Одноклассники smerti Литвиновы Анна и Сергей

Степа послушно приблизился. Подозрительно взглянул на чахлую, почти убитую засухой травку. И в чем, хотелось бы знать, здесь кроется причина для восторгов?

— Это же собачья петрушка! — восхищенно доложил сослуживец. — Ты просто не представляешь, какая она редкость!

На душе у Степана отлегло. Как он мог забыть, что Мишка — чудной? Ничего сослуживец, конечно, не знает. И знать не может.

— Что мне твоя петрушка! — улыбнулся в ответ Степан. — Ты лучше огурчиков выставь. И картошечки, если есть. А выпить я привез. И колбасу сырокопченую. Из самой, между прочим, столицы.

Про колбасу, кстати, было вранье. Палку «Брауншвейгской» весьма сомнительного вида Степан приобрел в вагоне-ресторане.

Мишка наконец соизволил встать. Отодвинул свои растения. И заключил друга в объятия. Они, удивительно для такого хлюпика, оказались крепкими. Хлопал его по спине и повторял:

— Молодец, Степан! Приехал! Не наврал! И правильно: что там в твоей Москве! Клоака! А здесь — ох и красота! Чего я тебе покажу! В наших степях какие только изумительные экземпляры не попадаются!

И у Степана впервые за последние сутки потеплело на душе.

Дима

Он не сомневался, что в квартире Коренковой-старшей его ждет траур. Пусть и не в виде классических атрибутов вроде накрытой куском хлеба стопки или задернутого черным платком зеркала, но мать погибшей молодой женщины наверняка встретит его слезами. Или упреками — о, как они, особенно безосновательные, помогают в горе.

…Действительно, женщина, распахнувшая ему дверь, вид имела изможденный. Покрасневшие глаза, отчетливо проступившие морщины, затрапезный, не самый чистый халатик. Весь ее вид говорил: моя собственная жизнь, жизнь для удовольствия , давно кончена. И теперь я просто несу свой крест . Хотя на вид ей еще и пятидесяти не было. А если и было, то совсем с небольшими «копейками».

Женщина хмуро уставилась на Полуянова. На лице ни искры интереса к молодому, широкоплечему мужчине. Спасибо, что хоть дверь открыла, а не допрашивает его через цепочку.

И Дима с места в карьер начал:

— Галина Вадимовна, я хотел бы поговорить о вашей дочери.

Сейчас, может, расплачется?

Однако в лице Коренковой-старшей не дрогнул ни один мускул. Только рот дернулся в подобии саркастической усмешки:

— Вы мне можете рассказать про нее что-то новое?

У Полуянова внутри все захолодело. Ну и дела! Может быть, она еще не знает? Ей не сообщили?.. Неужели это ему сейчас придется выступить скорбным вестником?!

Дима пробормотал:

— Нет, Галина Вадимовна, ничем новым я вас порадовать не смогу…

Он чуть не впервые за журналистскую карьеру смутился. Не нашел слов, чтоб продолжить.

Смутить молодого, симпатичного мужчину для дамы постбальзаковского возраста — это полный кайф. Взгляд женщины мгновенно потеплел.

— Проходите, — скупо улыбнулась она.

И лишь когда Дима оказался в сумрачной прихожей и за его спиной захлопнулась входная дверь, поинтересовалась:

— А кто вы, собственно, такой?

— Дмитрий Полуянов, обозреватель газеты «Молодежные вести», — представился он.

И явно растрепанную дамочку изумил.

— Чем же я могу быть полезна вашей газете? — с некоторой даже долей кокетства вымолвила она.

Странное поведение для женщины, только что потерявшей единственного ребенка.

И Полуянов осторожно, словно по ледяной воде ступая, повторил свой заход:

— Меня интересует ваша дочь.

— Господи, да что же в ней может быть интересного для широкой аудитории? — всплеснула руками Галина Вадимовна. — Я имею в виду — сейчас?!

— Ну как… Ее дар. Ее победы. Ее — пусть не всегда удачная — музыкальная карьера… — тактично произнес Полуянов.

Галина же Вадимовна мгновенно погрустнела:

— А… я поняла. Вы, значит, про Ленку поговорить хотите…

И голос сразу сделался абсолютно нейтральный. Будто о совсем постороннем человеке говорит.

У Димы в памяти тут же всплыла заметка из его же газеты, из «Молодежных вестей» десятилетней давности, не далее как сегодня утром он вытащил ее из компьютерно-интернетского архива. То был бравурный отчет с всероссийского конкурса молодых пианистов. Восхваление его блистательной победительницы Елены Коренковой. И трогательное упоминание о маме юной пианистки, которая, когда дочери вручали Гран-при, не могла сдержать слез…

…А сейчас, когда дочь погибла, мама лишь сухо интересуется:

— Неужели нашли, кто ее убил?

Дима — его всегда занимали не такие, как все, люди — с изумлением уставился на женщину.

— Только не надо на меня вот так смотреть, — поморщилась Галина Вадимовна.

— Извините… Примите мои соболезнования… — пробормотал Полуянов.

— Не нуждаюсь, — отрезала собеседница. И добавила: — Если вы не в курсе, то объясню. С Еленой мы не общались. Вообще. Не виделись, не разговаривали. Тому лет пять как. Я ее, говоря красиво, вычеркнула из своей жизни. И ни единый человек — кто был знаком, конечно, с тогдашним поведением моей дочери — меня не осудил. — Женщина вскинула голову и раздельно произнесла: — Поэтому и весть о ее гибели, как ни жестоко сие звучит, оставила меня равнодушной.

— Во как… — не удержался Дима.

А Галина Вадимовна со все возрастающим пафосом завершила свою речь:

— У меня нет больше этой дочери.

«А голос, если она заведется, у нее сильный. Будто колокол. Могла б в оперные певицы пойти», — мелькнуло у Полуянова.

У него аж в ушах от последней громкой реплики зазвенело. А из недр квартиры вдруг раздался жалобный, тонкоголосый плач.

И Галину Вадимовну будто подменили. Только что жесткое, безжалостное лицо осветилось счастливой улыбкой.

— Маська! — радостно пробормотала она.

И со скоростью, сделавшей бы честь любой спортсменке, ринулась из коридора прочь. Удивленный Дима не стесняясь двинул за ней. И в сумрачной, на окнах плотные шторы, гостиной застал идиллическую картину: Галина Вадимовна, волшебным образом помолодевшая, глаза сияют, качала на руках маленькую девочку. Светлые кудри, худенькие ручки-ножки, пижама с россыпью сказочных медведей. В детском возрасте Полуянов не разбирался, но ребенку, кажется, было не больше двух лет.

— Баю-баюшки-баю, — пропела красивым голосом Галина Вадимовна. И на тот же мотив закончила: — Жди-те в кухне, я при-ду!

Полуянов повиновался. Прошел на кухню, плюхнулся на единственную свободную табуретку — остальные были завалены игрушками, надкушенными яблоками, перепачканной детской одеждой.

Он осмотрелся — типовые российские шесть метров. Убирать здесь, конечно, пытались, но ремонта явно не было уже лет двадцать.

Дима подавил жесточайшее желание закурить. Ну и ну, вот так семейка! Кем, интересно, эта маленькая девочка приходится Галине Вадимовне?

Его взгляд упал на прикрепленный к кухонной стене альбомный листок. Он изображал солнце — весьма кривобокое, с хаотично размещенными лучами. А под ним — еще более неуверенная надпись: «МАМАЧКЕ».

Мама? Но позвольте, уж пятьдесят-то Коренковой-старшей точно есть! А девочке — никак не больше трех!

За спиной зашелестели шаги. Журналист обернулся — на пороге стояла Галина Вадимовна. Она тут же приложила палец к губам, еле слышно попросила:

— Пожалуйста, очень тихо… У Маськи такой чуткий сон…

И Дима, тоже шепотом, потребовал:

— А кто она, эта Маська?

— Как кто? — изумилась женщина. — Дочь. — И голосом подчеркнула: — Моя настоящая дочь. Долгожданная. Любимая.

Она гордо вскинула голову и, будто не с незнакомым журналистом разговаривает, а дает клятву ей одной ведомой высшей силе, произнесла:

— И уж с ней-то все будет хорошо. Костьми лягу, но не допущу, чтоб как у Ленки!

Галина Вадимовна устало опустилась на соседнюю табуретку — прямо поверх лежащих на ней детских вещичек. Проницательно спросила:

— Вы, наверно, хотите курить?

— Мечтаю, — не стал врать Полуянов.

— Я тоже… мечтаю, — вздохнула она. — Уже больше тысячи дней как… Но — держусь. Чтоб не подавать Машеньке дурной пример…

— А давайте — пока она спит. По секрету, — ухмыльнулся Полуянов. И вытащил сигареты.

— Нет-нет, ни в коем случае! — всполошилась женщина. — Еще мне не хватало сейчас, когда столько всего позади, сорваться!

Жадно, будто алкаш на бутылку, взглянула на пачку «Мальборо» и попросила:

— Пожалуйста, уберите.

— Как скажете, — вздохнул Полуянов.

А Галина Вадимовна, будто оправдываясь, произнесла:

— Раньше… когда росла Леночка… я не сдерживалась. Считала, что имею право на личные, никому не подотчетные привычки. Что могу при дочери и курить, и выпивать. Только сейчас, к пятидесяти, я поняла: настоящая жизнь — это самоограничение…

Тут Полуянов был готов поспорить: он всегда считал, что лучше совершить что-нибудь порочное, нежели, как эта женщина, годами страдать и видеть запретный плод лишь во снах. Но дискуссию решил не затевать. Куда лучше воспользоваться тем, что разговор очень кстати свернул на Елену.

И Дима тихо спросил:

— Скажите… когда Лена начала пить?

— Очень рано. В пятнадцать, — жестко бросила Галина Вадимовна. И неожиданно добавила: — Все из-за нее! Ее подружки!

— Какой? — навострил уши журналист.

И в изумлении услышал:

— Да этой простушечки! Митрофановой!

— Надьки? — вырвалось у него.

— Вы ее знаете? — подняла брови женщина.

— Да нет, пока не знаю, — поспешно открестился от подруги Полуянов. — Просто списки выпускников смотрел. И слышал, что Надя с Леной были соседки. Ну и приятельницы…

— Не приятельницы — собутыльницы, — саркастически поправила его Галина Вадимовна.

Еще интересней.

— Не слишком ли крепкое определение? Для пятнадцатилетних девочек? — прищурился Полуянов.

— Для нее, Митрофановой, в самый раз, — припечатала женщина. — На ней уже тогда пробы негде было ставить.

Журналист еле удерживался, чтоб не расхохотаться. Это на Надьке-то, домашней девочке, негде ставить пробы! Да в пятнадцать лет! Ее и сейчас-то, в двадцать семь, на жалкий бокал мартини уболтать — целое дело. А не безумна ли, простите, Галина Вадимовна?

Хотя червячок сомнения, конечно, зашевелился. Как там великий Куприн писал? Что из раскаявшихся проституток получаются самые лучшие жены? Может, это правда? Может, и Надежда теперь не пьет, потому что в юности свою норму перевыполнила?

И он осторожно произнес:

— Какая там в пятнадцать лет выпивка? Все мы что-то пробовали, конечно. И я тоже. У родителей в заначке литровая бутылка анисовой водки имелась. Парадная. Болгарская. Стояла на почетном месте в горке — как, помните, в застойные времена выставляли. Ну, мы с друзьями оттуда и отливали по граммулечке. И добавляли, чтоб родители не спохватились, воды. Представляете, какой через год скандал разгорелся, когда эту водку решили наконец на стол выставить?

— Не сравнивайте, — отмахнулась Галина Вадимовна. — Одно дело по тридцать или по сколько там у вас получалось грамм водки. И другое — как Надя Елену спаивала. Покупала бутылку ликера на двоих. Крепкого. Двадцать с лишним градусов. Продавались в те годы псевдонемецкие. «Грейпфрут-лимон» или вишневый. А еще джин с тоником только появился в жестяных банках. И они, — женщина опять начала повышать голос, — по три банки выпивали! Можете себе представить: такие девочки — и по три!..

— Каждая? — недоверчиво переспросил журналист.

Первый, только что появившийся в России джин с тоником в жестяных банках он тоже прекрасно помнил: сивуха, да еще изрядной крепости. Лично его с двух банок срывало с катушек, а уж чтобы школьницы по три осилили — это и вовсе нереально. Чушь какую-то Галина Вадимовна несет.

Он решил зайти с другого бока. Заявил:

— Но позвольте… Если Митрофанова с пятнадцати лет так пьет — давно бы уже свою жизнь под забором закончила! Но она, я слышал, хорошее образование получила. Работает. Карьеру делает.

— И где же она рабо-отает? — с непередаваемой интонацией поинтересовалась собеседница.

Явно ожидала услышать, что как минимум в стриптизе или сомнительном массажном салоне.

— В библиотеке, — кротко улыбнулся Полуянов. — В историко-архивной. — И зачем-то добавил: — Между прочим, заместителем начальника зала всемирной истории.

Галина Вадимовна, кажется, была удивлена. И хотя пробормотала с сомнением: «Знаем мы этих… библиотекарей» — но задумалась. А потом вдруг произнесла:

— Значит, не зря мне всегда казалось, еще когда девочки школьницами были… — она запнулась.

— Что? — воззрился на нее Полуянов.

Женщина выдержала его взгляд. И твердо закончила:

— Что Митрофанова эта Лену специально спаивала. Она моей дочери всегда больше, чем себе, наливала. И не пьянела в отличие от Леночки…

Дима не удержался от смешка.

— А не слишком ли сложная комбинация? Для юной девочки?

— Не слишком. Потому что Митрофанова ради Степки на все готова была. Он ведь Лену мою любил! А Надежда из-за этого страшно злилась.

Полуянов в изумлении уставился на собеседницу. Неужели та не врет?.. И переспросил:

— Вы хотите сказать… что Надя была влюблена в Степана?

— Как кошка, — презрительно усмехнулась Галина Вадимовна. — На все была готова, чтоб его в свою постель затащить!

«Бред», — мелькнуло у Полуянова.

Но, с другой стороны, он только сейчас припомнил: Надя, нынешняя , уже взрослая, Степу не переносила на дух. Если сталкивались во дворе или в подъезде, в ответ на его приветствие она всегда бурчала что-то нечленораздельное. И очи уставляла в пол. Полуянов, наивный, всегда полагал, что чистенькой Надюшке просто алкоголики не нравятся. Неужели причина в ином? В любовном треугольнике?! Пусть давнем, школьном, но не зря ведь говорят, что у любви срока давности не бывает…

Интересные же новости он сегодня узнал про собственную без пяти минут женушку!

Впрочем, надо вытянуть из Галины Вадимовны как можно больше. И Дима спросил:

— Но где связь? Допустим, Надя действительно хотела отбить у Лены Степана. Зачем же для этого ее спаивать? По-моему, совершенно нелогично.

— А по-моему — как раз логично, — отрубила женщина. — У Степана оба родителя в бутылку заглядывали. Особенно мать. И потому он пьяных девушек просто на дух не переносил. Надя это прекрасно знала. Вот и подстраивала, чтобы Леночка, когда сильно выпивши, ему на глаза попадалась… И добилась-таки своего! Получила Степана!

«Еще хлеще!» — мелькнуло у Полуянова. Однако вслух он произнес:

— Позвольте… но разве Надя его добилась? Разве получила? Ведь Степан, насколько я знаю, жил не с Надей, а с вашей Леной?!

— Да, — склонила голову собеседница. — В конце концов он покинул Надежду. И остался с моей дочерью. — И патетически добавила: — Но какую цену ей пришлось за это заплатить!..

На ее глазах выступили слезы. «Не до конца, значит, Леночку из своей жизни вычеркнула», — мелькнуло у Полуянова.

— Расскажите, — тихо попросил он.

— Лена… она ведь, когда поняла, что Степа ее на Митрофанову променял, убить себя пыталась… — прошептала Галина Вадимовна.

— Да вы что! — вырвалось у Димы.

У него просто голова кругом шла. На языке вертелись миллионы вопросов.

Но тут плотно прикрытая дверь в гостиную отворилась, и на пороге показалась давешняя девочка. Босиком, в пижамке, трет ручкой заспанные глаза.

— Маська! — кинулась к ней Галина Вадимовна.

— Мама! — радостно откликнулся ребенок.

Женщина подхватила ее на руки, прижала к себе. И строго велела Диме:

— Вам лучше сейчас уйти.

— Немедленно? — поднял бровь Дима.

Девочка на руках Галины Вадимовны уставила в него пальчик и весело произнесла:

— Дя-дя!

— Привет, зайка! — со всей лаской, на которую был способен, улыбнулся Полуянов. И поинтересовался: — А сколько тебе лет?

— Дьва, — гордо ответила та. И уточнила: — Дьва года и девьять месяцев.

— Ой, какая ты умница! Уже сколько цифр знаешь! — фальшиво изумился журналист. — И слово «мама» умеешь писать!

Девочка просияла в ответ. Потянулась к Полуянову. И он уже был готов подхватить ее на руки, когда Галина Вадимовна вдруг отрезала вмиг заледеневшим тоном:

— Мария. Нельзя.

И малышка немедленно сникла. Отвернулась от журналиста, опустила головку.

— А почему нельзя? — удивился он.

— Все, Мария. — Галина Вадимовна опустила девочку на пол. И велела: — Немедленно иди к себе в комнату.

Ребенок покорно повиновался, а журналист, едва она вышла, удивленно спросил:

— Ну зачем вы так строго?

— Потому что. Она должна с детства знать, что такое «нельзя».

— А по-моему, в Японии детям до шести лет вообще ничего не запрещают, — возразил Полуянов.

— Хватит уже. С Леной обожглась, — поморщилась Галина.

Встала и, не оглядываясь на журналиста, отправилась в коридор. Приглашающе распахнула входную дверь.

Диме ничего не оставалось, как последовать за ней.

— Я могу зайти к вам еще раз? — поинтересовался он на прощание.

— Не думаю, что это целесообразно, — пожала плечами хозяйка.

— Тогда хотя бы скажите, — попросил он. — Машенька, эта девочка… она вам кто?

— Я уже, кажется, сказала! — возмутилась Галина Вадимовна. — Дочь! Младшая!..

— Но, простите… ей ведь всего два года? Сколько тогда вам?..

— Сорок девять, — пожала плечами женщина. — А современная медицина, если вы не в курсе, позволяет рожать до шестидесяти.

— Что ж… в таком случае вы счастливая мать, — пробормотал журналист.

А Галина Вадимовна — она уже почти захлопнула дверь — на прощание горько усмехнулась.

Глава 4

Дима

Дима покинул квартиру коренковской мамаши и немедленно совершил антипедагогичный поступок: устроился прямо в ее дворе на детской площадке и с наслаждением закурил.

Обычно он старался не развращать малышню табаком, но сегодня просто деться было некуда. Не торчать же в такую жару в подъезде или на солнцепеке. А в «Мазде» Полуянов не дымил принципиально — хотел подольше сохранить пьянящий аромат новенького пластика и деталей, не забивать его сигаретным дымом. Да и Надежда ворчала, что, когда куришь, особенно на ходу, прожечь обивку — раз плюнуть, а зашить ее невозможно.

Впрочем, Надюха, тихоня и поборница здорового образа жизни, сегодня на своем пьедестале изрядно пошатнулась. Занудствует наша красавица умело, а у самой-то, оказывается, рыльце в пушку!

Понятно, конечно, что мать Коренковой во многом предвзята. И это легко объяснимо: ей нужен враг , человек, кого можно обвинить в гибели дочери. Вот она и выбрала на эту роль Надежду. Наверняка несчастная женщина не знает всех деталей. И во многом на Митрофанову наговаривает. Но не зря же в народе говорят: дыма без огня не бывает!

Вот тебе и примерная девочка! Выпивала. Да еще и мужиков отбивала у подруг, а ведь Дима самонадеянно думал, что он у Надюшки чуть ли не первый.

И что теперь?

Журналист с удовольствием перемигнулся с хорошенькой молодой мамашей, гонявшей по песочнице двух малышей и, как и он, смолившей сигаретку.

Будто сам в Надькины годы не бесчинствовал. Помнится, в десятом однажды так с приятелем набрался, что их в вытрезвитель загребли. Вот потом были проблемы — в советские-то времена, которые Дима еще застал! Едва из комсомола не вылетел.

А тут, подумаешь, девчонки собирались и по-тихому бутылочку ликера распивали. Обычное дело. Не по библиотекам же им ходить в пятнадцать-то лет! А что его Надька спаивала Коренкову — конечно, полная чушь. Ленкина мамаша просто не знает, на кого всех собак повесить.

Но от очерка о безвременно погибшем таланте он теперь ни за какие коврижки не откажется! Интересный материал может получиться. Да еще и открывается перспектива: между делом разведать как можно больше Надюхиных секретов. Вот уж никогда бы не подумал, что его подруга может иметь какие-то тайны…

И следующим номером Полуянов решил встретиться с классным руководителем Митрофановой и Коренковой, благо все телефоны учителя, а также домашний адрес у него уже имелись. Классный руководитель, Дима еще с собственных школьных лет помнил, — фигура весьма информированная. Его классуха, например, держала в голове не только дни рождения своих подопечных, но и могла перечислить по памяти имена всех родителей. Будем надеяться, что Иван Адамович окажется не менее памятливым.

И Дима без долгих размышлений позвонил учителю на мобильный и назначил ему встречу через час.

Надя

Надежда Митрофанова сидела за стойкой своего читального зала всемирной истории и впервые за долгие годы работы готова была разнести родную библиотеку в клочья.

Бесило ее буквально все. И начальница, надменная дама с буклями крашенных синькой волос. И посетители — они в их зале, куда допускались только читатели с учеными степенями не ниже кандидата наук, сплошь нескладные, с отсутствующими взглядами, в нелепых, будто со склада Армии спасения одежках. А больше всего ее бесили книги — и уставленные энциклопедиями стеллажи, и заказанные из хранилища стопки, заполонившие все столы. Сейчас, ярким солнечным днем, они казались особенно нелепыми, далекими от жизни. Кому в нынешние времена нужны средневековые своды законов? Или переписка политических деятелей, почивших в бозе много веков назад?

Воистину в библиотеке культивируется какой-то выдуманный — или как минимум устаревший — мир. Многие посетители до сих пор величают сотрудниц «барышнями», телефон в их зале — принципиально старенький, с диском, в духе старых времен. (Надя давно добивалась, чтобы поставили нормальный, с антенной, но начальница подписывать ее требования в службу снабжения отказывалась наотрез.) И даже в буфете поныне продают пирожки за символические, из реальной жизни давно ушедшие цены — это уже инициатива директора. Он из государственных денег выдает поварам субсидии и декларирует, что таким путем взращивает у молодежи интерес к культуре. А также поддерживает, хотя бы свежей выпечкой, материально стесненных профессоров.

В буфете с почти бесплатными пирожками и правда всегда не протолкнуться. Публика, в отличие от многих библиотек, куда ходят в основном дамочки, разнополая — на халяву слетаются голодные студенты со всей Москвы. Но что, простите, здесь за ужасные разговоры! За одним столиком Таис Афинскую обсуждают. За соседним — дольмены. За следующим — о государственности в средневековой Франции до хрипоты спорят.

Разве нормальные люди сейчас, жарким июнем, говорят о государственности?.. Те, у кого мозги на месте, нынче погоду на курортах обсуждают. Или, укрывшись под сенью ив где-нибудь на подмосковном водохранилище, отдыхают с холодным пивком. А зануды, в чьем обществе она по воле рока вынуждена находиться, хлебают ужасный тепловатый кофе из огромного чана и выясняют генеалогическое древо давно сгнившей афинской гражданки…

И ведь раньше — не далее как вчера! — Надю все в ее жизни устраивало! Интересная работа, интеллигентная публика, да и зарплату в последний год изрядно прибавили. Ей нравилось мимолетно общаться и слегка кокетничать с маститыми профессорами. Она любила даже просто так, без дела прогуляться по огромному, прохладному, глубоко под землей книгохранилищу. Да и дешевые пирожки из буфета с удовольствием уплетала — еще и для Димки с собой брала. А сегодня вдруг ощутила себя будто в тюрьме.

Даже бывший школьный учитель Иван Адамович — он хотя и не кандидат наук, но по Надиной протекции получил читательский билет в ее зал, — едва вошел, сразу заметил, что она сегодня не в духе. Вместо того чтоб книги заказывать, сочувственно спросил:

— Плохо себя чувствуешь, Надюша?

Пришлось списать все на Ленку:

— Да из-за Коренковой переживаю. Вы ведь знаете, что ее убили?

— Знаю, — тут же погрустнел учитель. — Несчастная девушка. Трагическая судьба…

Опять, как у всей нынешней публики, лживые, насквозь неживые слова.

Надя, не скрываясь, поморщилась. Еще не хватало с ним Ленкину незадавшуюся судьбу обсуждать.

Она спешно перевела разговор на другое. Взглянула на часы — всего-то полдень — и спросила:

— А вы чего не на работе?

— Никому стал не нужен в рамках ЕГЭ, — грустно усмехнулся учитель. И объяснил: — История как экзамен теперь по желанию. У меня из всех выпускников ее только трое будут сдавать. Ну и каждый, разумеется, — очередная мученическая ухмылка, — готовится к нему со своими собственными, институтскими, преподавателями. А я оказался не у дел.

«А ты б, конечно, готовить их сам предпочел, — злобно подумала Надежда. — Особенно девчонок. В сумерках да в пустом классе. Какие там тебе всегда нравились? Блондинки, да чтоб скромницы, да похудее?..»

И немедленно сама себя осадила: ну что у нее сегодня за настроение? Подумаешь, нашла врага — безответного, все лицо в мелких шрамиках и очки с толстенными стеклами, историка…

Неужели это ее Ленкина смерть настолько из колеи выбила?

И чего переживать? Тем более что когда-то — в смысле, еще в школе — она мечтала , чтобы Коренкова погибла. И даже перед сном, валяясь в постели, рисовала в уме всевозможные варианты ее убийства…

Сейчас об этом даже вспоминать смешно — настолько они с Еленой в последние годы шли автономными, абсолютно не пересекающимися курсами. Но все равно тяжело думать, что в ослепительный летний день бывшая одноклассница, окоченевшая и теперь уж точно никому не нужная, лежит в морге.

Вон и Иван Адамович, хотя и не от мира сего, а тоже переживает. Набрал редких талмудов по Возрождению — каждый страшный дефицит, в единственном экземпляре, она их для него тоже по блату без очереди добыла, — а сам сидит, бездумно в окошко смотрит. А потом и вовсе вдруг схватился за телефон (аппарат, как и положено в библиотеке, стоял на виброрежиме) и пулей выскочил из зала. На пороге нажал на прием, и, пока за ним не захлопнулась дверь, Надя услышала:

— Кто-кто? А с какой стати вы меня беспокоите?

Но хоть он и возмущался, что беспокоят, а талмуды свои сдал тут же, как из коридора вернулся. И спешно убежал.

Даже такому книжному червю в библиотеке не сидится. А ей, Наде, — молодой, современной, мобильной девушке — каково?!

Дима

Он давно уже не видел таких квартир — будто отправился на машине времени в восьмидесятые годы прошлого века. Ни единой приметы современной жизни! Обувь на коврике в прихожей старинная, «скороходовская», зонтик на облупленной подставке — ветхий, протертый до прозрачности, и даже пахнет тут каким-то «Эдельваксом», Дима этот запах с детства помнил, мамочка им полы намывала.

Не веселее оказалось и в ванной, куда Дима с позволения хозяина отправился сполоснуть пылавшее после уличной жары лицо. Посеревшая от времени сантехника, переплетенная сеткой трещин, кусок хозяйственного серого мыла и даже зубная паста, только подумать, «Ну, погоди!».

Страницы: «« « 12345678 » ... »»