Адское пламя Ефремов Иван

Все же важнейщее событие случилось - диктатор умер.

В 1954 году в толстом журнале "Новый мир", всегда чуравшемся фантастики, выступил писатель-фантаст Ю.Долгушин.

Уже одно то, что в "Новом мире" выступил писатель-фантаст было необычно. И Долгушин этим воспользовался. В статье - "Поговорим всерьез" он опять и опять подчеркивал: фантастика - необходимый жанр, фантастика нужна читателям, фантастика будит воображение юных читателей, фантастика дает понять, что наука это вовсе не сумма школьных или институтских знаний... Фантастических книг, напоминал Долгушин, выходит в стране прискорбно мало, "...а те, что есть, страдают недостатками в литературно-художественном отношении, либо не отвечают задачам настоящей научной фантастики... Словом, положение таково, что в нашей современной научной фантастике нет ни одного произведения, которое стало бы любимой настольной книгой молодого писателя... В печати не появилось ни одной статьи, в которой серьезно, со знанием дела решались бы насущные вопросы этого жанра, его теории, специфики, мастерства. Кроме Всеволода Иванова, ни один из крупных писателей или критиков не выступил в защиту научной фантастики... А ведь в результате этого попустительства издательства стали буквально бояться печатать научно-фантастические произведения. Начали без конца консультироваться с критиками, специалистами, академиками. Невероятно долгим и тернистым стал путь рукописей. Некоторые авторы отошли от фантастики. Новые почти перестали появляться."

Тем не менее, фантастика продолжала существовать, иногда, кстати, в формах чрезвычайно занятных.

Александр Казанцев, например, в 1946 году в журнале "Вокруг света" опубликовал рассказ-гипотезу "Взрыв".

Сам Казанцев рассказывал позже об этом так:

"...На этих-то непроезжих фронтовых дорогах дождливым августом 1945 года я услышал по трофейному радиоприемнику сообщение на английском языке о том, что на Хиросиму сброшена атомная бомба. Потряс и сам факт бесчеловечного уничтожения мирного населения города, и подробности взрыва: ослепительный шар ярче солнца, огненный столб, пронзивший облака, черный гриб над ним и раскаты грома, слышные за сотни километров, сотрясение земной коры от земной и воздушной волн, отмеченные дважды сейсмическими станциями. Все эти детали были знакомы мне еще со студенческой скамьи, со времен увлечения тунгусской эпопеей Кулика, когда тот искал в тайге Тунгусский метеорит.

По приезде в Москву я обратился в Сейсмологический институт академии наук СССР, и попросил сравнить сейсмограммы тунгусской катастрофы 1908 года с атомными взрывами в Японии. Они оказались похожи как близнецы. Во мне проснулся и зашептал фантаст: "А падал ли вообще Тунгусский метеорит? Ведь не осталось ни кратера, ни осколков! Почему там, в эпицентре, стоит голыми столбами лес, а вокруг на площади, сравнимой с небольшим европейским государством, все деревья лежат веером? Не произошел ли взрыв в воздухе, срезав ветви лиственниц в эпицентре, где фронт волны был перпендикулярен стволам, и повалив все остальные, в особенности на возвышенностях, даже отдаленных? Не был ли взрыв атомным?.."

В 1950 году, продолжая поднятую тему, в журнале "Знание - сила" Борис Ляпунов напечатал очерк "Из глубины Вселенной". Правда, в противовес А.Казанцеву, Б.Ляпунов утверждал, что неведомый космический корабль, взорвавшийся над Тунгуской, прибыл к нам не с Марса, а с Венеры...

Шум, поднятый вокруг публикаций, оказался таким, что ученым из Метеоритной комиссии при АН СССР пришлось малость "попридержать" разошедшихся фантастов...

"Известия" (23.IX.1994).

Алексей Тарасов: "Красноярский инженер убежден, что нашел осколок тунгусского метеорита".

Если бы только...

"Инженер Лавбин утверждает, что в одном из космических осколков он обнаружил рукотворный предмет... Еще раз хочу удостовериться: на самом деле все так?.. "Да, действительно, расчищая вот это тело (обломок метеорита, - Г.П.), я наткнулся на шевелящийся предмет. Он рукотворный. Но говорить об этом рано, надо обстоятельно его изучить".

Обалдеть можно! Предмет рукотворный, шевелящийся...

"...Когда первый вариант романа (а их было четырнадцать) был написан, - рассказывал А.Казанцев историю создания "Пылающего острова", - в газете "Правда" появилась статья первого секретаря ЦК комсомола товарища А.Косарева о необходимости бороться с суевериями вроде распространения безответственных слухов о столкновении Земли с другой планетой и гибели всего живого. Оказывается, сценарием, опубликованным в "Ленинградской правде", воспользовались сектанты, чтобы пугать паству близким концом света. Роман мой рухнул, я сам не рискнул бы теперь его печатать. Результат - нервное потрясение. Все майские дни 1938 года лежал с высокой температурой. "Если отказаться от столкновения Земли с Аренидой, полубредил я, - исчезнет памфлетная острота сюжета. От чего же оттолкнуться, чтобы сохранить символическую всемирную опасность, устранить которую способны электрооружие и сверхаккумуляторы?" Встряска способствовала озарению. Выход нашелся. Правда, роман пришлось переписать заново... "Аренида" стала островом (в первом варианте это был астероид, Г.П.), и человечеству грозили не космические катаклизмы (столкновение планет), а вызванный людьми же пожар атмосферы. "Аренида" загорелась и стала "Пылающим островом"..."

Н.Н.Плавильщиков (28.VIII.57): "Часто думают, что написать научно-фантастический рассказ легче и проще, чем обычный. Тут, дескать, выручит сама фантастика. Это глубокая ошибка. Сравните фантастику А.Толстого с произведениями Охотникова, Немцова и Компании. Разницу за версту видно. Почему? А.Толстой действительно писатель, для него фантастическая часть повести или романа только прием, через который он раскрывает читателю нечто от жизни (то же Уэллс, то же Лагин). А Охотников, Немцов?.. Пример не они, а А.Толстой, Уэллс, Лагин... Жюль Верн устарел, да он и не фантаст, а географ..."

Н.Н.Плавильщиков (4.IV.58): "...Как я писал "Недостающее звено"?.. Очень часто спрашивают - не у меня, а вообще: как вы работаете; просят: расскажите, как писали такую-то вещь. На эти вопросы нельзя ответить точно: всегда отвечающий будет ходить вокруг да около и спрашивающий не услышит того, что ему хочется услышать. И это понятно. Возьмите какой-либо другой случай. Вопрос: хорошего закройщика спрашивают: расскажите, как вы кроите? Он отвечает: а очень просто. Гляжу на заказчика, делаю несколько промеров, кладу на стол материал и... раз, раз ножницами! Спрашивающий проделывает в точности то же, и... портит материал. Секрет прост: опыт, его словами не передать, а в творческой работе - внутренние процессы, которых не знает сам творящий, как передать словами их. Поэтому ответ будет очень формальный.

Так и со "Звеном".

Издательство привязалось: напишите что-нибудь фантастическое о предках человека. Просят сегодня, просят завтра. Мне надоело. "Ладно, говорю, напишу". И самому занятно: что выйдет? Немного времени уделить на этот эксперимент я мог. Как и о чем писать? Питекантроп... А как его живого - свести с современным человеком? И не ученым, это будет скучно. Вот и придумал своего героя. А почему его потянуло на питекантропа? Устраивается завязка: встреча с Дюбуа. Кошка на окне - просто так, для интригующего начала и ради причины переезда на другую квартиру. Затем новая задача. Как устроить встречу Тинга с питеком? Можно - лихорадочный бред, можно - во сне. Но это привяжет Тинга к постели, а мне нужно, чтобы он был в лесу. Цепь мыслей: бред больного - бред пьяного - бред отравленного...

Вот оно!

Пьяный, сами понимаете, невозможно, да он и не набегает много, а ткнется в куст и заснет. Отравленный - дело другое. Чем отравить? Всего занятнее - чего-то наелся в лесу. Ну, я ищу - чем его отравить. И вы видите, получилось: отрава подходящая во всех смыслах. А дальше... Придумывается, что могли делать питеки, ищутся способы использования местной фауны тех времен, пейзажа и проч. Выглядит это совсем просто, да так оно мне и казалось: основная работа шла в голове, даже без моего ведома. А потом готовое попадало на бумагу. Конец пришлось переделывать: редакция потребовала более спокойного конца (у меня было так: Тинг обиделся на Дюбуа, переменил название бабочки и т.д.) и пришлось писать ту мазню, что в конце последней страницы...

Как видите, нужно надумать основную сюжетную линию, а затем подобрать материал. Мне это было совсем нетрудно: я знаю, что примерно мне нужно, а главное - знаю, где это искать. Остается компановка.

Вот и смотрите: научились вы чему-нибудь?

Вряд ли...

Можно написать о том же в десять раз больше, но суть останется той же: поиски "объекта" и возможностей его обыгрывания. Отравленный желтыми ягодами обязательно "бегает". И вот - ряд всяких пейзажных и иных моментов, которые должны отразить "беготню" и вообще настроение отравленного. Говорят, это получилось. Не знаю, как с "настроением", но концы с концами я свел. Для меня это был эксперимент особого порядка: суметь показать бред так, чтобы это выглядело явью, с одной стороны, и чтобы все события, якобы случившиеся, были оправданы и состоянием бредящего и окружающей его обстановкой. Тинг видит себя в лесу и прочее тех времен, но бегает-то он по современному лесу. Отсюда ряд пейзажных и сюжетных комбинаций: современность, преломленная в прошлое. Так как наши дни и дни питека не столь уж резко разнятся (в тропиках и подавно) по составу фауны и флоры, то сработать все это было не так уж и хитро. Конечно - зная.

Вот это-то "зная" и есть одно из двух основных условий работы: нужно знать то, о чем пишешь, и нужно уметь рассказать, то есть уметь увидеть описываемое и уметь передать это словами, причем не в живой речи, а на бумаге. Для того, чтобы иметь и то и другое, нужно время (особенно для приобретения знаний), а для писателя еще и опыт. Способности - сами собой, но некоторые "средние" способности есть почти у каждого, а Пушкины и Алексеи Толстые - великие редкости и по ним равняться не приходится..."

Но самое фантастичное, как всегда, происходило не в книгах, а в жизни.

Г.И.Гуревич (26.VII.88): "В обойму тогда входили Казанцев, Немцов и Охотников. Самым процветающим был Немцов. "Немцов вездесущ, как господь бог", - сказал мне как-то Казанцев. Самым характерным - Вадим Охотников. Профессиональный изобретатель, он и писал о том, как интересно изобретать. Его "Пути-дороги" - о том, как строили дороги, плавя грунт. Построили и прекрасно!.. А главный сборник его - "На грани возможного"... Охотников сам полный был такой, больной сердцем, на машине ездил за город, чтобы писать на свежем воздухе. Помню, как он рассказывал чистосердечно: "Вызвали нас в СП, говорят: "У вас в группкоме 350 человек, неужели нет ни одного космополита?" Ну, мы подумали, что люди вы молодые, инфаркта не будет, к тому же и в газетах вас обругали..." Потом он уехал из Москвы в Старый Крым, там и похоронен неподалеку от могилы Грина."

Эх, Булгаков, если бы ты что-нибудь понимал...

Еще в 30-х Александр Беляев заметил в одной из статей, что для романа о будущем (коммунистическом, понятно) необходим новый конфликт - "конфликт положительных героев между собой".

В 1962 году на московской встрече писателей-фантастов братья Стругацкие повторили практически то же самое. На их взгляд конфликты людей будущего - это "борьба не добра со злом, а добра против добра. В этих конфликтах будут сталкиваться два или несколько положительных героев, из которых каждый убежден и прав по-своему, и в чистоте стремлений которых никто не сомневается. Они и в ожесточенных столкновениях останутся друзьями, товарищами, братьями по духу."

Сравните это с цитатой из новогоднего интервью, данного братьями Стругацкими газете "Вечерняя Москва" (1964): "Двухтысячный год... Что будет характерно для человечества в то время?.. Во-первых, все международные конфликты будут решены. Во-вторых, во всем мире начнется наступление за человека в человеке, разные страны и государства будут использовать в этом отношении опыт, накопленный в СССР, а у нас работа по воспитанию людей нового уже завершится, исчезнут из жизни явления, которым соответствуют ныне понятия мещанства, обывательщины, мракобесия..."

Я привожу эту цитату 25 октября 1994 года.

Сегодня вторник, идет снег. Рубль падает, Чечня дерется... Занятно думать, что к 2000-му году у нас "работа по воспитанию людей нового уже завершится"...

Впрочем, все это - лишь о вреде прогнозов.

3

К концу 50-х заглохла космическая тема, обмелела до предела социальная струя в фантастике, сама фантастика превратилась в литературу полуприкладную, полутехническую. Если когда-то фантасты и впрямь, в меру отпущенного им таланта и воображения, пытались лепить образ Нового человека - мятущегося интеллигента, гениального ученого-одиночку, великолепного инженера, конструирующего мечту, борца-патриота, побеждающего козни и заговоры мирового империализма, простого рабочего паренька, справляющегося как с многочисленными врагами народа, так и с непомерными горами Знаний, то теперь образ был как бы уже и создан Простой Советский Человек! - и нечего было к этому образу добавить. Если Евгений Замятин считал долгом доносить свои нелицеприятные взгляды до читателей, то Владимир Немцов, скажем, давным давно забыл, что когда-то в юности писал лирические стихи и даже абстрактные картины. Восхищение В.Немцова вызывали теперь совсем другие вещи, совсем другие фигуры. И убедителен был при этом В.Немцов чрезвычайно (цитирую его книгу "Параллели сходятся", 1975): "К.Е.Ворошилов, человек из легенды, герой гражданской войны, в конце Отечественной войны ведал вопросами культуры в стране, и знал культуру он прекрасно, не хуже, чем систему вооружения Советской Армии. В этом я убедился, когда Климент Ефремович вручал орден за мою уже не изобретательскую, а литературную деятельность..."

Умри Денис, лучше не напишешь!

"С особым волнением и благодарностью вспоминаются встречи с такими людьми, чьей деятельностью ты как бы по компасу проверяешь взятый тобою курс: не изменило ли тебе партийное чутье, чувство гражданского долга в самых, казалось бы, повседневных, будничных делах..."

Не изменило.

В ноябре 1951 года на дискуссии о состоянии и путях развития научной фантастики, организованной Домом ученых, Домом детской книги и ленинградским отделением Союза писателей, В.Немцов с удовольствием повторил с трибуны столь любимый им тезис: "Мы пишем о нашем сегодняшнем дне, либо заглядываем совсем недалеко, через два-три года. Наша жизнь настолько интересна, фантастична, что от нее трудно оторваться, и именно о ней и нужно писать..."

Получалось так.

Красноармеец Гусев летел устраивать революцию на Марсе - судьба заблудших атлантов его интересовала, профессор Преображенский дивился хитростям революции, еще больше дивясь нраву Шариковых, герои Адамова, выполняя приказ страны, не успевали закрывать ртов от удивления перед подводным миром, все время открывающимся перед их глазами, даже герои "Земли Санникова" с глубоким сочувствием, но и с изумлением вглядывались в странную жизнь онкилонов, я уж не говорю о неистовом интересе к миру героев Итина, Окунева, обоих Беляевых!.. И только герой Владимира Немцова, рассказывая об уникальном полете над Землей в искусственной космической лаборатории "Унион", спокойно признается: "Скучали, и больше всего смотрели на Землю... На большом экране вы, наверное, видели ее лучше нас. Я-то не особенно восхищался. Вода, пустыни, туманы... Не видели мы самого главного, что сделали руки человеческие. Не видели каналов, городов, возделанных полей..." И когда этого любимого писателем героя - Багрецова или Бабкина - спрашивали, хочет ли он первым побывать на Марсе, он, ни секунды не задумываясь, отвечал: "Только для познания и славы? Не хочу! Вот если бы я знал, что, возвратившись с Марса, мог бы открыть на Земле новые богатства, вывести для тундры полезные растения, тогда бы полетел..."

И так далее, как говорил Велимир Хлебников.

"Я согласен выносить голод, жару, бомбы, обстрел, болезни и раны, но не чувство удивления. Я с детства пришел к простоте и ясности. Я врагами считал непонятные книги, непонятные явления." (В.Немцов. "Снегиревский эффект", 1946).

Однажды в Малайзии, в Куала-Лумпуре, Миша Давиденко, опытный китаист, объездивший всю юго-восточную Азию, предложил мне и драматургу Сене Злотникову попробовать плод дуриана. Запах, конечно, дерьмовый, сказал Миша, щуря свои узкие глаза, скажем так, трудноватый запах. Миша даже изумленно прищурился. Но если забыть про запах, победить запах, сделать первый укус, глоток, все! - вас уже за уши не оттащат от дуриана. И на Северном полюсе вы будете мечтать о дуриане. Никакой запах вам не будет страшен, ибо вы познали вкус!

Сильная речь.

Мы решились.

Мы купили круглый, как брюква, и такой же голый плод дуриана. Мы выбрали самую зеленую и милую лужайку в самом центре Куала-Лумпура. Как настоящие белые люди мы возлегли на траве и Сеня Злотников достал из кармана изящный позолоченный ножичек, с которым объехал чуть не полсвета. Вас от дуриана теперь за уши не оттащат, сказал любовно поглядывая на дуриан Миша Давиденко. Жаль, он, старый китаист, столько этих дурианов сьел, что ему вот прямо сейчас необходимо выпить пива. Он на минутку отойдет во-о-он туда, выпьет баночку пива и вернется , чтобы это, значит, оттаскивать нас за уши от полюбившегося нам дуриана.

И Миша отошел.

Было безумно жарко - далеко за сорок. Мы с Сеней испуганно переглянулись. Прикрикни на нас в тот момент кто-нибудь, даже не полицейский, нас не надо было бы за уши оттаскивать от дуриана, мы побежали бы сами. Мы вдруг вспомнили официальное предупреждение, помещенное на очень видном месте у входа в отель: плоды дуриана не вносить!.. Правда, это предупреждение в запретном списке шло вторым после наркотиков. Но опять же... За внос наркотиков правительство Малайзии обещало смертную казнь...

- Что там обещали за внос дуриана? - спросил я.

Сеня Злотников мрачно пожал плечами. Судя по тому, что дуриан идет сразу после наркотиков... Пожизненное, наверное...

- Давай, - решился я. - Режь. Мы только кусанем пару раз, а потом нас за уши не оттащат.

Наверное, мы не успели зажать носы.

Сеня сделал легкий разрез, царапинку, нечто почти теоретическое, незаметное, как марсианский канал, и на нас явственно пахнуло трупом. В тропической влажной жаре запах многократно усиливался. Обливаясь потом, оглядываясь - не спешат ли к нам с воем полицейские машины? - мы быстро закопали плод дуриана в землю. Кстати, вместе с ножичком, о чем Сеня даже и не жалел. По крайней мере, когда уже в отеле, отдышавшись, я предложил ему смотаться на знакомую лужайку, раскопать могилку дуриана и забрать позолоченный ножичек, он почему-то вздрогнул и отказался.

Да привыкнете, убеждали критики. Подумаешь, - ближний прицел! Нормальная фантастика. Самосдергивающиеся штаны, многолемешные плуги, робот, почти научившийся чинить карандаши...

Привыкнете!

Прекрасный жанр!

Вас потом за уши не оттащат.

В.И.Немцов (28.XI.88): "...О теории "фантастики ближнего прицела" я не слышал, хотя некоторые из критиков - родителей "чистой фантастики" ругали меня за "приземленность", а однажды была даже статья в молодежной газете, которая называлась "Изменивший мечте". Да и теперь иные критики и редакторы торопятся объявить "техническую фантастику" устарелой. Мне же думается, могу даже утверждать, опираясь на свой жизненный опыт, как в технике, так и в литературе, что такая теория не имеет под собой основания. Дело ведь даже не в том, будет ли осуществлена в практической жизни та или иная техническая невидаль, придуманная автором книги, важно, как он об этом рассказал. Заставил ли читателей сочувствовать герою книги, маявшемуся в поиске решения технической задачи, и ненавидеть тех, кто мешает герою осуществить свой замысел на благо людям. А если в читателе (тем более юном) заложена изобретательская жилка или способность к конструированию, то такая книга как раз и поддержит его в таком деле, оно станет для него любимым, и тогда, как предрекал Горький, больные вопросы политехнизации школы будут решаться легче..."

Другими словами: вас потом за уши не оттащат, вот только бы запах перебороть.

Г.Н.Голубев (15.X.88): "...Руководил тогда журналом "Вокруг света" Виктор Степанович Сапарин. Сапарин - человек в высшей степени интеллигентный, эрудированный, а главное очень внимательный и доброжелательный к молодежи. Он оставил несколько превосходных научно-фантастических рассказов ("Суд над танталусом", "Однорогая жирафа"), но, конечно, мог бы сделать гораздо больше, если бы не уделял все свое основное внимание журналу. Попытку любого из сотрудников журнала или начинающих авторов научных статей попробовать свои силы в фантастике или в приключенческой беллетристике он всячески поддерживал и поощрял. Благодаря прежде всего Сапарину "Вокруг света" стал школой, из которой в литературу вошли мы с Н.Коротеевым (он был вторым разъездным коррреспондентом), приключенцы В.Смирнов, Е.Федоровский. Здесь были напечатаны первые рассказы Олега Куваева, Д.Биленкина, одно время возглавлявшего в журнале отдел науки, интересные очерки писавшего еще под своей настоящей фамилией и с научными титулами Кира Булычева, а в созданном при журнале до ныне уникальном приложении "Искатель" опубликовали свои первые рассказы его первый редактор, к сожалению, рано ушедший В.Саксонов (Зыслин), М.Емцов и Е.Парнов..."

В.Сапарин, "Голос моря". Трудрезервиздат, 1952.

Герой повести ленинградский профессор физики Петр Иванович Смородинов приезжает в южный санаторий, в здравницу, как тогда говорили. Во время одной из прогулок профессор Смородинов случайно замечает, что перед штормом от берегов моря ушли все медузы. Интересно, что заставило их уйти, этих странных тварей, плавающих, как известно со слов А.Толстого, посредством вздохов?.. Размышляя об этом, профессор Смородинов беседует с различными опытными людьми, в том числе с местным метеорологом. Метеоролог - дитя своего времени. На невинный вопрос о прогнозе погоды он отвечает пространно и недвусмысленно: "На территории нашей страны погода всегда находится под непрерывным наблюдением. Но ведь не всюду находятся наши метеостанции или станции дружественных нам стран. Некоторые наши "друзья" по ту сторону моря непрочь "подослать" нам неожиданный шторм..." Ну, а что касается открытия, делается оно профессором совместно с рыбаками. Поняв, что медузы улавливают неслышимый для человеческого уха инфразвук, профессор Смородинов строит замечательный прибор. "Ну вот, - говорит он удовлетворенно, - когда много людей включается в какое-нибудь дело, всегда получается результат. Может быть ошибка Черноморской станции в том и заключалась, что они мало привлекали "посторонних", пытались всего достичь своими силами." И заканчивает восхищенно: "Как это здорово, что хорошая инициатива у нас, словно снежный ком, обрастает мыслями, идеями и предложениями помощи со стороны самого широкого круга людей!"

В.И.Немцов (28.XI.88): "...С Вадимом Охотниковым я действительно был знаком. Человеком он был добрым и, как мне казалось, голова его была переполнена всяческими техническими идеями."

Вадим Охотников, "Новое зрение". Трудрезервиздат, 1952.

Студент пятого курса Электротехнического института Миша Савин едет опять же к берегам нашего южного моря. И речь теперь идет об ультразвуке, о создании другого замечательного прибора - эхолота. Он чрезвычайно прост. "Представьте себе металлический ящик. В нем куча радиоламп, а на крышке всего один измерительный прибор, похожий на счетчик такси. Никаких измерений бумажной лентой делать не надо! Никаких вычислений делать не надо. Раз - и готово! Устройство из радиоламп все само измерит и подсчитает с изумительной точностью, и на экране сразу выскочит цифра, указывающая расстояние от поверхности воды до дна."

Но дело, собственно, не в этом ящике.

Миша Савин встречает слепого - бывшего морского офицера Василия Ивановича. Его мечта - создать прибор, с помощью которого можно свободно видеть под водой, и такой прибор герои повести, естественно, создают. Столь же естественна и следующая задача - вернуть зрение Василию Ивановичу. Впрочем, здесь все еще проще: Василий Иванович... прозревает сам. Героям остается лишь поклясться, что в дальнейшем они будут трудиться еще самоотверженнее.

В.Иванов, "В карстовых пещерах". Трудрезервиздат, 1952.

Карстовым пещерам в 50-е везло не меньше, чем Атлантиде и снежному человеку. Понятно... Карст это не колхозы с их проблемами, не беспаспортные крестьяне... Начинается повесть В.Иванова с легенды, услышанной в Западном Предуралье - о сподвижниках Салавата Юлаева, бежавших после разгрома пугачевского восстания куда-то в пещеры... Геологи Новгородцев и Карнаухов занимаются, разумеется, не сбором фольклора, но, открывая для нужд нового строительства мощную подземную реку, находят останки сподвижников Салавата Юлаева.

Апофеоз: "Громко заговорил радиорупор.

- Начинаем утренний концерт по заявкам пассажиров. По просьбе пассажиров вагона номер шесть исполняется песня о Сталине.

- Это я просила. Я очень люблю песни о нашем Сталине, - просто и гордо сказала девочка..."

Как-то на дубултинском семинаре ленинградский писатель-фантаст Александр Иванович Шалимов, человек деликатный, воспитанный, рассказывал о Памире 30-х годов, когда там еще хозяйничали басмачи, а к пограничным заставам нередко спускались с ледников волосатые галуб-яваны, так на Памире называют снежного человека. Понятно, эти несчастные попадали в руки чекистов. К сожалению, ответить на резкие, в упор поставленные вопросы кем подослан? на кого работаешь, падла? признаешь ли диктатуру пролетариата, бандит? - галуб-яваны при всей своей внешней расположенности к новым властям, ответить не могли - не знали языков. На всякий случай упрямых волосатиков ставили к стенке. Александр Иванович (он в то время был геологом) и его друзья никак не успевали поспеть к месту происшествия вовремя, чтобы вырвать очередного галуб-явана из рук принципиальных чекистов.

- Но однажды... - волнуясь повысил голос Александр Иванович, однажды совсем рядом от нашего лагеря мужественные пограничники... захватили... самку... самку... самку...

Волнуясь, он никак не мог закончить начатую фразу и кто-то уважительно подсказал с места:

- ...басмача!

Странно все же... Почему Александр Иванович не использовал в своих книгах такие сюжеты?..

В 1958 году на Всероссийском совещании по научно-фантастической и приключенческой литературе, состоявшемся в Москве, встретились Г.Гребнев, В.Немцов, Г.Тушкан, Н.Томан, А.Адамов, К.Бадигин, Л.Шейнин, К.Андреев, Е.Брандис, В.Сытин, Б.Ляпунов, Г.Гуревич, А.Полещук, П.Аматуни, А.Казанцев... Шел уже 1958 год, но В.Пальман и сейчас свой доклад назвал восхитительно просто: "Книга должна учить бдительности".

А, впрочем, что изменилось?

"К половине двенадцатого все было готово к встрече. В ста метрах от шара ровными рядами выстроились батальоны полка. Ближе расположился оркестр и почетный караул. В пятидесяти метрах от корабля стоял микрофон..."

Так Г.Мартынов в романе "Каллисто" описывал встречу землян с каллистянаме. На следующей странице играли государственный гимн планеты Каллисто. "Офицеры приложили руки к козырьку фуражек".

Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.

Думаю, здесь уместно привести отрывок из статьи А. и Б. Стругацких, написанной как раз в конце 50-х (цитирую по рукописи, любезно предоставленной Б.Н.Стругацким):

"Ведущими научными фантастами, представляющими два главных направления в советской научной фантастике, являются, несомненно, Немцов и Ефремов. Мы склонны определить первое направление как техническое, второе - как художественное, потому что такое определение на наш взгляд достаточно точно характеризует существо дела.

Чем характерно техническое направление в советской фантастике? Прежде всего тем, что научно-технический элемент в нем имеет значение не завязки, не фона для событий, поступков действующих лиц, их приключений и действий, но значение самодовлеющей, первенствующей основы. Более того, научное открытие, техническое усовершенствование, необычайное явление природы само по себе является здесь главным действующим лицом, и весь сюжет, все поступки участвующих в событиях лиц связаны и строятся таким образом, чтобы как можно многостороннее, как можно тщательнее и солиднее ознакомить читателя с этим открытием, усовершенствованием, явлением. Жизнь людская играет в произведениях технического направления лишь чисто вспомогательную роль, люди передвигаются, разговаривают и переживают исключительно с таким расчетом, чтобы дать автору возможность уточнить или оттенить лишнюю деталь открытия, усовершенствования, явления. Это не может не вести - и действительно ведет - к тому, что сюжет, один из наиболее значительных элементов произведения этого жанра, коверкается, разрыхляется, наполняется ненужными в художественном произведении деталями, теряет всякую привлекательность. Для спасения сюжета (автор все-таки понимает, что научно-фантастическое произведение не должно быть скучным) приходится искусственно наращивать псевдотаинственные происшествия, всевозможные странные случайности, вводить действующих лиц, не имеющих для произведения, для развития действия никакого значения. Нужно отдать авторам технического направления справедливость: они прекрасно знают, о чем пишут. В их объяснениях, чертежах и схемах читатель, особенно малоподготовленный, не усмотрит никакого изъяна. Научная и техническая сторона обычно бывают оформлены безукоризненно и тщательно. но что только не приносится в жертву этой безукоризненности и тщательности! Правдоподобие обстановки, правдоподобие поступков, правдоподобие характеров... наконец, нормальный, хороший литературный стиль. Образы действующих лиц, обреченных на монологи, изобилующие специальной терминологией, на унылые разъяснения более или менее очевидных вещей, на поступки, которых от них в нормальных обстоятельствах (вне необходимости разъяснять и доказывать преимущества новых аппаратов) никак нельзя было бы ожидать - бледны, схематичны, бескровны. Если они любят, то только молча и только товарища по работе или таинственную незнакомку, которая в конце концов, впрочем, тоже оказывается товарищем, правда, по другой работе. Если они ругаются, то только по поводу нехорошего дождя или безлунной ночи, мешающих их работе. Смеяться они не умеют - нет, а если они и смеются, то именно в тех местах, где свободно могли бы обойтись без этого. Разговаривать подобно обыкновенным людям они тоже не умеют. Они не говорят, они читают по бумажке выписки из технической энциклопедии, изредка принимаясь острить, и остроты их плоски, как земля в представлениях первобытного человека. В диалоге различить их невозможно. Приходится считать строчки: каждая четная - инженер-конструктор, каждая нечетная - таинственный незнакомец с папиросой. Если вы пытаетесь мысленно представить себе одного из таких героев, то с изумлением убеждаетесь, что это - нечто аморфное с самопишущей пластмассовой ручкой красного цвета. Иногда это "нечто" обладает, скажем, рыжими волосами и склонностью к юмору, но это помогает мало. Ходульность образов. Суконный стиль. Деревянный, изломанный сюжет."

Г.Н.Голубев (15.X.88): "...И в те годы, и сейчас критики порой упрекают нас за то, что мы слишком увлекались тогда фантастикой научно-технической. В этом есть, конечно, правда, но и были тому основательные причины. Немалую роль, как мне кажется, сыграло то, что многие из зачинателей научной фантастики тех лет были учеными или изобретателями, как В.Охотников, кандидатами физико-математических наук А. Днепров и Е.Парнов, физиком М.Емцов, этнографом Р.Подольный, пулковским астрономом Б.Стругацкий, инженерами Л.Теплов и Г.Альтов. Именно поэтому, скажем, А.Днепров любил писать новеллы, в основу которых была положена какая-нибудь научная идея, доведенная до парадоксальности, не слишком занимаясь глубокой разработкой характеров.

Но самой главной причиной увлечения многих чрезмерной научностью был, мне кажется, наш общий оптимизм тех первых послевоенных лет - вера в то, что именно научно-технический прогресс быстро приведет не только нашу страну, но и все человечество к счастью. Увы, эти надежды стали вскоре тускнеть, но для развития фантастики это было полезным: она стала глубже, умнее, разнообразнее. А что касается вздорной идейки Немцова насчет деления фпнтастики на литературу "ближнего" и "дальнего" прицела, то среди нас, молодых, она сама и дискуссии на эту тему на страницах "Литературки" вызывали только насмешки. Мы уже прекрасно понимали, что каждый имеет право писать о том, что его интересует и книги наши должны как можно больше отличаться друг от друга и по темам, поднимаемым проблемам, и по сюжетам."

Очень просто объяснял свое обращение к фантастике палеонтолог Ефремов (В.Бугров, "В поисках завтрашнего дня", 1981):

"Причиной тому послужили два обстоятельства. Прежде всего, неудовлетворенность системой доказательств, которыми может оперировать ученый.. Планы и замыслы ученого необычайно широки, а исполняются они, я думаю, в лучшем случае процентов на тридцать... Вот и получается: с одной стороны - всевозможные придумки, фантазии, гипотезы, обуревающие ученого, а с другой - бессилие добыть для них строго научные доказательства. Добыть на данном этапе, при жизни. И ясное осознание этого бессилия... А в форме фантастического рассказа я - хозяин. Никто не спросит - где вычисления, опыты? Что взвешено, измерено?.. А второе обстоятельство неудовлетворенность окружающим миром. Она, замечу, свойствена каждому человеку, полностью могут быть довольны лишь животные, да и то не всегда. Писатель, как и ученый, мечтает о лучшем, о гораздо лучшем. Но тяжелый воз истории катится своим темпом к далеким горизонтам, и темпы эти не упрекнешь в излишней поспешности..."

Но, кажется мне, прав и А.Н.Стругацкий, удивлявшийся в свое время дотошности научных выкладок Г.И.Гуревича: "Зачем вы тратите усилия на научные рассуждения? Все равно они спорны и вызывают излишние возражения. Пусть ваши герои садятся на некий аппарат и начинают действовать."

Л.Д.Платов (23.XII.57): "...Нашим лучшим ныне пишущим советским фантастом является Ефремов. Он ученый с очень широким научным кругозором и, кроме того, прожил яркую, богатую приключениями жизнь: был и моряком, и начальником экспедиции. Он свободно берет любую научно-фантастическую тему, потому что у него хорошо организованное научное мышление. Между прочим, так говорил о себе Уэллс: "У меня хорошо организованный мозг". Уэллс был по образованию биологом, даже написал научную работу. Не случайно так хорошо получился у него "Человек-невидимка". Я могу тебе назвать еще одного советского фантаста, с которым я был знаком: Обручева Владимира Афанасьевича (в "Архипелаге исчезающих островов" - это Афанасьев). Характерно, что Обручев, академик, написавший более 250 научных трудов, очень свободно обращался с наукой. Понимаешь ли: он мог себе это позволить! В основу "Плутонии" (кстати, написанной, по его словам, в пику Жюлю Верну, который напутал по части геологии в своем романе "Путешествие к центру Земли") положена одна заведомо ошибочная гипотеза столетней давности...

Когда я советовался в 1938 году по поводу своей повести "Дорога циклонов" с Героем Советского Союза Евгением Федоровым, только что вернувшимся с полюса, меня тоже поразило, как легко он находит решением тем "научно-фантастическим" трудностям, с которыми я обратился к нему. Он чувствовал себя запросто в мире научных фактов - вот что важно! Еще 20-30 лет назад можно было по-дилетантски подходить к научной фантастике, искупая отсутствие твердых знаний богатством выдумки и т.д. Сейчас, сам понимаешь, этого нельзя. Ты можешь быть биологом, а написать об астрономии, это не исключено. Но научное мышление у тебя будет уже выработано, найден метод обработки материала. А затем уж идут фантазия, образный яркий язык,умение представлять характеры людей в сложных жизненных ситуациях, и т.д. Мой совет тебе: живи с широко раскрытыми глазами и ушами, обдумывай жизнь, присматривайся к людям (к людям, а не к проблемам - это относится и к научной фантастике), в центре задуманного произведения поставь человека: ученого, борца, открывателя, новатора. И пиши каждый день - для тренировки. Задача современной советской научной фантастики, по-моему, приобщить широкого читателя к миру науки, научить дальше видеть, заглядывать вперед."

Н.Н.Плавильщиков (5.X.58): "...Возьмите в библиотеке журнал "Звезда" за 1958 год, сентябрьский номер. В нем статья Л.Успенского "Приключения языка": автор изругал на чем свет стоит И.Ефремова за его "Туманность Андромеды" (написано по напечатанному в "Технике-молодежи", отдельной книгой этот роман еще не вышел). Действительно, много всякого "понасажал" Ефремов, но вам советую прочитать не ради того, чтобы узнать, как изругали Ефремова: прочитайте внимательно и сделайте надлежащие оргвыводы, как принято говорить, Статья не учит, как нужно писать, в ней лишь рассказано кое о чем из того, чего нельзя делать. А помимо того, это статья вообще о языке научно-фантастических и приключенческих рассказов и романов, а, значит, уже по одному этому вам надо с ней познакомиться..."

Л.Д.Платов (25.I.58): "...Ты пиши, имея перед собой Ефремова, А.Толстого, Уэллса, Стивенсона. У них и учись. Плохому не научат."

Иван Антонович Ефремов действительно был личностью необычной.

"Что может быть общего между автором бессмертного "Робинзона Крузо" англичанином Даниэлем Дефо и великим фантастом Иваном Ефремовым? задавалась в свое время вопросом газета "Аргументы и факты". - Первый создал английскую разведку, а второй, возможно, был ее сотрудником.

Как нам стало известно из компетентных источников, действительно, в 70-е гг. в стенах КГБ проводилась тщательная проработка версии о возможной причастности И.Ефремова к нелегальной резидентатуре английской разведки в СССР. И что самое удивительное, окончательная точка так и не была поставлена - действительно ли великий фантаст и ученый Иван Ефремов Майкл Э. - сын английского лесопромышленника, жившего до 1917 года в России?

Основанием для многолетней работы по проверке шпионской версии послужила внезапная смерть Ивана Ефремова через час после получения странного письма из-за границы. Были основания предполагать, что письмо было обработано специальными средствами, под воздействием которых наступает смертельный исход..."

Я запомнил И.А.Ефремова крупным неторопливым человеком. Он неожиданно рассказывал анекдот, потом столь же неожиданно задавал необычные вопросы. Например, прочел ли я "Анну Каренину", а если прочел, то в чем там, собственно, было дело?.. Кажется, по молодости лет я отозвался о романе не очень похвально, к тому же мне в то время казалась лишней заключительная часть романа...

Ефремов удивился.

Мы шли мимо кафе "Паланга" (по бывшему Калужскому шоссе)... Зеркальные стекла, вкусные запахи...

Впрочем, все это я уже описал в повести "Поворот к Раю"...

Туманность Андромеды...

О "Туманности Андромеды" писали много. Писали заслуженно. И все же мне кажется, знаменитый роман вовсе не открывал новых путей развития советской фантастики. "Туманность Андромеды", скорее, закрывала неожиданно блистательно - долгую эпоху поисков Нового человека. Герои Ефремова летели к другим мирам, они поднимали руку на святое святых самого Пространства, они предавались свободному труду, выбирая его сами, оставаясь при этом людьми со всеми их человеческими сомнениями, колебаниями, даже ошибками. После стольких лет самых разнообразных, а, в сущности, самых однообразных извращений, вдруг появилась научно-фантастическая книга, в которой люди вовсе не занимались разработкой лишь самосбрасывающихся штанов. Если еще совсем недавно по космическому кораблю, описанному в романе Б.Анибала "Моряки Вселенной" (1940) шарашился некий полупьяный механик с масленкой в руке, то в романе Ефремова это было попросту невозможно.

Другой порядок. В математическом смысле.

"Девушка взмахнула рукой, и на указательном пальце ее левой руки появился синий шарик. Из него ударил серебристый луч, ставший громадной указкой. Круглое светящееся пятнышко на конце луча останавливалось то на одной, то на другой звезде потолка. И тотчас изумрудная панель показывала неподвижное изображение, данное очень широким планом. Медленно перемещался указательный луч, и так же медленно возникали видения пустынных или населенных жизнью планет. С тягостной безотрадностью горели каменистые или песчаные пространства под красными, голубыми, фиолетовыми, желтыми солнцами. Иногда лучи странного свинцово-серого светила вызывали к жизни на своих планетах плоские купола и спирали, насыщенные электричеством и плававшие, подобно медузам (посредством вздохов, - Г.П.), в густой оранжевой атмосфере или океане. В мире красного солнца росли невообразимой высоты деревья со скользкой черной корой, тянущие к небу, словно в отчаянии, миллиарды кривых ветвей. Другие планеты были сплошь залиты темной водой. Громадные живые острова, то ли животные, то ли растительные, плавали повсюду, колыхая в спокойной глади бесчисленные мохнатые щупальца..."

Зато роман И.Ефремова открыл путь в фантастику совершенно новому поколению.

Г.Н.Голубев (15.X.88): "...А.Полещук был в высшей степени талантливый, остроумный и славный человек. Было в нем что-то мушкетерское от Портоса: круглощекий, крупный, с лихо закрученными усами. Меня привлекало не только его творчество, но и то, что в жизни он увлекался весьма фантастическими идеями: вместе с Емцовым и Парновым, вдохновясь лишь одной фразой из "Диалектики природы" Энгельса, они ставили всякие хитроумные опыты, надеясь найти антигравитацию. К сожалению, Саша не успел ни перебраться в столицу из подмосковного поселка Томилино, ни стать членом Союза, как и не менее талантливый, но совершенно иной по характеру А.Днепров - сдержанный, суховатый, с желчным лицом застарелого язвенника, склонный к парадоксам и в жизни и в своих рассказах, многие из которых, мне кажется, стали классикой нашей научной фантастики. Оба они умерли слишком рано..."

Б.Н.Стругацкий (18.VIII.88): "...Писать фантастику мы начали потому, что любили (тогда) ее читать, а читать было нечего - сплошные "Семь цветов радуги". Мы любили без памяти Уэллса, Чапека, Конан-Дойла и нам казалось, что мы знаем, как надо писать, чтобы это было интересно читать. Было (действительно) заключено пари с женой Аркадия Натановича, что мы сумеем написать повесть, точнее - сумеем начать ее и закончить, - так все и началось. "Страна багровых туч" после мыканий по редакциям оказалась в Детгизе, в Москве, где ее редактировал Исаак Маркович Кассель после одобрительных отзывов И.Ефремова (который тогда уже был Ефремовым) и Кирилла Андреева, которрый сейчас забыт, а тогда был среди знатоков и покровителей фантастики фигурой номер один... Иван Антонович в те времена очень хорошо к нам относился и всегда был за нас. В Ленинграде нас поддерживали Дмитревский, работавший в "Неве" и Брандис - в то время чуть ли не единственный спец по научной фантастике. Правда, Дмитревский так и не опубликовал нас ни разу, а Брандис все время упрекал Стругацких, что у них "машины заслоняют людей", однако же оба они были к нам неизменно доброжелательны и никогда не забывали упомянуть о нас в тогдашних статьях своих и обзорах... Сопротивления особого я не припомнаю. Ситуация напоминала сегодняшнюю: журналы печатали фантастику охотно, хотя и не все журналы, а в издательства было не пробиться... Помнится, что нас тогда раздражало, было абсолютное равнодушие литкритики. После большой компании по поводу "Туманности Андромеды" литкритики, видимо, решили, что связываться с фантастикой - все равно, что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку никакого. Мы тогда написали несколько раздраженных статей по этому поводу - все доказывали, что фантастика всячески достойна внимания литературоведов. Однако эти статьи напечатать не удалось..."

Но это уже - другие люди, другие книги, другая Антология.

4

В 1934 году в издательстве "Биомедгиз" вышла удивительная монография В.К.Грегори "Эволюция лица от рыбы до человека".

На прелестной вклейке, открывающей книгу, как ветка диковинного дерева, простиралась кривая с изображениями странных морд, приведших в итоге к человеческому лицу - тупая девонская акула, бессмысленная ганоидная рыба, нижнекаменноугольный эогиринус, пермская сеймурия, весьма лукавая на вид, жестокий триасовый иктидопсис, меловой ископаемый опоссум, лемуровидный примат пропитекус, современная обезьяна Старого света, питекантроп, обезьяночеловек с Явы, замечательно описанный в повести Н.Н.Плавильщикова, и, наконец, римский атлет - привлекательный малый с несколько ироничным выражением на чуть поджатых губах. Наверное, он догадывался, что под него подкапываются. Наверное, он догадывался, что в СССР вот-вот выведут Нового человека, лик которого воссияет над всем этим звериным рядом. Наверное, он догадывался, что партийные вожди всерьез озабочены выведением такого человека. Догадывался, догадывался он о том, что скоро не он, а Новый человек замкнет эту долгую и весьма не прямую ветвь эволюции!

"Где вы видели прогресс без шока, без горечи, без унижения? Без тех, кто уходит далеко вперед, и тех кто остается позади?.. Шесть НТР, две технологические контрреволюции, два кризиса... Поневоле начнешь эволюционировать..." (А. и Б.Стругацкие).

Эволюция, к счастью, не зависела от партийных вождей. Лик человеческий, истинное человеческое лицо формируется, к счастью, не Ждановым и не Сусловым.

Эх, Булгаков, если бы ты что-нибудь понимал...