, скорее, образ мышления... Когда человек долго что-то твердит про себя, он и поступать начинает соответственно...

Один мой старший товарищ (назовем его Саша), с юности вхожий в весьма высокие кабинеты, как-то рассказал мне сценку, разыгравшуюся на его глазах.

Он, Саша, сидел в просторном кабинете генсека комсомола (если не ошибаюсь, в конце шестидесятых комсомолом управляли генсеки), курил отличные американские сигареты генсека, слушал острые, очень смешные, хотя и циничные, анекдоты генсека, - прекрасное времяпрепровождение, которое, к сожалению, было прервано секретаршей.

Из солнечного Узбекистана, сообщила секретарша, прибыл некто Хаким, комсомолец-ударник, определенный на учебу в Москву. Есть мнение: данного Хакима обустроить в Москве, чтобы он хорошо изучил жизнь большого комсомола, чтобы он большой опыт привез в родную республику.

- Минут через десять, - кивнул генсек. Он еще не закончил захватывающую серию анекдотов.

Наконец анекдоты были рассказаны, генсек и Саша отсмеялись. Эти придурки едут один за другим, добродущно пожаловался генсек, закуривая хорошую американскую сигарету. Всех в Москву тянет. Но придется Хакима определять - кадры...

Когда Хаким вошел и подобострастно, как и подобает скромному узбекскому комсомольцу-ударнику, скинул скромную бухарскую тюбетейку, генсек работал. На столе перед ним лежали бумаги, в пепельнице дымила отложенная сигарета... Увидев это, Хаким пал духом: он у генсека, а генсек занят, а генсек думает о судьбах демократической молодежи, а он, Хаким, отнимает у товарища генсека время! Как найти верный правильный подход? Как правильно и верно повести беседу, чтобы Москва не оказалась городом на две недели?..

Наконец, генсек поднял усталые глаза.

Саша видел, он знал - генсеку нечего сказать, вся эта встреча пустая формальность, Хакима определил бы в Москве любой второстепенный секретарь. Но кем-то было дано указание - комсомольцев из республик пропускать через генсека, это указание механически выполнялось.

В усталых глазах генсека роилось безмыслие. Он сказал, подумав: надо много работать, Хаким. У нас много работают. Мы, комосомольцы, должны служить примером в труде и в быту. Вот ты будешь некоторое время работать в Москве, Хаким. Ты отдаешь себе отчет, как много тебе придется работать?

Словосочетание "некоторое время", неопределенное, а потому и опасное, не понравилось Хакиму. К тому же, по восточной своей мудрости Хаким вообще не воспринял прямого смысла произнесенных вслух слов, он искал внутреннего, он искал затаенного смысла, некоей партийной эзотерии, партийной тайны. Он с ума сходил от желания угодить генсеку, гармонично вписаться в строй его мудрых мыслей. Он судорожно искал выигрышный ход.

Мы в солнечном Узбекистане много работаем, ответил он как можно более скромно. У нас славный солнечный комсомол, но нам нужен опыт. Я хочу много работать, много готов я работать тут!

"Тут..."

Некоторое время генсек с сомнением рассматривал Хакима - его круглое доверчивое лицо, его черные широко открытые глаза, по самый верх полные веры в великолепные коммунистические идеалы. Сам дьявол столкнул генсека в тот день с тысячу раз пройденного, тысячу раз опробованного пути. Ни с того, ни с сего, сам себе дивясь, видимо, день выдался такой, генсек вдруг спросил, с трудом подавляя зевоту и понимая, что разговор, собственно, уже кончен:

- Это хорошо, Хаким. Это отлично, что ты будешь работать много. Я верю тебе, так и должно быть.

Обычно после таких слов генсек отдавал надоедавших ему хакимов в руки опытной секретарши, но в этот день, точно, сам дьявол дернул его за язык:

- А над чем, Хаким, ты сейчас работаешь?

Хаким сломался.

Он ждал, чего угодно, только не такого вопроса в лоб. Он держал в голове всю фальшивую статистику солнечного комсомола, какие-то цитаты классиков, интересные яркие факты из богатой и содержательной жизни узбекского солнечного комсомола, но так... Работаешь?.. Какая работа?.. Он в Москве даже выпить еще не успел!.. Но всем комсомольским открытым сердцем Хаким почувствовал - ответить необходимо. От правильного ответа зависела сейчас вся его судьба. Ведь если он неправильно ответит, его могут вернуть в солнечный Узбекистан, а там его могут отправить убирать хлопок, ну и так далее...

Но - работа!.. Что могло означать это слово?..

Терзаясь, Хаким припомнил, что в гостиничном номере на его столе валяется забытая кем-то книга Пришвина - собрание сочинений, том второй, что-то про зайчиков, про солнечные блики, про капель, ничего антисоветского, запрещенного, легкое все такое... Хаким видел: брови генсека удивленно сдвигаются, взгляд темнеет, молчать было нельзя. Жизнь человеку дается один раз, успел подумать он, и выпалил:

- А сейчас я работаю над вторым томом сочинений товарища Пришвина!

Я же говорил, сам дьявол смешал в тот день карты...

Теперь сломался генсек.

Он ожидал чего угодно. Фальшивой статистики, вранья, жалоб, просьб, ссылок на классику... Но - Пришвин!

У генсека нехорошо заледенела спина.

Полгода назад завом отдела в большом комсомольском хозяйстве генсека работал некий Пришвин. Он, генсек, сам изгнал этого Пришвина из хозяйства - за плохие организационные способности. Это что ж получается? Всего за полгода изгнанный Пришвин сделал карьеру, издал уже второй том сочинений, а ребята генсека все проморгали?.. Что же там вошло во второй том? - не без ревности подумал генсек. Наверное, речи, выступления на активах...

Но в панику генсек не впал. Нет крепостей, которых бы не взяли большевики. Он поднял на Хакима еще более усталый взгляд, дохнул на него ароматным дымом хорошей американской сигареты и, как бы незаинтересованно, как бы давно находясь в курсе дела, понимающе заметил:

- Ну да, второй том... Это хорошо, что ты много работаешь, Хаким... Это хорошо, что ты работаешь уже над вторым томом... - Генсек шел вброд, наощупь, пытаясь проникнуть в темную тайну. - У тебя верный взгляд на вещи, Хаким... Но ведь у товарища Пришвина... Но ведь у товарища Пришвина... Ну да, у него, в общем, плохие организационные способности...

Слово было сказано.

Хаким покрылся испариной. В его смуглой голове сгорела последняя пробка, но спасительную тропу под ногами он нащупал. Он решил погибнуть в этом кабинете, но не сдаться. Наверное, не зря в моем номере оказался том товарища Пришвина, решил он. Подкинули, проверяли бдительность... Мало ли что там зайчики да капель... Это как посмотреть... И за апрельской капелью можно рассмотреть затаенное что-то, страшное... Он, Хаким, теперь много будет работать над классовыми произведениями товарища Пришвина... Правда, и замечание генсека следовало учесть...

- Да! - выдохнул, чуть не падая в обморок Хаким, - организационные способности у товарища Пришвина плохие, но природу пишет хорошо!

Теперь последняя пробка сгорела у генсека.

- Ты прав, Хаким, - с трудом выдавил он, - природу он хорошо пишет... - Генсек в толк не мог взять, при чем тут природа. - Это верно, Хаким, товарищ Пришвин хорошо пишет природу, но вот организационные способности... Вот организационные способности у него плохие...

- Плохие, плохие! - восторженно подтвердил спасенный Хаким.

- Но природу хорошо пишет! - потрясенно согласился спасенный генсек.

Это и есть соцреализм, сказал я, когда мы заговорили с Гацунаевым о методе. Дыхание соцреализма, его глубинные соки глубоко пропитали советскую фантастику. Так глубоко, что сама Антология автоматически получалась Антологией советской соцреалистической фантастики.

"Истребитель 2Z" Сергея Беляева - лучший тому пример.

Первый вариант романа, опубликованный еще в 1928 году ("Истребитель 17-Y") был, на мой взгляд, динамичнее. В том первом варианте ощущалась экспрессия, вполне еще здоровый соревновательный дух. Молодость чувствовалась в том варианте! Молодость страны, молодость автора...

Переписывая роман через десять лет (каждый сейчас представляет, что это были за годы), Беляев переписал его именно в духе времени - черные, как ночь, враги, светлые, как майское утро, друзья. Из текста будто специально (вспомним жалобы другого Беляева - Александра) вычеркивались все живые характеристики, образы последовательно заменялись на схемы.

Некто Урландо, изобретатель чудовищных лучей смерти, которыми угрожает молодой Советской стране международный фашизм, ни с того, ни с сего отправляется вдруг прямо в логово врагов, то есть в молодую Советскую страну. Нелегально, конечно. До него дошли слухи, что советские ученые в своих исследованиях пошли вроде бы его путем и добились больших успехов. Претерпев массу безумных приключений, иногда просто нелепых, Урландо выясняет, что советские ученые и впрямь получили удивительные результаты, правда, не в сфере вооружения, а в сельском хозяйстве. Ну, скажем, они построили машину, которая, выйдя в поле, удобряя, выхаживая, засеивая его, сокращает время от посева зерна до жатвы до одних суток!

Даже для 1939 года это звучало несколько вызывающе.

Критик А.Ивич писал: "Доводить замечательные труды Лысенко до такого абсурда, как созревание пшеницы через двадцать четыре часа после посева значит, невыносимо опошлять серьезное дело!"

Попутно указывалась легко угадываемая зависимость С.Беляева от А.Толстого, иногда даже в мелочах: Урландо - Штопаный нос... В "Гипрболоиде инженера Гарина": Гастон - Утиный нос...

В финале романа советские бойцы лихо разделывались с ужасной и смертноносной машиной Урландо.

Наука в романе тоже давалась лихо.

"-Что обозначала буква "зет" в ваших формулах?

Урландо на мгновение запнулся, смолчал, потом быстро ответил:

- Обычно, как принято, "зет" имеет несколько, то есть, я хотел сказать, два значения. В ядерной модели атома, предложенной Резерфордом, знаком "зет" принято обозначать число отрицательных электронов в электронной оболочке вне ядра атома.

- Это известно, - сухо ответил Груздев. - Принято считать, что ядра всех элементов состоят из протонов и нейтронов, масса ядра обозначается буквой M, а его заряд - буквой Z. Здесь "зет" обозначает количество заряда. Эти два значения мне известны, как и всем. Нас здесь интересует третье значение. Интересует ваше значение "зета" в формулах, начиная с номера шестьдесят семь и дальше.

Сидящий с края большого стола Голованов подтвердил:

- Совершенно верно. Например, формула триста восемьдесят девятая никак не касается внутриатомных реакций.

У Урландо наморщился лоб, и он встряхнул головой, как бы решаясь говорить только правду:

- У меня "зетом" иногда обозначались световые кванты. Мне удалось понять интимный процесс образования материальных частиц из фотонов, о чем так беспомошно рассуждал в начале сороковых годов знаменитый Леккар и за ним школа Фрэддона. Электроны и позитроны не неделимы, как думают..."

Действительно.

Думают всякую ерунду, беспомощно рассуждают... А тут интимный процесс образования материальных частиц...

И все же, все же...

Юрий Долгушин в те годы в сборнике "Война" (Детиздат, 1938) уже печатал отрывки из романа "ГЧ" ("Генератор чудес"), в котором физиолог Ридан и инженер-электрик Тунгусов, каждый по-своему, но всерьез искали разрешения загадки жизни и смерти. Если научиться управлять сложнейшими нервными процессами, теми, что беспрерывно протекают в человеческом организме, - считали они, - отступит старость, отступят болезни...

Владимир Орловский в романе "Бунт атомов" (1928) весьма впечатляюще описал вполне возможные последствия разложения атома. Невероятный взрыв, никогда прежде не наблюдаемый людьми, разрушенная лаборатория. Адский атомный шарик, вырвавшись на свободу, плывет над городами и полями, все уничтожая на своем пути, даже воздух. Остановить адский шар ничем нельзя, он - материализовавшаяся гибель самой планеты. (Кстати, в начале 50-х ученые действительно опасались того, что взрыв термоядерной бомбы может вызвать цепную реакцию в земной атмосфере). Спасение от атомного адского шарика лишь в одном - вытолкнуть его вон, за земную атмосферу, пусть пылает в космосе эта злобная пародия на карликовое солнце...

Александр Абрамов (1900-1985) в прелестной повести "Гибель шахмат" выводил математическую формулу единственно верного, абсолютно точного шахматного хода...

Как бы учитывался завет М.Горького ("О темах", 1933):

"Науку и технику надо изображать не как склад готовых открытий, а как арену борьбы, где конкретный живой человек преодолевает сопротивление материала и традиций".

Но писатели уже не могли писать так, как им хотелось, и о том, что их действительно волновало. Наружное давление извращало сам ход их мыслей.

"Атом, как известно, колония электронов, а электрон есть не только физическая категория, но также и биологическая, электрон суть микроб, то есть живое тело, и пусть целая пучина отделяет его от такого животного, как человек, принципиально это одно и то же."

Читателю на рассуждения об атомах и микробах было глубоко наплевать. Читатель хотел прослеживать судьбы героев. "Если ученье со смыслом да с добросердечностью сложить, - писал тот же Андрей Платонов, - то и в пустыне цветы засияют..."

Рыжие Кызыл-Кумы... Пылевая буря над Бухарой... Морские суда, брошенные посреди пустыни, бывшей когда-то морем... Бездонное фиолетовое небо Азии...

В 1990 году на задней обложке тома романов Сергея Беляева "Властелин молний", выпущенного Издательством литературы и искусства имени Гафура Гуляма (Ташкент), было сообщено:

"В серии "Фантастика, приключения" в ближайщее время выйдет двухтомник "Советская фантастика 20-40-х годов". Том 1 - "Гибель шахмат", Том 2 - "Адское пламя"

Ни одна из указанных книг не вышла.

АДСКОЕ ПЛАМЯ

Борис Анибал (Масаинов). Моряки Вселенной. Повесть, М., 1940.

Александр Казанцев. Пылающий остров. Роман, М., 1941.

Николай Плавильщиков. Недостающее звено. Повесть, М.-Л., 1945.

Сергей Беляев. Приключения Сэмюэля Пингля. Роман, М., 1945.

Александр Казанцев. Взрыв. Рассказ-гипотеза, М., 1946.

Владимир Брагин. В Стране Дремучих Трав. Роман, М.-Л., 1948

Абрам Палей. Остров Таусена. Повесть, М.-Л., 1948.

Леонид Платов. Архипелаг Исчезающих Островов. Повесть, М.-Л., 1949.

Александр Студитский. Ущелье Батырлар-Джол. Повесть, М., 1949

Вадим Охотников. Дороги вглубь. Повесть, М., 1950.

Лазарь Лагин. Остров Разочарования. Роман, М., 1951.

Валентин Иванов. Энергия подвластна нам. Роман, М., 1951.

Лев Теплов. Среда Рея. Рассказ, М., 1955.

Владимир Немцов. Осколок солнца. Роман, М., 1955.

Георгий Гуревич. Подземная непогода. Повесть. М., 1956.

Глеб Голубев. Золотая медаль Атлантиды. Повесть, М., 1956.

Виктор Сапарин. Однорогая жирафа. Рассказ, М., 1958.

Иван Ефремов. Туманность Андромеды. Роман, М., 1958.

Юрий Долгушин. ГЧ (Генератор чудес). Роман. М., 1959.

Александр Шалимов. Ночь у мазара. Рассказ, М., 1960.

Анатолий Днепров. Уравнения Максвелла. Повесть, М., 1960.

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Путь на Амальтею. Повесть, М., 1960.

1

"Это было в начале сорок девятого. Горбоносой студентки прелестная челка. Я сказал: "Ты похожа на Анну Ахматову!" А она: "Как не стыдно! Ведь я ж комсомолка!" (Валентин Берестов).

А.Михайловский: "Фантастика должна только развивать фантастические идеи науки"

А.Ивич: "Книга должна учить бдительности".

Десятки критиков из года в год подозрительно докапывались: а на чьем это горючем болтаются в космосе корабли фантастов? Н.С.Хрущев выразил эту мысль гораздо откровеннее: чье сало едите?..

Сумрачным вечером, кажется, в октябре, а может уже и в начале ноября 1976 года Виталий Бугров и я, хлюпая башмаками по мокрому, расползающемуся под башмаками снегу, бродили по каким-то московским переулкам, отыскивая дефицитный в те годы изюм. Но говорили мы не о домашних делах, это нам тогда и в голову не приходило. Ни на что, в том числе и на прохожих, не обращая внимания, мы обсуждали попавшие нам в руки не совсем обычные машинописные записи.

Если верить этим записям, наши отечественные фантасты, оказывается, давно обштопали своих многочисленных англоязычных коллег! Самосдергивающиеся штаны, неснашивающиеся калоши, трактора без водителей (все равно водитель запьет и вывалится из кабины), партийные собрания по всем поводам - все путўм, все нормалўк, вот настоящая прогрессивная, в высшей степени человечная фантастика, пусть и ближнего прицела, зато бьет точно, а эти придурки англосаксы черт знает что обсуждали на своих дискуссиях. Артур Кларк и Говард Фаст (тогда уже не друг Советского Союза), Роберт Хайнлайн и Джон Бреннер, Пол Андерсен и Элджис Бадрис, Айзек Азимов и Рэй Бредбери, ну и еще масса занятных людей, и все они говорили не о том, как построить еще один более мощный трактор или скроить еще одни гораздо более быстро самосдергивающиеся штаны, а напротив путались, пугались чего-то, запугивали друг друга. Если А.Кларк замечал, что на его взгляд, Луны мы достигнем в 1970-ом году (дискуссия фантастов состоялась в 1958-ом), а Марса и Венеры в 1980-ом, то Говард Фаст ему возражал: "А не шагает ли астронавтика слишком быстро вперед - если учесть, как мы топчемся на месте в области морали, социологии? По-моему, как-то нехорошо добавлял он, - это и есть настоящая проблема, а не соперничество между двумя блоками или конфликты между профсоюзом грузчиков и правительством". И уж совсем странные вещи говорил А. ван Фогт: "Мы не имели права сбрасывать бомбу на Хиросиму, но раз мы сделали это без угрызений совести, хотя и с запоздалым сожалением, то надо быть уверенным в том, что какой-нибудь американский, русский или китайский патриот не уверит себя в том, что взять инициативу превентивной войны на себя и нажать красную кнопку - это не только неизбежный, но даже высокоморальный и гуманный шаг..."

Но и это не главное. Это мы с Бугровым могли пережить. Больше всего нас поразили слова, сказанные Д.Кэмпбеллом и Мак Рейнолдсом, кстати, даже не фантастом, а всего лишь американским резидентом а Танжере, но человеком почему-то при этом уважаемым.

Вот что они сказали.

Д.Кэмпбелл: "Гипердемократия старается наказать гения, отняв у него большую часть заработка налогами. Тому, кто случайно открыл нефтяное месторождение стоимостью в десять миллионов долларов, просто повезло, и это нисколько не противоречит законам гипердемократии. Он заплатит только двадцать пять процентов налогов, но тот, кто заработал десять миллионов на гениальном изобретении, будет считаться типом асоциальным, врагом народа, и гипердемократия заставит его заплатить за открытие девяносто процентов от всего им полученного. Я, Джон Кэмпбелл, не желаю жить с дураками. И я не хочу стеснять гения своим присутствием. Единственное подлинное право, единственное о чем стоит спорить и говорить - это право быть человеком, отличным от других."

Замахнулся!

А за ним и Мак Рейнолдс: "Если когда-нибудь советский режим будет свергнут, Россия завоюет весь мир. По-настоящему эффективный режим при потрясающих качествах русского народа приведет к экспансии, с которой может сравниться только Римская империя. Американская секретная служба должна делать все, чтобы укрепить советский строй и поддержать Хрущева..."

Не уследила, не справилась с этим важным делом американская секретная служба...

"...Я слышу мерную поступь стальных легионов труда на мирных путях. Все наши друзья - в их рядах! Они идут на указанных им народом местах. Их поступь сильна и тверда. И они никогда не устанут, потому что идут в ногу с народом.

Пойдемте с ними!"

Вот где правда - (В.Иванов, "Энергия подвластна нам"), а этот Кемпбелл... "Единственное подлинное право - это право быть человеком, отличным от других"...

Чў попало!

Есть такая коряцкая сказка: гусь сел рядом с человеком, долго на человека смотрел, ничего в нем не понял и полетел дальше.

Чему, впрочем, удивляться, если советская критика и в 70-х о романе Е.Замятина писала так: "Утопия Замятина пророчит, что человек превратится в ноль, а общество станет скопищем муравьев... все до единого принципы, которые Замятин приписывает коммунизму - это доведение до предела логики империализма" (А.Рюриков, "Через 100 и 1000 лет"; не худшая, кстати, книжка о советской фантастике, - Г.П.).

Если когда-то герой А.Грина ("Фанданго") мог заявить: "Я остаюсь честным, потому что люблю честность...", а странные герои Натальи Бромлей откровенно ничего и никого не боясь заболевали "недугом расщепления идей", то в 40-50-х фантасты старались вообще не касаться таких вещей. Официально фантастике предписывалось быть только научной. Другими словами, фантастику всеми средствами превращали в жанр антихудожественный. Фантастике вверялось лишь укреплять веру читателей в близкое и счастливое будущее, а будущее, понятно, определялось успехами науки, ведомой партией и правительством. "Вот вы пришли, чтобы я уморил вас для пользы науки, говорил герой рассказа Л.Теплова "Среда Рея" ("Техника - молодежи", 1955), - стало быть, вы верите в науку." Совершенно недвусмысленно говорилось, что истинно прогрессивной наука может быть только у нас. Не какая-то там кибернетика, придуманная идиотом, и не какая-то там генетика, придуманная монахом, а марксизм, черт возьми, материализм, диалектика! То, что в итоге это выливалось в откровенную механистичность, никого не трогало. Выращивать деревья, то уж по метру в день (Г.Гуревич, "Тополь стремительный"), искать корень кок-сагыза, то уж самый огромный (А.Студитский, "Ущелье Батырлар-Джол")... Даже тип нового романа определился - прозроман ускоренного типа - С.Бобров, "Спецификация идитола". Книги становились гораздо менее интересными, чем биографии их создателей. Тот же Сергей Бобров, автор "Спецификации идитола" и таких авантюрных "прозроманов ускоренного типа" как "Восстание мизантропов" и "Нашедший сокровище" писал о себе: "После революции был недолго заметным деятелем московского Союза поэтов, выпустил три авантюрно-утопических романа, преподавал математику, работал в ЦСУ, побывал в тюрьме и в Кокчетаве..."

Последнее мне особенно нравится.

"Побывал в тюрьме и в Кокчетаве..."

Это вам не измышления бывшего большого друга СССР Говарда Фаста и не анекдоты какого-то Блиша!

Механистичность, похоже, вообще в нашей крови.

В.Г.Богораз-Тан в замечательной монографии "Чукчи", изданной в 1934 году Институтом народов Севера ЦИК СССР, с некоторой грустью отмечал:

"Впрочем, когда местные казенные ученые затевали собрание статистики по собственным домыслам, не списывая с казенных образцов, результаты получались еще более оригинальные: так, в архиве одного из камчатских поселков я нашел копию статистического рапорта следующего рода:

Петр Рыбин................................52 года от роду.

Семен Березкин.........................43 года от роду.

Иван Домошонкин......................47 лет от роду...

Итого всей деревне....................2236 лет от роду."

Однажды - мне только-только стукнуло одиннадцать лет - у одного своего приятеля я увидел тоненькую книжку, бумажную обложку которой украшал рисунок чудовищной обезьяны. Обезьяна боролась с набросившейся на нее пантерой. Вот где, наверное, масса приключений! - подумал я. И наугад раскрыл книжку.

"Бабочки у него были: гигантские орнитоптеры, летающие в лесах Индонезии и Австралазии, и крохотные моли. Орнитоптеры привлекали его величиной и благородной окраской, в которой черный бархат смешивался с золотом и изумрудами. Моли нравились ему по другой причине: расправить тончайшие крылья этих крошек было очень трудно..."

Интересно...

"Он смотрел на большую стрекозу с бирюзовым брюшком, летавшую кругами вокруг него. Стрекоза хватала на лету комаров. Иногда оторванное крылышко комара падало, кружась у самого лица Тинга. Тогда он видел, как оно переливалось перламутром в колючем луче..."

Оторванное крылышко комара меня покорило.

Так, совершенно случайно, я наткнулся на научно-фантастическую повесть "Недостающее звено", что, несомненно, изменило мою жизнь, ибо через некоторое время я вступил в долгую и совершенно замечательную переписку с автором указанной повести - профессором Николаем Николаевичем Плавильщиковым, известным энтомологом и писателем (1892-1962).

Потрясенный проявленным мною интересом, приятель подарил мне книжку, но через неделю ее у меня стащили. Потрясенный этим событием, я, в свою очередь, разыскал "Недостающее звено" в городской библиотеке (благо книжка была издана относительно недавно - в 1945 году) и незамедлительно украл ее. Как бывает в таких случаях, книжку у меня снова увели. Так повторилось несколько раз, пока, наконец, я не получил экземпляр от самого автора - с автографом, в котором впервые взрослый человек обращался ко мне по имени-отчеству. Самое ужасное, что в начале 60-х пропал и этот экземпляр, так что в моей библиотеке хранится сейчас совсем другой, подаренный мне на день рождения старым другом...

Н.Н.Плавильщиков был не просто последним энциклопедистом, он был талантливым последним энциклопедистом. Его "Очерки по истории зоологии" или, скажем, "Гомункулус" до сих пор остаются превосходным чтением для любого возраста, его энтомологические работы до сих пор восхищают специалистов, а на великолепных переработках Ж.Фабра и А.Брэма выросло не одно поколение....

Вообще-то в фантастику писатели часто приходили из науки.

Иван Антонович Ефремов - крупный палеонтолог, основал одну из ее дисциплин - тафономию, учение о закономерностях захоронения ископаемых организмов, Александр Петрович Казанцев - инженер, изобретатель, Александр Шалимов, Дмитрий Биленкин - геологи. Геологом и географом был знаменитый Обручев, младший из братьев Стругацких - астрофизик... Незадолго до войны на месте нынешних Лужников можно было наткнуться на интересную компанию, занимающуюся вовсе не писательским делом. "Не то в луже, не то в озерке, вспоминает А.Казанцев, - плавал в изобретенной им резиновой лодочке, выполненной заодно с резиновыми сапогами-ластами, Юрий Александрович Долгушин. Взрывал на месте будущего стадиона свои чудо-запалы Охотников..." Работал с ними и Г.Бабат, тоже проявивший себя в литературе.

Я открывал для себя фантастику в те годы, когда она определялась именами Александра Казанцева, Ивана Ефремова, Юрия Долгушина, Вадима Охотникова, Владимира Немцова, Виктора Сапарина, Валентина Иванова, Леонида Платова, Георгия Гуревича... Кого-то из них я знал, с кем-то переписывался, кто-то чисто по-человечески помог мне стать самим собой... Самое лучшее, сказал я себе, садясь за второй том Антологии, обещанной Н.Гацунаеву, это вновь увидеть тот мир, конкретно увидеть, понять изнутри...

2

Письма.

Г.И.Гуревич (30.VIII.88): "Шпанов был высок... чуть сутулился, помню серо-седые волосы, кажется, очки. Биография у него колоритная. Кажется. в 1926 году он летал на воздушном шаре, совершил вынужденную посадку в области Коми. Написал об этом десять раз, понравилось..."

Впрочем, это для первого тома.

Г.И.Гуревич (26.VII.88): "...В ноябре 1945 демобилизовался, решил стать писателем. Первые месяцы после войны у людей были наивные надежды на вольности в печати. Начиналась мирная жизнь. Открывались журналы. Фантастику даже просили. Думаю, сыграла роль атомная бомба. Реальностью оказались фантазии... А фантастики не было. Мой приятель и соавтор (Г.Ясный, - Г.П.) организовал свидание с редактором "Огонька" Сурковым. Сурков выслушал в полуха, сказал: "Ну. давайте!" - и забыл... В феврале повесть "Человек-ракета" была готова. В апреле ее приняли в Детгиз, в июле она прошла по радио, в ноябре-декабре была напечатана в "Знание - сила", в июле следующего года вышла отдельной книжкой, в августе, кажется, была одобрительная рецензия Л.Гумилевского в "Литгазете", а в декабре разгромная - в "Культуре и жизни" - "Халтура под маркой фантастики". Дело в том, что повеяли холодные ветры. Дошла очередь и до фантастики..."

Холодные ветры, понятно, это и известное постановление ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года - "О журналах "Звезда" и "Ленинград" - , отмененное только через сорок три года. Выступая в Ленинграде А.А.Жданов сказал: "Советские писатели и все наши идеологические работники поставлены сейчас на передовую линию огня, ибо в условиях мирного развития не снимаются, а наоборот вырастают задачи идеологического фронта и в первую голову литературы."

Вот так-то.

Г.И.Гуревич (26.VII.88): "...Литературная весна не состоялась. В фантастике это выразилось в теории ближнего прицела. Идейная подоплека ее: есть мудрый вождь, который видит дальше всех. Он указал дорогу к Коммунизму. Есть Госплан, серьезное учреждение, все распланировано на пятилетку. При чем же тут кустари-писатели? А они должны воспевать эти стройки, должны воспевать планы советских ученых...

Критики, конечно, были за ближний прицел. Критики доказывали, что наша задача - улучшать жизнь на Земле, а американцы отвлекают нас от практических задач, маня космосом. Помню, на одном обсуждении в ЦДЛ взял слово читатель - майор - и сказал: "Я не понимаю, у нас в войсках есть артиллерия ближнего боя, есть и дальнобойная. И в литературе должно быть так." Критики снисходительно улыбались..."

Вышел в свет роман В.Брагина "В Стране Дремучих Трав" (1948). Увлеченно и необычно описал В.Брагин приключения крошечного человечка среди гигантских трав и насекомых, в мире, обычно не бросающемся в глаза. Но именно потому, что роман В.Брагина выделялся своей увлеченностью и необычностью, он и был подвергнут жесточайшему разносу. Не помогло и то, что два издания книги (1948, 1959) были снабжены послесловиями доктора биологических наук Н.Н.Плавильщикова и академика А.И.Опарина. В.Брагина упрекали за отрыв от жизни, от живой истории, от живых человеческих дел, жестоко отчитывали за то, что он, автор, якобы мечтает о том, чтобы наш замечательный советский человек стал совсем малюсеньким (герой романа, проглотив специальную пилюлю, уменьшался во много раз, для него любая полянка сразу становилась дремучим лесом), чтобы он только тем и был занят, что сражался с насекомыми. А в 1960 году критик С.Полтавский еще и удивлялся: "В.Брагин после суровой и справедливой критики его романа в печати, насколько нам известно, не выступал с новыми произведениями. Это следует считать самой существенной его писательской ошибкой."

Ненаписанные книги...

Известно, что М.Булгаков собирался работать над фантастическим романом "Планета-победительница", И.Ефремов начинал писать роман о Чингизхане, Алексей Толстой набросал подробный план "Судеб мира"...

Все эти книги уже никогда не будут написаны.

Пыль. Духота. Солнце печет, куры купаются в пыли разрытой ими завалинки. 1957 год, станция Тайга, улица Телеграфная. Ночью над деревьями низко Марс, смотрит на мир ржаво и равнодушно. Я пытаюсь изучать его таинственные каналы с помощью трубы, сооруженной из очковых стекол. Не думаю, что Скиапарелли пользовался такой же, да и зрение у итальянца было острее. Зато я пишу фантастические повести и рассказы...

Н.Н.Плавильщиков (31.V.57): "Фантастика - жанр заманчивый, но трудный. Не стоит писать так, как пишут Немцов и Охотников, это третий сорт в лучшем случае. И очень хорошо нужно знать те разделы науки, которые хочешь использовать для фантастического рассказа..."

Я был внимательным учеником.

Я учился.

Наверное, я умел учиться, потому что "Разворованное чудо", "Мир, в котором я дома", "Снежное утро", еще кое-что, выросли в будущем из детских черновиков, набросанных в жаркое лето 1957 года. Названия, правда, были другие. "Гость Аххагара", "Контра мундум", "Горная тайна"...

Единственный черновик, который мне как-то в дальнейшем не пригодился - "Под игом Атлантиды", роман, модная, надо сказать, в те годы тема...

Роман.

Понятно, в те годы мне и в голову не приходило, что роману, не только фантастическому, а вообще роману, может что-то грозить.

Однако, еще Жюль Верн что-то такое предчувствовал, волновался, предупреждал (цитирую по журналу "Новое дело", ?9, 1902, Санкт-Петербург):

"В смысле характеристики современной эпохи вполне достаточный материал дает журналистика. Газетные сотрудники научились описывать ежедневно совершающиеся события настолько детально и более или менее художественно, что по газетам потомство наше сможет составить себе более верное предмтавление о прошлом, чем по романам. Что же касается романов чисто психологического содержания, то они скоро исчезнут в силу начавшегося уже их вымирания. Величайший психолог современности Мопассан, как истинный гений, ясно видел это направление человеческой мысли и писал поэтому свои рассказы в самой короткой форме. И я уверен, что лет через пятьдесят-сто у нас не будет романов и повестей в виде отдельныз книжек, и писатели, которым суждено, подобно Мопассану, пденять мир своим талантом, будут помещать свли произведения в газетах, заполняя отделы судебной хроники, происществий и т.д."

Но это так, к слову.

Н.Н.Плавильщиков (18.IX.57): "Из современных фантастов всех острее пишет Лагин. Казанцев и Платов неплохи. У Ефремова вещи очень неровные, кое-что просто скучно..."

Мало помалу я начинал прозревать. Восторженность сменялась критичностью.

Да, конечно, размышлял я, посылка "Десятой планеты" Сергея Беляева изящна. Еще одна планета Солнечной системы, расположенная по отношению к Земле точно за Солнцем. И движется с такой же скоростью, как Земля. Этакая планета-невидимка...Но, восхищаясь, я уже видел главный недостаток повести: робость воображения. Сергей Беляев изменял себе: из года одна тысяча девятьсот сорок восьмого его герои попадали всего лишь в одна тысяча девятьсот пятьдесят шестой год...

Но я то сам жил уже в 1957-ом! И мог сравнить мир повести, наполненный роскошными мраморными дворцами, с миром Тайги, переполненным деревянными покосившимися бараками... Что-то тут не вязалось... Может и хорошо, думал я, что Сергей Беляев не дожил до 1956 года, окружающий мир, нисколько не изменившийся за последний десяток лет, несомненно разочаровал бы писателя...

Но вот "Приключения Сэмюэля Пингля"!

Вещь для Антологии, с этим и Виталий Бугров согласился, а уж он в фантастике знал толк.

Читая "Приключения Сэмюэля Пингля", я терялся.

"Я родился в 1632 году, в городе Йорке, в зажиточной семье иностранного происхождения; мой отец был родом из Бремена и обосновался сначала в Гулле. Нажив торговлей хорошее состояние, он оставил дела и переселился в Йорк... У меня было два старших брата. Один служил во Фландрии, в английском пехотном полку - том самом, которым когда-то командовал знаменитый полковник Локгарт; он дослужился до чина подполковника и был убит в сражении с испанцами под Дюнкирхеном. Что сталось со вторым моим братом, не знаю, как не знали мои отец и мать, что сталось со мной..."

И дальше:

"Так как в семье я был третьим, то меня не готовили ни к какому ремеслу, и голова моя с юных лет была набита всякими бреднями. Отец мой, который был уже очень стар, дал мне довольно сносное образование в том объеме, в каком можно его получить, воспитываясь дома и посещая городскую школу. Он прочил меня в юристы, но я мечтал о морских путешествиях..."

Нет, это еще не Сергей Беляев. Это Даниэль Дефо.

Беляев вот:

"Родился я в конце первой мировой войны в Эшуорфе, крошечном и уютном городке на берегу Атлантического океана, в семье Айзидора Пингля, письмоводителя конторы замка Олдмаунт майората лорда Паклингтона... У родителей я был последним ребенком и единственным, оставшимся в живых. Многочисленные братцы и сестрицы, рождавшиеся раньше меня, умирали в младенчестве..."

И дальше, ткнув пальцем в первую попавшуюся страницу:

"Помнится, рассказывал он об одном корабле, который был так велик, что когда становился поперек Дуврского пролива, то его нос упирался в шпиц башни Кале на французском побережье, а развевавшийся на корме флаг смахивал в море с Дуврских скал пасшихся там овец. Мачты этого корабля были так высоки, что мальчишка-юнга, отправлявшийся по вантам на верхушку, опускался обратно на палубу уже глубоким стариком с предлинной бородой..."

Научные идеи романа, к сожалению, уступали описанным приключениям. Ведь трудно всерьез принять такое вот откровение: "Если из тканей собаки выделить белок и искусственно придать ему способность паразитирования, а затем ввести в организм живой кошки, то можно вызвать перестройку ее белков; это сообщит кошке свойства собаки."

Я бы даже сказал: нагловатое утверждение.

Зато читался роман на одном дыхании.

А Валентин Иванов!

"Энергии, энергии и энергии! Еще и еще! Сколько ни вырабатывается энергии, ее все же мало человеку!" - так начинался его роман, изданный в 1951 году в Трудрезервиздате.

Г.И.Гуревич (30.VIII.88): "...Валентин Иванов из старой русской интеллигенции. Мать его преподавала французский. Сам он был инженером-строителем и пришел в "Знание - сила" со статьями о строительстве. Был он рассудительно разговорчивый, сдружился с Жигаревым, выдал "По следу". Потом была "Энергия подвластна нам", проходила жутко трудно, нельзя было полслова сказать об атомной энергии. Затем последовал "Желтый металл". Эта книга изъята из библиотек. Вот тут впервые проявился, грубо говоря, шовинизм, мягче - национальный патриотизм. Идея была: показать, что жадность заглушает всякое родство, во имя золота всякие готовы предать и родину и свой народ. Но получилось у него, что в компании валютчиков татары - жадюги, грузины - развратники и фанфароны, русские обманутые дураки, а хуже всех жиды, эти и на сговор с фашистами пойдут. Шум подняли грузины, и книгу изъяли..."

Между прочим, в романе "Энергия подвластна нам" Валентин Иванов замечал как бы между делом: "Исходное действующее вещество, включаясь в ничтожных, по отношению к отрезкам времени, количествах, устремлялось с такой скоростью, что опасный момент образования энергии происходил в значительном удалении от источника..."

Нечто подобное, хотя на другом, конечно уровне, разовьет позже Станислав Лем в повести "Голос неба"... Зато у Валентина Иванова враги пытались ударить по СССР не чем-нибудь, а отраженным от Луны пучком радиоактивных излучений!

Поднявший меч...

А.Р.Палей (10.VIII.88): "...За антилысенковский роман "Остров Таусена" меня лаяли во всех органах прессы, включая "Литературу в школе" и "Естествознание в школе". Результатом было надолго отлучение меня от печати и от всех способов заработка. Берия меня тоже не обошел вниманием, но, к счастью, поздно вспомнил обо мне: взяли 13 февраля 1953 года, а выпустили 31 декабря того же года... Какие обвинения мне предъявили при вожде? Сначала, что я хотел убить его и Маленкова. Это, конечно, не удалось хоть как-нибудь доказать. Потом - в клевете. И что я не соглашался с докладом Жданова о литературе. Воображаю, как смеялись над этим пунктом в Верховном суде... Все же дали мне 10 лет с последующей высылкой, и я мог бы их реализовать, если бы в начале марта не произошло важнейшее событие (смерть Сталина, - Г.П.), после чего меня реабилитировали, правда, только к Новому году..."

14 февраля 1993 года, за несколько дней до столетия Абрама Рувимовича Палея, я посетил его на Полтавской улице, лежащей недалеко от столичного стадиона "Динамо". Слышал он плоховато, напомнив мне Циолковского маленький костяной старичок в большом кресле, но он все слышал, он здорово старался все услышать и это ему удавалось. Он был полон любопытства. Он, написавший "В простор планетный", и "Гольфштрем", и "Остров Таусена", и "Без боли", вдруг заинтересовался - каким все же образом радиоволны проходят сквозь стены?..

Время переполняло его.

Он вспомнил вдруг некую сотрудницу журнала "Революция и культура". Эта милая женщина принимала у него стихи, никогда их не печатала и чертовски при этом любила жаловаться на жизнь. Это сбизило с нею Палея. Будучи человеком добрым, он понимал, он сочувствовал - ну да, сырая комнатенка... одиночество... безденежье... а профсоюз не позволяет продать пишущую машинку - орудие производства... Когда однажды знакомое лицо в траурной рамке появилось во всех газетах, Палей ахнул - Н.Алилуева...

Он был полон любопытства. Он даже прочел стихи. Он показал книгу стихов "Бубен дня", изданную им в Екатеринославе в 1922 году, и показал корректуру книги стихов, только еще выходящей в Хабаровске. "Первое стихотворение я написал в семь лет, последнее буквально на днях..."

Единственный, быть может, советский фантаст, действительно переживший крушение двух империй.