Одноклассники smerti Литвиновы Анна и Сергей
…А Надя, помнится, когда-то упоминала, что в ее классе все девчонки были в историка влюблены. Наивные в те годы были старшеклассницы! Прекраснодушные… Интересно, способна хотя бы одна из нынешних выпускниц потерять голову от подобного экземпляра?
Хозяин квартиры, историк, еще с порога показался Полуянову каким-то замшелым . И непонятно, за счет чего такое ощущение создавалось. То ли из-за клетчатой, с явным душком нафталина ковбойки. То ли потому, что волосы у него стрижены давно и, несомненно, в социальной парикмахерской. А скорее — из-за выражения глаз. Хотя они и скрыты очками с толстыми стеклами, но все равно не ошибешься: перед тобой — неудачник. Человек, не вписавшийся в новую, динамичную и хлесткую жизнь. Дима таких за свою журналистскую карьеру повидал немало. Уволенные советом трудового коллектива собственных заводов директора. По разным причинам пропустившие раздачу слонов бывшие работники райкомов и исполкомов. Не очень удачливые артисты…
А этому Ивану Адамовичу, наверно, еще сложней, чем несостоявшемуся директору или артисту. Тем хотя бы на хлеб хватает, а у школьных учителей зарплата известно какая. И репетиторы из средней школы сейчас никому не нужны…
Хотя интереса к предмету Иван Адамович явно не утратил. Вся скромная однокомнатная квартирка усыпана журналами-книгами, шкафы переполнены, талмуды вдоль стен стопками теснятся. А на журнальном столике — таком же, как и все здесь, ветхом — Дима с изумлением заметил стопку изданий по занимательной математике. Помнится, он сам в школе, классе в восьмом, пока активно не взялся за пиво и девчонок, такими увлекался, решал прикольные задачки, ломал башку над парадоксальными примерами… Но с тех-то пор, извините, минимум двадцать лет миновало! Занимательная математика, принадлежавшая Полуянову, давно уже истлела на свалках, а историк, раз брошюрки на столь удобном месте лежат, явно продолжает кайфовать над хитроумными задачками. Интересный человек!
Дима устроился в единственном имевшемся кресле (изрядно продавленном) и широко улыбнулся:
— Большое вам спасибо, Иван Адамович, что согласились меня принять.
Историк — он разместился подле, на стульчике, — слабо улыбнулся в ответ:
— Я просто воспитан… на уважении к прессе… тем более к вашему орденоносному изданию… Очень зря вы, кстати, пошли на поводу у общественности и переименовались…
На Димин взгляд, название «Молодежные вести» звучало куда веселее, чем прежнее — «Комсомольский вестник», но спорить он не стал. Историк, впрочем, и не ждал, что журналист втянется в дискуссию. Он снял свои массивные очки. Нервно протер стекла полой ковбойки. И осторожно поинтересовался:
— По телефону вы сообщили, что хотите поговорить по поводу смерти Леночки… Лены Коренковой, моей выпускницы… — Его лицо болезненно исказилось. — Я, безусловно, поражен ее безвременной гибелью, но не совсем понимаю, чем могу быть вам полезен…
Дима молчал. Не чинясь глазел на историка и его уставленную книгами квартиру. А тот под пристальным взором журналиста терялся все больше и больше.
— Ведь Леночка… Елена закончила школу десять лет тому назад… И с тех пор мы с ней виделись от силы пару раз, на встречах выпускников…
«А ведь врешь, — отметил про себя Полуянов. — Жили-то в одном микрорайоне. Неужели никогда у метро не сталкивались? Или возле магазина, или в поликлинике?»
— Я, конечно, могу рассказать вам о ней. О той девушке, какой она была в школе в те времена, когда мы встречались почти ежедневно… Но с тех пор утекло столько воды… Да что там: весь мир изменился. — Учитель нервно хрустнул пальцами.
— Ну уж вам как историку должно быть известно, — тонко улыбнулся журналист, — что радикально мир измениться не может. И еще, что очень часто корни преступлений кроются в далеком прошлом. Давняя обида, застарелая ревность, годами взлелеянная месть…
Лицо Пылеева закаменело:
— Я не понимаю, о чем вы.
— Да пока ни о чем, — вздохнул Дима. — Просто пытаюсь разобраться…
— Хотите лично изобличить убийцу? — насмешливо поинтересовался историк.
«А ты не такой уж и тормоз!» — мелькнуло у Димы.
И он кротко ответил:
— Нет, что вы. Куда мне! С этим, я надеюсь, профессионалы из органов разберутся… Меня другое волнует: почему Елена стала такой? Почему она — давайте посмотрим правде в лицо — спилась? Ведь в школе, мне сказали, девушка подавала огромные надежды…
— А на мой взгляд, история вполне заурядная, — пожал плечами его собеседник. — Я могу вам привести массу подобных примеров. Понимаете… она, Леночка… ей, наверно, не стоило учиться в нашей школе…
— Почему? — изумился Дима.
— Да потому, что у нас она слишком рано стала звездой. Как сейчас помню ее выступление на новогоднем школьном концерте, классе в шестом… Она, кажется, всего лишь попурри играла. Из модных тогда песенок. Но играла замечательно, молодежь, как говорится на ее языке, была в полном отпаде. Тут же дружно и окрестили ее: «Бе-ше-ный талант!» Так и стали с тех пор ее звать на полном серьезе. Первоклашки — те и вовсе подбегали автографы просить. А Елена, конечно, не возражала.
Историк вновь снял очки. Подышал на стекла, очень неспешно протер их полой фуфайки. Дима не торопил, терпеливо ждал, пока тот водрузит свои стеклышки на нос. Какая, интересно, у него близорукость? Судя по толщине окуляров, минимум минус семь. Мальчишек в Димины годы за такие украшения водолазами дразнили. А в молодых очкариков-учителей девчонки и верно в те времена влюблялись…
Иван Адамович вздохнул, задумчиво продолжил:
— Знаете… Я однажды не поленился и сходил на отчетный концерт в Гнесинскую музыкальную школу, где Леночкины ровесники учились… Я в музыке, конечно, не специалист, но рассудил, что необходимый минимум воспринять смогу. Воспринял. И сделал для себя выводы. Да. Лена, безусловно, была звездой. Ее беда лишь в том, что таких звезд на небосклоне — миллионы…
— Вы хотите сказать… — протянул Дима.
— Я хочу сказать, что, на мой непросвещенный взгляд, — историк внимательно посмотрел на журналиста, — она играла не хуже многих. И только.
— Скажите, — резко сменил тему Полуянов, — когда Лена начала пить? Я имею в виду пить серьезно. Спиваться ?
— Утверждать наверняка не могу, — пожал плечами историк. — Но, полагаю, года в двадцать два — двадцать три. Когда закончила музыкальную школу и в очередной раз провалилась на вступительных в Гнесинское училище.
— Вот как?.. – протянул Дима.
Не стыкуется, ох не стыкуется…
Мамаша Коренковой ведь говорила, что крепко зашибать дочка начала еще в школе. С Надиной — все-таки это смешно! — подачи. И в ее компании.
Да, и еще одна неувязочка. Иван Адамович, помнится, утверждал, что с Еленой после того, как девушка закончила школу, практически не общался. Почему же тогда он столь уверенно говорит про экзамены в училище?
Что ж. Будем разбираться.
— А у меня есть сведения, — осторожно начал Дима, — что Леночка уже в старших классах хорошо выпивала. На пару с какой-то одноклассницей, не помню фамилию…
Он испытующе уставился на историка и в изумлении наткнулся на веселую, чуть мечтательную улыбку.
— Вам уже рассказали! — тонко усмехнулся Иван Адамович.
— Вы имеете в виду…
— Да эту дурацкую историю с рестораном… У нас вся школа над ней потешалась!
— Боюсь, что не понимаю, о чем вы, — пробормотал Дима.
— Ох, да обычное для подростков дело! — вновь расплылся в улыбке историк. — Они же все такие, в свои шестнадцать-семнадцать… Живут-живут спокойно, учатся, готовятся в институты, бегают по киношкам — и вдруг будто муха какая их кусает. Осеняет: я, мол, живу неправильно, скучно, жизнь коротка — и та проходит мимо… Тем более тогда время какое было. Девяносто седьмой год, накануне кризиса, очередное перераспределение капитала, «шестисотые» «Мерседесы», собольи шубы, билеты по тысяче долларов на группу «Скорпионс»… — Учитель задумался, замолчал.
— И что? — поторопил его Дима.
— А то, что как-то случилась в нашей школе изумительная история… Рассказать?
— Конечно, — кивнул Дима.
Доставать блокнот или диктофон он не стал — не хотелось спугнуть учителя. Но историк, казалось, его уже и не видит. Глаза Ивана Адамовича затуманились мечтательной пленкой. Он явно улетел в давний мир, когда был молодым, нужным и более успешным.
— Однажды после уроков две хорошие, в общем, девочки, Лена Коренкова и Надя Митрофанова, пришли к сакраментальному выводу: все вокруг примитивно и все надоело. Нужно срочно развеяться. А как? И девушки, недолго мудрствуя, решили отправиться в ресторан. Вдвоем. Словно светские дамы. Принарядились, накрасились…
Полуянов еле удержался, чтоб не хмыкнуть. Против воли представил юную, семнадцатилетнюю, но уже пухленькую Надьку в расшитых стразами джинсах, электрического цвета водолазке и с намазанными ресницами. Помнится, в то время десятиклассницы наряжались именно так.
А историк продолжал:
— Опыта посещения ресторанов у девушек, разумеется, никакого не было, и потому они выбрали одно из самых злачных мест у нас здесь, в Медведкове. На первом этаже жилого дома. «Три подковы», кажется, ресторан назывался — в кризис девяносто восьмого года погорел… Итак, юные особы являются в обеденный зал. И, шикуя, для начала заказывают шампанское. Разумеется, целую бутылку. А для пущего впечатления приобретают пачку сигарет. Коричневых, тоненьких — хотя обе не курили, так, изредка баловались…
Историк рассказывал столь зажигательно, что у Димы перед глазами опять картинка возникла: заштатный, с заляпанными скатертями ресторанчик. Неряшливые официантки — наверняка с Востока, а кто еще будет работать на московской окраине? И две девчонки — юные, угловатые и слегка испуганные. Неумело смолят сигаретки. А перед ними шампанское в стальном ведерке, полном стремительно тающего льда…
«А ведь я общался с Надькой, когда та училась в выпускном классе… И считал, что скучнее ее на всем свете не найти. Такой примерной девочкой выглядела!.. При ней и ругнуться язык не поворачивался, а она, оказывается, по ресторанам расхаживала…»
Историк между тем продолжал свой рассказ:
— Не успели девушки покончить с шампанским, как вдруг к их столику подходит официант. И ставит на него презент: бутылку ликера и роскошный букет роз. Подруги, разумеется, в полном восторге. Благодарно принимают подарки. Да… Бойтесь данайцев, дары приносящих… И едва они просят официанта поставить цветы в вазу, к ним подсаживаются четверо. Как потом рассказывали сами девочки, с виду вполне приличные. Русские. В костюмах. Ну, немолодые, конечно, годам к сорока, зато божатся, что намерения у них самые мирные. Будто хотят всего лишь блюда из меню им посоветовать. Мол, знают, какие заказывать, чтоб не отравиться, — ресторан-то сомнительный.
Лицо историка посуровело. Он глубоко вздохнул и продолжил:
— В общем, хотя они и закусывали, а к шести вечера красавицы наши были, как говорится, никакие. Надя, Надюшка Митрофанова, еще как-то держалась, а Лену — ту совсем повело. Общеизвестный ведь факт, что творческим людям немного надо… Ну а мужики, их угощавшие, и рады взять быка за рога — тут же тянут на продолжение банкета куда-то к себе в гостиницу. Лене даже в голову не пришло отказаться. Сказала, что поедет с ними хоть на край света… А Надя — та, хотя тоже с трудом на ногах стояла, заартачилась. Вытащила Лену в туалет, начала уговаривать, что лучше домой… Может, и уговорила бы, да один из новых знакомых, видно, заподозрил демарш…
— Динамо, — автоматически поправил Дима.
— …и прямо в дамскую комнату ворвался. Елену за руку хвать и к выходу потащил, а на Надежду цыкнул: «Не хочешь — и не надо, отваливай. А подружка твоя с нами поедет». Запихнули Лену в машину и увезли. А Надя в ресторане осталась. Спасибо, что хоть счет мужики оплатили…
Историк вновь замолчал.
— Вы так подробно рассказываете… — подбодрил его Полуянов. — Во всех деталях…
— Просто в те времена я дружил со своими учениками… — грустно усмехнулся тот. — Они знали, что на меня можно положиться. И секретов не держали. Почти — не держали… Да… Так вот Надежда в той истории повела себя, можно ли применительно к девушке сказать, по-джентльменски. Она попросила швейцара вызвать такси и велела, чтоб ее отвезли как можно быстрее к дому. Но побежала не к себе, а в Ленину квартиру. И не побоялась, что спиртным от нее несет за километр. На счастье, мать Коренковой оказалась дома. Надя честно рассказала той, что произошло. И даже название гостиницы сказала, куда Лену новые знакомые повезли. Тоже здесь, у нас. «Восход» называется, до сих пор, кажется, функционирует. Галина Вадимовна — так ее звали — среагировала мгновенно. Ринулась в гостиницу, налетела на портье, пригрозила милицией и без труда выяснила, в каком номере находится гоп-компания. Ворвалась туда и застала чудовищнейшую для матери картину: дочь совершенно без чувств лежит поперек кровати, а двое незнакомых мужчин ее раздевают…
— Повеселились девчонки, — не удержался Дима.
— Да уж, — согласился учитель.
— Но, получается, ничего страшного не случилось. Раз те мужики Елену даже раздеть не успели, — подытожил Полуянов.
— Не успели, — согласился историк. — Однако мать Лены все равно решила принять меры. И на следующий же день отправилась в школу. Потребовала, чтоб ей позволили присутствовать на педсовете. И на нем публично обвинила во всех грехах подругу своей дочери, Надю Митрофанову. Что якобы именно та потащила ее дочь в ресторан. Напоила. И пыталась подложить – я очень хорошо запомнил это слово — под каких-то своих прежних любовников…
— Ну и бред! — покачал головой Полуянов.
— Кто спорит, — кивнул историк. — Хорошо, директор у нас тогда был молодой, понимающий. Спасибо ему, этот случай спустили на тормозах, никаких мер против конкретно Нади принимать не стали. Пожурили девчонок, обеих, — тем все и кончилось. Да и что с ними можно было сделать? Двойку по поведению поставить? Так старшеклассники этого уже не боялись. Комсомол тогда уже не существовал. Пригрозили, конечно, испортить характеристики для институтов, но мы ведь не звери, ничего бы на самом деле писать не стали. Тем более что девочки обе неплохие… Но разговоров, конечно, было!.. Надя Митрофанова — она поскромнее была — помню, очень переживала, аж почернела вся. А с Лены — как с гуся вода. Только смеялась. И кричала налево-направо, что талантливым, таким, как она, обязательно периодически нужны подобные встряски…
«Может, Надежда потому и не особо любит сейчас по ресторанам ходить? — мелькнуло у Димы. — Еще с тех времен осадок остался?..»
А учитель тем временем произнес:
— Вот, собственно, и весь сказ. — И, словно завершая урок, подвел итоги: — Больше я ни разу не слышал о том, чтобы девочки напивались. По крайней мере, до такой степени, чтобы это требовало вмешательства школы… Еще вопросы будут? — Он выжидательно уставился на журналиста.
— Будут, — не растерялся Полуянов. — Расскажите мне про Степана. Степана Ивасюхина.
Иван Адамович еле уловимо поморщился. Вздохнул:
— А что конкретно вас интересует?
— Вам он не нравился? — Дима проницательно взглянул в сокрытые толстыми стеклами глаза учителя.
— Именно так я бы формулировать не стал, — пожал плечами учитель. — К тому же я как педагог не имею права на симпатии-антипатии. Но я Степана не понимал, это точно… — И неожиданно строго спросил Диму: — Вот вы можете вспомнить себя в их годы, лет в шестнадцать-семнадцать?
— Кое-что помню, — ухмыльнулся Полуянов. — Страшнейший спермотоксикоз, например. Всю свою комнату девками из «Плейбоя» обвешал, а уж какие сны смотрел…
— А мы, дураки, в свои шестнадцать влюблялись… — грустно вздохнул историк. И уточнил: — Платонически.
«Это уж кто как», — мелькнуло у Димы.
Он внимательно посмотрел на учителя — да намного ли тот его старше? Лет на пять-семь — максимум, надо будет уточнить, но потом, потом! И он снова поторопил:
— Так что со Степаном?
— А то, что Степан долгое время был влюблен в Леночку Коренкову. Преданно и безответно, его даже жалели многие. Степа — он такой неприспособленный был, беззащитный. Писал ей стихи — не из книжек переписывал, а именно что сам. Всегда контрольные за нее решал…
— А что Лена?
— Лена была звездой, — вздохнул историк. — Ей, конечно, льстило его поклонение, но романы она крутила с другими. Не стесняясь говорила, что предпочитает помускулистей да побогаче. Степа, конечно, страдал. Я боялся, что у него на всю жизнь психологическая травма останется… Но ошибся. Потому что в один прекрасный день Степан с Леной — как оборвал. И начал точно так же преданно служить Наде Митрофановой. Представляете? Ни с того ни с сего. И за парту ее пересел, и на переменах всегда вместе…
«Не обманула Ленкина мамаша!» — отметил про себя Дима.
— Лену это, безусловно, задело, но она виду не подала, — заметил Иван Адамович. — Ходила как ни в чем не бывало. И со Степаном здоровалась, и с Надеждой общалась.
— Странно, — усомнился Дима. — Звезды вроде не такие люди, чтобы молча оскорбление проглотить. А она, значит, смирилась?
— Я тоже удивился, — кивнул историк. — Но, если подумать, поклонников у нее и так хватало, а контрольные ей Степа по-прежнему решал. По старой памяти. Надя ведь неплохой ученицей была, с задачками сама легко справлялась.
«А вот тут с рассказом коренковской мамаши явная нестыковочка». И Дима осторожно спросил:
— Но я слышал… что Лена чуть ли не с собой пыталась покончить… из-за того, что Степан ее бросил?
— Что? — с неподдельным изумлением захлопал глазами историк. — Кто вам это сказал?..
Полуянов темнить не стал. Честно ответил:
— Галина Вадимовна Коренкова.
— Ну это, конечно, максимально достоверный источник, — усмехнулся Иван Адамович. — Я, по-моему, вам уже объяснил. После той истории, когда девочки вдвоем в ресторан отправились, Галина Вадимовна Надю в персоны нон грата записала. Упорно считала, что именно она виновата во всех дочкиных бедах. Надежда очень переживала из-за этого, сколько раз Лену просила разубедить маму, но та только смеялась: маман, говорила, у меня безумная, на нее не повлияешь.
— Подождите, — не сдался Полуянов. — Галина Вадимовна сказала мне совершенно определенно. Что в выпускном классе Елена якобы пыталась покончить с собой. Хорошо, пусть не из-за Степана. Но сам факт попытки самоубийства был или нет?
— Ничего по этому поводу сказать не могу, — опустил взгляд историк. И, уставившись в пол, закончил: — По крайней мере, мне об этом неизвестно.
— Но вы ведь классный руководитель! И сами говорили, что знаете своих учеников как облупленных! — поднажал Полуянов.
— Я об этом не знаю, — твердо повторил учитель.
«А ведь, похоже, он врет, — подумалось Диме. — Ладно. Зайдем с другой стороны». И он задал новый вопрос:
— Тогда скажите хотя бы… пропускала ли Лена в выпускном классе школу?
«Если всерьез с собой покончить пыталась — наверняка попадала в больницу. В обычную, а может, и в психушку…»
Но провокация не удалась. Иван Адамович спокойно ответил:
— Лена постоянно ездила по разным музыкальным конкурсам, и потому для нее, в порядке исключения, сделали свободное посещение. Иногда, конечно, она этим своим правом злоупотребляла и банально прогуливала, но мы, педагоги, закрывали на это глаза. Весь педагогический коллектив, — он слегка виновато взглянул на Полуянова, — искренне верил в ее талант. И не сомневался, что Елену ждет особый путь…
«Тебя, дядя, не прошибешь. Но я тоже упрямый».
И Дима небрежно произнес:
— Но ведь Степан в итоге все равно достался Елене…
— Да. Я слышал, что они жили в одной квартире, — спокойно кивнул историк.
— Получается, Лена его добилась? И себе вернула?..
— Я вас умоляю, — учитель с неожиданно прорезавшимся темпераментом сложил руки на груди. — Я, конечно, вижу их всех лишь на встречах выпускников, но и то знаю: Степа с Леной поселились вместе от силы два года назад. И сошлись, не сочтите меня за сплетника, на хорошо нам всем известном общем интересе . Какая там любовь? Просто удобно было вместе выпивать. Степа-то в школе совсем домашним мальчиком был, а после армии, да как в институт не поступил, да как работу нашел неудачную, в охране, тоже начал в рюмку заглядывать.
«Может, и правда, — пронеслось у Димы. — Я в Надькиной квартире уже лет пять частенько бываю. И Елену, помнится, то и дело в подъезде встречал. А Степана — только в последние год-два…»
— Вы для бывшего классного руководителя хорошо осведомлены, — задумчиво произнес Полуянов. — Обо всех своих ребятах как о близких людях говорите…
Лицо историка дернулось в болезненной усмешке.
— Я и старался… быть им близок… — вымолвил он. — И пока они в школе учились, и потом…
— Потом? — переспросил журналист. — Потом — это когда?
— Да не далее как позавчера, — пожал плечами историк. — Ко мне на чашку чая ребята девяносто девятого года выпуска приходили. — И объяснил: — У всех ведь жизнь по-разному складывается, и ведут люди себя по-разному. Кто-то после выпускного бала в сторону школы смотреть не может, а другие и спустя годы захаживают. Просто поболтать. Или, — он тепло улыбнулся, — похвастаться. Кто детьми гордится, кто карьерой…
— А Лена? — словно бы мимоходом поинтересовался журналист.
— Лена — нет, — вздохнул историк. — Хотя и в одном районе живем, она меня избегала. Увидит случайно на улице и спешит на другую сторону перейти. Но я не обижался… — Он снова снял очки, тщательно протер их полой ковбойки и задумчиво добавил: — Все это объяснимо, конечно. Состоялась бы ее блестящая карьера — она совсем бы по-другому себя вела. А так — стыдилась, видно… Что нетрезвая, что плохо выглядит… — учитель опустил голову.
— Менты подозревают, что ее Степан убил, — пробросил Полуянов.
— Не думаю, — покачал головой историк. — Степа — он, по-моему, и мухи не обидит.
— Да с пьяных глаз все бывает, — возразил Дима. — И сами ведь сказали: он со школьных лет сильно изменился.
— Не согласен, — горячо возразил учитель. — В процессе взросления меняются лишь некоторые, не самые ключевые, черты характера. А основа, базис , остается неизменным.
— Получается, у Коренковой всегда был базис — что она алкоголичкой станет? — прищурился Полуянов.
— Я не ожидал, конечно, именно такого конца, — пожал плечами Иван Адамович. — Но то, что Лена подвержена мании, знал всегда. Она была излишне самонадеянна. Излишне упряма. Излишне в себя влюблена. Я еще в школе предупреждал ее маму, что дочь может плохо кончить. Увы, Галина Вадимовна меня не слушала. Предпочитала искать внешних врагов…
«Да ты не историк — психолог!» — усмешливо подумал Дима.
— Но я сейчас не о Лене, — сказал учитель. — Хотите, докажу вам, что Степан не убийца?
— Он, что ли, тоже к вам на чашку чая приходил? В тот день, когда Елена погибла? — усмехнулся Полуянов. — Алиби ему хотите создать?
— Нет, — покачал головой историк. — Степино алиби я, к сожалению, подтвердить не могу… Однако в глубине души, пусть и чисто интуитивно, я уверен: это не он. Ну, будете слушать?
— Конечно.
— Однажды зимой, в выпускном классе, когда Ивасюхин уже переметнулся к Наде, пошли они с ней на каток. Как раз тогда, в девяносто седьмом, вдруг вернулась старая мода. В парке Горького стали заливать дорожки, и молодежь сочла, что кататься на коньках — это круто . – Историк немного снисходительно улыбнулся. — Мои ребята тоже туда ходили. Не все, конечно. Лена Коренкова — та, например, считала, что парк Горького — это для плебеев. А Надя со Степаном, скромники, те катались, и оба неплохо.
«Я совсем не в курсе, что моя Надюха на коньках стоять умеет!» — удивился про себя Полуянов.
— А вы сами знаете, — продолжал рассказ историк, — что любая мода, если уж нашу страну охватит, мгновенно становится повальной. Я сам в парке Горького, правда, не бывал, но ученики рассказывали: народу там на ледовых дорожках быстро стало — не протолкнуться. Особенно если не утром, а после уроков приходить. Музыка гремит, мальчишки выпендриваются, гоняют как бешеные, кто-то пытается в хоккей играть, другие девчонок задирают, третьи балуются, змейку собирают — это когда чуть не тридцать человек гуськом, вцепившись друг в друга, едут, — пояснил журналисту Иван Адамович.
— Я знаю, — кивнул тот.
Помнится, однажды, кажется, в том же девяносто седьмом, заслышав о новой моде, он вытащил из шкафа ржавевшие коньки и поехал в парк Горького. Но ему не понравилось, что там дикая толпа да сплошной молодняк, и больше кататься Дима не пытался. И никогда бы не подумал, что Надюшка, над которой он еще в те годы на правах старшего товарища шефствовал, проводит время в таком бедламе…
— Ну и произошла с Надей беда, — рассказывал между тем историк. — То ли случайно, то ли пошутили зло, только толкнули ее настолько неудачно, что она на спину упала. И поранилась сильно, вся голова в крови. Никакого медпункта в парке Горького тогда не было, а если и был, то никто не знал, где его искать. И вот картина: Надя лежит на льду, даже встать не может, кровь идет, вокруг народ столпился, все ахают, а Степа, ее спутник и кавалер, столбом застыл. Растерялся.
— Совсем, что ли, дурак? — с излишней для стороннего слушателя горячностью возмутился Полуянов.
— В экстренных ситуациях многие теряются, — пожал плечами историк. И со знанием дела уточнил: — А вида крови до десяти процентов населения панически боится… Степа явно из трусливых оказался. Но Наде все равно повезло. Потому что на катке еще одна их одноклассница оказалась, Иришка Ишутина. Тоже, кстати, была девчонка далеко не рядовая. Цепкая, решительная, смелая. У нас даже парни — и те ее опасались. Увидела, что случилось. Быстро оттолкнула остолбеневшего Степана, Надю приподняла, посадила, кричит: «У кого есть чистые носовые платки, давайте быстрее!..» И в пять минут остановила кровотечение. А потом они уже вместе со Степаном Надю в травмпункт повезли. Ушиб, кстати, серьезный оказался, зашивали — у нее над ухом так и остался шрам.
«Она ничего не говорила, — в очередной раз изумился Полуянов. — Да и шрама никакого я не замечал…»
— А вы говорите: Степан убил! — усмехнулся историк. — Разве может убить тот, кто в критический момент в панику впадает? И тем более вида крови не переносит?
«Как раз трусливые чаще всего и убивают», — мелькнуло у Полуянова.
Но переубеждать историка он не стал — жестоко разрушать его выдуманный, полный трухлявых книг мир…
Глава 5
Ирина
Ирина Ишутина в коттеджном поселке «Маяково» считалась самой молодой, но уже кошмарно наглой. Она явно выбивалась из общего ряда коттеджевладельцев. В основном то были мужчины с пивными брюшками, ощутимыми лысинами и утомленными в вечной борьбе за благосостояние лицами. Их компанию разбавляла парочка прокуренных, преждевременно увядших деловых дам. Ишутина же выглядела почти девчонкой — всего-то двадцать семь. И при этом являлась не любовницей, не домработницей и не няней, а тоже хозяйкой — вполне конкурентоспособного коттеджа площадью более шестисот квадратных метров. Да еще и передвигалась не на типовых для поселка «мерсах» или представительском «Лексусе», а на спортивной «бэхе». Популярность Ирины была сравнима лишь с дядь-Витиной. Тот был холостяком, владел тысячеметровой виллой, яхтой и эллингом, а на собрания жильцов являлся в белоснежной морской форме. Поселковые кумушки (то бишь неработающие, тоскующие в особняках первые жены хозяев) даже планы строили, как бы их сосватать, только Ире кругленький дядя Витя на фиг не упал. Никакой яхты не захочешь, когда живешь с мужиком под шестьдесят и нюхаешь, как у него изо рта гнилью пахнет. А она, слава богу и личной птице-удаче, не только молода и неплоха собой, но и богата. Значит, в отличие от готовых на любого урода юных нищих хохлушек, может себе позволить повыбирать .
…Сегодня, солнечным июньским днем, Ира на работу не торопилась. Не из-за лени, упаси господь, лень ей вообще была несвойственна. Просто такая специфика: летом ее поле , рынок недвижимости, всегда вымирает. А июнь вообще месяц никакой — весь потенциальный клиент, устав от долгой зимы, дружно сваливает в заграничные края. Или детишек в институты поступает. Обычная история, волноваться не о чем — уже в августе зашевелятся, да еще как! Мелкие дела вроде альтернативной покупки трешки вместо двушки, конечно, всегда имеют место, но никаких серьезных сделок, требующих участия непосредственно директора, в агентстве в данный момент не происходит. Вот Ира на работу и не рвалась. В ее руководящей и направляющей роли сотрудники все равно не нуждаются, а просто болтаться в офисе, чтоб подчиненные боялись, — это примитив.
Она с удовольствием, отключив будильник, выспалась. Выпила на террасе с видом на водохранилище чашку кофе, заела сахарным печеньем. Кофе был хороший, но растворимый, а печенье — из жестяной датской банки. По меркам их поселка — полный отстой, здесь считается модным, чтобы эспрессо подавала домработница, а иные пижоны и вовсе заставляют слуг по утрам круассаны печь.
Ире такие понты тоже вполне по карману. На хлебопечку, что ли, бабла не хватит или на хохлушку с проживанием? Она просто смысла не видела, чтоб за ее же деньги в доме постоянно болтался чужой человек. Это ж и голой по владениям не походишь, и сейф нужно постоянно запирать, и дверь в туалет, если на горшке сидишь, захлопывать. Куда удобнее, когда к тебе два раза в неделю приходит домработница. Ну и Нинка-повариха по торжественным случаям или если просто домашних пельмешек захочется.
Иру и эти-то, эпизодические, наемные работники напрягают. Как раз недавно в спортивном клубе с девчонками обсуждали, что персонал — он неисправим. Каким-то звериным чутьем слуги вычисляют, кто из хозяев истинно благородных кровей, а кто, как Ирина, выскочка из малогабаритной двушки. И к ним немедленно начинают в друзья набиваться. Рассказывают о своих детях-мужьях-проблемах, а то и вовсе нагло зовут «вместе покурить». А попробуешь поставить на место, ответом будут глубочайшая обида и кровная месть. И ладно еще, коли немытой картошки в суп покрошат, а если ворюг на коттедж наведут?
Право слово, хоть англичан в домашние работники нанимай — те, говорят, дистанцию держать умеют, это у них национальное. Только опять же глупо платить какому-нибудь Бэрримору столько же, сколько она башляет проверенному бухгалтеру.
В общем, куда проще сварганить завтрак собственными руками. Успеет еще с прислугой помучиться, когда замуж выйдет.
…У Иры, к изумлению рафинированных соседей, и садовника не было. Чтобы подстричь раз в две недели газон, она нанимала дедулю из ближайшей деревни, а с единственной клумбой возилась сама. Это хобби — типичное для поселковых клуш и дикое для Ирины — неожиданно захватило ее. Весной посадила цветочки просто по приколу, подражая местным бабцам. Признаться, она не сомневалась, что затея потерпит крах, растительность зачахнет, а копаться в земле ей надоест в первую же неделю. Но, на удивление, огородный, как она шутила, бизнес пошел. И, глядя, как колокольчики с цинниями на глазах крепнут, побеждают сорняки и наливаются силой, Ира испытывала ни с чем не сравнимое наслаждение. Прямо-таки философские мысли ее охватывали, когда слабенькая, стебелек размером с волосинку, рассада буквально на глазах превращалась в настоящие цветы. И это несмотря на ночные заморозки, ледяные дожди и беспощадных улиток. Какую ж волю к жизни надо иметь! Как у нее у самой…
Ира иногда, врываясь на спортивной «бэхе» в поселок и въезжая в ворота своего коттеджа, сама не верила, что это все — ее собственное . Выпестованное. Взращенное. Взлелеянное. И всего-то за десять лет! Ну да, ровно столько и прошло с тех пор, как она школу закончила. И вместе с остальными девчонками мыкалась по рынкам, пытаясь подыскать выпускное платье «за недорого, но чтоб как из бутика».
Все у нее было как у всех. Только поступать в институт, как делали прочие приличные девушки, она не стала. Потому что особых успехов в учебе никогда не демонстрировала, на платное ее разгильдяи-родители не накопили, а в какой-нибудь примитивный заборопокрасочный , куда всех берут, она сама не захотела. Уже тогда, в семнадцать, она умела мыслить на перспективу. И понимала, что терять целых пять лет, только чтобы получить корочку из жалкого вуза, — инвестиция неразумная.
Куда логичнее было на вуз пока что наплевать и постараться выжать максимум из современной ситуации . Из такого, например, факта, что в девяносто седьмом страну настоящий риелторский бум охватил. Денег народ к тому времени наворовал немало, вот и ринулись все умные в недвижимость инвестировать. Тогда, кажется, только дурак квартиру не покупал: и молодые перспективные менеджеры, и провинциальные директора. И элитные проститутки. И иностранные специалисты — те, кто поавантюрней и не боялся деньги в «совке» морозить. И даже удачливые фермеры.
Ирина Ишутина начала свою карьеру хоть и в крупном агентстве, но на рядовой должности. Подберу квартиру, проверю документы… На подобные вакансии без зарплаты, лишь за проценты от сделки, тогда брали всех, даже вчерашних школьных выпускников. Обещали золотые горы, только на деле выходило иначе: негры, как называли молодых, добросовестно висели на телефонах, звонили, подбирали, бегали по разным БТИ-опекунским советам. Однако сами сделки всегда волшебным образом за них проводили старшие товарищи. Потому что, говорили, необстрелянным доверия нет — то чистоту квартиры до конца не проверят, то авантюриста с фальшивыми документами о собственности вычислить не сумеют…
А Ира, еще только начиная, поклялась себе, что подобного она не допустит. Ее сделка — только ее. Никому не отдаст, хоть застрелите. В любого потенциального покупателя, а ей, молодой, их перепадало совсем немного, она вцеплялась буквально зубами. Вместо ленивого: «И чё вы хотите взять за такие деньги?» добросовестно выспрашивала все предпочтения — вплоть до вида из окна и удаленности от ближайшего детского садика. А потом, пусть глаза от недосыпа и вытекают, поднимала на уши все столичные базы данных. Не полагаясь на аттестации продавцов, лично ездила по всем объектам. Смотрела и на подъезды, и на соседей, и есть ли где во дворе машину поставить.
Девяносто девять из ста таких просмотров заканчивались пшиком — сплошное разорение на транспортных расходах плюс дикая усталость. Но иногда ее рвение вознаграждалось. Ей удавалось найти именно ту квартиру, о какой покупатель и мечтал. И добиться, чтоб тот заявил начальству: пусть, мол, эта девочка, Ишутина, ведет мою сделку до конца. И тогда следовал еще один виток дикой нервотрепки, плюньте в глаза тому, кто уверяет, что проверить чистоту квартиры и зарегистрировать договор купли-продажи — это просто. Зато и бонус немалый: в те времена риелтору, извините, до семи процентов от суммы сделки платили. Плюс нарабатывалась репутация с каждым успешным делом. Ну и опыт, конечно, приобретался, и связи в рядах чиновниц — для них Ирина никогда не жалела ни дорогущих конфет, ни конвертиков с баксами — и, что важнее, среди серьезных людей. К этим тоже, Ишутина быстро поняла, подход не так уж и сложен. Просто никогда ни о чем не клянчи, по крайней мере, в открытую, и всегда головой преданно кивай, когда они тебя жизни учить берутся.
А главное, что к квартирному бизнесу у нее оказался талант — самой Ирине, правда, больше нравилось слово «чутье». Вот чувствовала она, и все, без всяких дополнительных проверок-документов, хорошая квартира или «с душком». И в заказчиках безошибочно разбиралась, что они за люди. К ней даже очень быстро другие риелторы стали своих клиентов водить, типа на тестирование. И она всегда точно определяла, серьезно человек настроен или нет. Долго будет капризничать — или согласится на первое же достойное предложение.
В общем, карьера задалась. Даже в кризис девяносто восьмого года, когда рынок жилья мигом затух, молодая, но способная риелторша без работы не осталась. На самом деле тогда одни менеджеры, кому зарплату срезали, обнищали. И честные фермеры. А по-настоящему серьезных бизнюков дефолт не смутил — деньги они хранили в твердой валюте, в погоревших банках сбережения не держали. И она дико радовались, что на сдувшемся рынке «Патрики» можно за полцены брать.
А сейчас, десять лет спустя после того, как выпрашивала у родителей деньги на выпускные туфли со шпилькой и бисером, у нее есть и собственный коттедж, и классная тачка, и, что куда важнее, динамичное, с достойной репутацией собственное агентство недвижимости.
И плюс и молодость в наличии, и глаз, несмотря на все переработки, горит. И за фигурой и лицом (тоже, между прочим, инвестиция) она следит тщательно — как ни загружена, а занятий в спортивном клубе не пропускает, и на СПА захаживает, и на массажи. Самое время замуж! За достойного человека, а за кого еще с такими данными?!
…Ира вышла во двор. Улыбнулась беззаботному летнему солнцу. Ласково коснулась шильдика любимой «бэхи». Полюбовалась самолично взращенной клумбой. И вернулась в дом. Теперь не спеша можно выпить еще одну чашечку кофе, потом поваляться в джакузи (бассейна она, в отличие от соседей-пижонов, заводить не стала — слишком дорого, и забодаешься каждую неделю воду менять), одеться-накраситься — и на работу.
Но едва расположилась с кофейком — в этот раз уже не на террасе, а на мягком диване в чилл-ауте, — зазвонил один из трех ее мобильников. Самый важный — личный . Его номер знали лишь самые близкие — Ира его даже родителям не дала.
Она взглянула на определитель. Ух ты! Надька. Одноклассница. Чуть ли не единственная из прежней жизни, кого не смущает ее новый modus vivendi. Удивительно ненапряжная девка. Умненькая. Незлая. И никогда, в отличие от миллиона окружавших Ирину халявщиков, ничего не просит. Хотя сама, ха-ха, в библиотеке служит, на копеечной, ясное дело, зарплате.
Ира с ней не то чтобы дружила, но покровительствовала ей. Еще с того дня, когда зимой Надюха об лед головой грохнулась и пришлось ей кровотечение останавливать, а потом в травмпункт везти. Не зря ведь говорят, что мы любим тех, кого спасаем. А Ира Надюху тогда и правда спасла. Дядька травматолог сказал, что, если б башку не зашили вовремя, могло воспаление мозга начаться. А Надька про свои мозги, хотя и была почти без сознания, услышала. Видно, они ей были дороги, потому что, когда через недельку она оклемалась, решила Ирину отблагодарить. Могла бы банальными конфетками отделаться. Мартишкой или там диоровской тушью — но не такова оказалась. Забацала в честь своего спасения шикарнейший торт, «Пьяная вишня в шоколаде», кажется, назывался.
Ире много чего разного дарили. Но чтобы кто-то своими руками для нее торт испек — такого еще никогда не бывало. Ну она и впечатлилась — настолько, что подпустила Надьку к себе.
Весь остаток школы вместе протусовались. Да и сейчас иногда общаются, кофеек вместе пьют. И каждый раз Ишутина наполовину в шутку, наполовину всерьез зазывает Надюху к себе кухаркой. А чтобы та не обиделась, называет будущую должность подруги «личный повар — консультант по питанию». Сулит полную свободу и немалые деньги, но Надя неизменно и твердо отказывается.
Вот и сейчас, нажав на прием, Ира с шутливым придыханием произнесла:
— Надюха! Две тыщи даю! Прошу заметить: евро! Машину с водителем. И свободный график. Решайся!
Но вместо веселого же ответа в трубке раздался вздох:
— Ох, Иришка. Ты, наверно, еще не знаешь… Наш Степка-то… Ивасюхин… — Митрофанова всхлипнула.
— Что — Степка? — выдохнула Ира.
— Он, оказывается, убийца, — тихо произнесла Надежда.
И солнечный день сразу померк, тюльпаны на клумбе увяли, а кофе в чашке показался горьким.
Двумя часами ранее. Надя
Хамы они, эти мужики. И самый хамский из них хам — Полуянов.
Еще в загс ее не позвал, а держит себя как супруг. Матерый, с немалым стажем семейной жизни. По-хозяйски швыряет в коридоре кроссовки — хотя для обуви на вполне видном месте есть специальная полочка. И грязные футболки в стиральную машину закладывает без малейшего сомнения, что она, машина, сама засыплет в себя порошок, включится, отработает, а потом каким-то волшебным образом постиранное еще и высушит, и отгладит.
А вчера вечером он особенно обнаглел. Ни слова тебе о том, как день прошел. Молча, без единого комплимента слопал ужин (просьба заметить, не дежурные сосиски, а свинину, тушенную в клюквенном соусе). Сухо произнес: «Спасибо». И вместо вечерней беседы или хотя бы законного вопроса: «Как у тебя, Надюшка, дела?» — сычом уткнулся в свой лэп-топ.
Понятно, конечно, что на дорогах страшные пробки и новая статья его захватила. С Димой подобные «уходы в себя» и раньше случались, он даже сам Наде говорил, что у него такая особенность, мол, не обижайся. Но сейчас-то он не про очередных рейдеров пишет, которые ей до лампочки, а про ее одноклассницу! Вполне мог бы хоть в двух словах рассказать, как работа над статьей продвигается!
Но настаивать Надя, конечно, не стала. Молча вымыла грязную после ужина посуду. Завалилась в одиночку на диван и в сто сорок четвертый раз посмотрела по ди-ви-ди бессмертную «Красотку» с Джулией Робертс, причем звук включила на максимум, самой по ушам било, зато у Димы с его ноутбуком наверняка кайф обломался. А ровно в одиннадцать, опять же в гордом одиночестве, ушла спать. Не надеется же Полуянов, что она будет его караулить и подавать по первому свистку ледяное пиво или горячий чай?..
Спалось ей, правда, плохо. Нельзя идти в постель, когда голова полна мыслей и самоукоров. Валялась, наверно, час без сна. И все думала: зачем нагородила огород? Для чего сподвигла любимого на это расследование?! Почему сама Димке все не рассказала? Даже когда уснула — и то где-то в глубине подсознания вертелось: «Зря я все это затеяла! Зря Полуянова в эту историю втянула. И особенно плохо то, что он обо всем узнает не от меня…»
Поэтому и проснулась в обычные семь не в духе и с мигренью.
Дима, захватив семь восьмых кровати, сладко почивал. Надя осторожно выбралась из-под его ноги, по-хозяйски перекинутой через ее бедро, и пошлепала на кухню. По пути сунула нос в гостиную, где вчера явно до глубокой ночи заседал перед компьютером сердечный друг. Глаз да глаз за ним нужен, потому что Полуянов почти всегда к своему лэп-топу и соленые орешки тащит, и яблоки, и даже крупно резанную колбасу. Не доедает — а потом по всей квартире муравьи и вонь.
Но сегодня никакой провизии возле компьютера не оказалось. Зато прямо поверх закрытой крышки возлежал Димин блокнот. Среднего размера, в рыжей картонной обложке, на пружинке. Полуянов себе такие оптом покупал, по тридцать штук в упаковке. И обычно тратил по блокноту на каждое расследование. Заносил туда и телефоны, и конспекты интервью (одному диктофону он не доверял), и мысли по теме. Называл блокноты своим «бесценным архивом» и их, даже десятилетней давности, выбрасывать запрещал — Надя еле добилась, чтоб он позволил хотя бы на балкон «архив» вынести.
Димины блокноты и листочки из них, разбросанные по всей квартире, ее ужасно раздражали, и обычно она еле сдерживалась, чтоб не поддеть их ногой, но сегодня… Раз Полуянов хранит гордое молчание, а тема его статьи ей столь волнительна и близка…
Надя сбросила плямкающие тапки. Пулей метнулась в спальню — убедилась, что Димка по-прежнему дрыхнет. Схватила блокнот и ринулась вместе с ним в ванную. Щелкнула замком. Устроилась, простите, на унитазе. И в нетерпении откинула обложку.
На первой же странице увидела написанное размашистым Димкиным почерком:
«Пьет. Кто приучил? Когда?»
«Кто родители?»
«Музыкальная карьера».
Ну, это ясно, это он план статьи составляет.
Надя в нетерпении перекинула пару страниц и наткнулась на печатное: «СТЕПАН. УЛИКИ. (ОПЕР)».
Ага. Значит, уже с ментами встречался, которые дело ведут. А ей — ни полслова! Вот гад!
И Надя в нетерпении начала читать конспект.
1. Однозначно: чужих отпечатков в квартире нет — по крайней мере, свежих.
2. Кухня: два стакана, початая бутылка, пальцы только Степана и Елены.
3. Соседка (бабка Юлька) накануне слышала звуки ссоры. С ее слов, Елена кричала: «Ты ничтожество! Ты разрушил мою жизнь!»
4. Степан исчез. Никаких следов. Паспорт в квартире, билетов из Москвы не покупал.
И еще более крупно: «ОН?» А потом совсем уж огромные буквы: «ОН!!» И рядом бисерные каракули: «Кому исчо?!»
Ежу понятно: Дима не сомневается, что убийца — Степка. И будет пытаться убедить в этом всех остальных.
Читать бесплатно другие книги:
