Никогде Гейман Нил

Мистер Вандемар бросил вопросительный взгляд на мистера Крупа, и тот еле заметно кивнул. Воздух дрогнул, и мистер Вандемар оказался рядом со своим напарником, улыбавшимся застывшей улыбкой скелета.

— Я действительно время от времени покупал статуэтки периода династии Тан, — проговорил он. — Эта продается?

— Вы же знаете, мистер Круп, у нас в Нижнем Лондоне не слишком процветает торговля. Мы не торгуем, мы меняемся. Бартер — вот что нам интересно. Что же касается этой статуэтки, то, при определенных условиях, она может сменить владельца.

Мистер Круп поджал губы, скрестил руки на груди, снова опустил их, провел ладонью по сальным волосам.

— Что ты хочешь за нее?

Маркиз едва слышно с облегчением вздохнул. Кажется, ему все-таки удастся провернуть эту беспрецедентную аферу.

— Во-первых, три ответа на три вопроса, — заявил он.

Круп кивнул.

— Хорошо, но мы тоже зададим три вопроса. И ты на них ответишь.

— Договорились. Во-вторых, вы отпустите меня целым и невредимым и дадите как минимум час форы.

Круп нетерпеливо кивал, не сводя глаз со статуэтки.

— Ладно-ладно. Договорились. Какой там первый вопрос?

— На кого вы работаете?

— Ну, это совсем простой вопрос, — ответил мистер Круп. — Мы работаем на нашего работодателя, который не желает раскрывать своего имени.

— Гм… Почему вы убили родных Двери?

— Потому что наш босс приказал это сделать, — с лисьей улыбкой ответил мистер Круп.

— Почему вы не убили Дверь? — спросил маркиз.

Прежде чем мистер Круп открыл рот, мистер Вандемар брякнул:

— Нам запретили ее убивать. Только она может открыть дверь.

Мистер Круп бросил сердитый взгляд на напарника.

— Ну да, давай, выложи ему все начистоту!

— Я тоже хотел поучаствовать, — пробормотал мистер Вандемар.

— Понятно. Ладно, ты получил свои три ответа. Не знаю, правда, что они тебе дали. А теперь моя очередь. Первый вопрос: почему ты ее защищаешь?

— Ее отец спас мне жизнь, — честно ответил маркиз. — Я у него в долгу. А я этого не люблю. Я предпочитаю, чтобы в долгу были у меня.

— У меня есть вопрос, — снова вмешался мистер Вандемар.

— У меня тоже, мистер Вандемар, — возразил мистер Круп. — Этот, из Верхнего мира, Ричард Мэхью, почему он с ней ходит? Почему она его не прогонит?

— Должно быть, влюбилась, — ответил маркиз и вдруг подумал, действительно ли дело только в этом. Он начал подозревать, что, может быть, Ричард не так прост, как кажется.

— А теперь моя очередь, — заявил мистер Вандемар. — Какое число я задумал?

— Что?

— Какое число я задумал? — повторил свой вопрос мистер Вандемар. — От одного до бесконечности, — подсказал он.

— Семь, — ответил маркиз, и мистер Вандемар потрясенно кивнул.

— А где… — начал было мистер Круп, но маркиз покачал головой:

— Не-ет, так не пойдет. Не надо жадничать.

В сыром подвале наступила тишина. Слышно было, как капает вода и медленно ползают слизняки.

— Час форы. Не забыли? — напомнил маркиз.

— Разумеется, — отмахнулся мистер Круп.

Маркиз Карабас бросил статуэтку мистеру Крупу, и тот схватил ее жадно, как наркоман — пакетик с контрабандным белым порошком. Маркиз повернулся и вышел из подвала, ни разу не оглянувшись.

Мистер Круп вертел статуэтку в руках, рассматривал с выражением, с каким диккенсовский куратор музея проклятых разглядывал бы самый ценный экспонат. Время от времени он от усердия даже высовывал кончик языка. На его бледных щеках появился румянец.

— Прелестно, прелестно, — шептал он. — В самом деле, династия Тан. Создана тысячу двести лет назад. Одно из самых прекрасных произведений человеческого искусства. Ее сделал Кай Лун, знаменитый гончар. Она уникальна. Только посмотри на глазурь — какой цвет! В ней гармония самой жизни… — Он улыбался как ребенок. Просто невероятно, как такая невинная улыбка могла появиться на жестоком лице мистера Крупа. — Она добавляет красоты и гармонии этому миру.

Улыбнувшись во весь рот, он склонился к статуэтке и с хрустом откусил ей голову. Он жадно жевал глину, заглатывая ее кусками. Белая крошка усеяла весь подбородок.

Уничтожая статуэтку, он испытывал подлинное наслаждение и экстаз, словно удовлетворял неудержимую жажду крови, какая охватывает лиса, забравшегося в курятник. Когда от статуэтки ничего не осталось, он повернулся к мистеру Вандемару и медленно, расслабленно проговорил:

— Сколько мы обещали ему дать?

— Час.

— Ммм… а сколько прошло?

— Шесть минут.

Мистер Круп склонил голову. Стер крошки с подбородка и с удовольствием облизал пальцы.

— Иди за ним, — сказал он. — А я немного задержусь. Хочу насладиться моментом.

* * *

Охотница слышала, как они спускаются. Она так и стояла, скрестив руки на груди, словно даже не шелохнулась с тех пор, как они ушли. Ричард напевал себе под нос, Дверь хихикала. Потом они остановились. Дверь сказала:

— Тихо! — и снова рассмеялась.

Они даже не заметили Охотницу.

Когда Дверь с Ричардом уже прошли мимо, она шагнула к свету и сказала:

— Вас не было восемь часов.

В ее голосе не было ни укора, ни любопытства. Она просто констатировала факт.

Дверь удивленно моргнула.

— Так долго?

Охотница промолчала. Ричард улыбнулся пьяной улыбкой.

— Не хочешь узнать, как все прошло? Между прочим, мы встретились с Крупом и Вандемаром. Бах! А телохранителя-то нет! Ну ничего, я сам с ними разобрался.

Охотница вскинула бровь.

— Я всегда подозревала, что ты великий воин, — холодно заметила она.

Дверь захихикала.

— Он шутит. На самом деле они нас убили.

— Я немного разбираюсь в убийствах, — заметила Охотница, — и могу вас заверить, что вы оба живы. Хотя и изрядно пьяны.

— Глупости! — воскликнула Дверь и показала ей язык. — Я почти и не пила. Только вот столечко, — и она показала, сколько.

— Мы попали на прием, — добавил Ричард. — Встретили Джессику, видели настоящего ангела, взяли у него какую-то черную хрюшку и вернулись. Вот.

— Совсем чуть-чуть, — продолжала Дверь. — Чуточку старого-престарого вина. Просто ка-а-апельку! Совсем-совсем немного. Почти ничего. — Она громко икнула, хихикнула, снова икнула. И вдруг опустилась на пол. — Кажется, мы все-таки перебрали, — неожиданно трезво заявила она, закрыла глаза и тут же уснула.

* * *

Маркиз Карабас мчался по туннелям так, будто за ним гнались черти. Он пронесся по забранной в шестидюймовую трубу реке Тайберн — реке висельников[41]. Передохнул в темном углу кирпичной сточной трубы под Парк-лейн и побежал дальше на юг, к Букингемскому дворцу. С тех пор как он покинул больницу, прошло семнадцать минут.

В тридцати футах под Триумфальной аркой он на секунду остановился. Туннель раздваивался. Маркиз побежал налево.

Несколько минут спустя по тому же туннелю прошел мистер Вандемар. У развилки он тоже остановился, принюхался и тоже свернул налево.

* * *

Охотница подняла бесчувственное тело Ричарда Мэхью и швырнула его на солому. Он перевернулся на спину, пробормотал что-то вроде: «Нефя посрожнее?» — и снова отключился. Дверь Охотница опустила на солому более бережно. Затем встала возле нее — едва различимая во мраке подземелья — и приготовилась охранять ее сон.

* * *

Маркиз Карабас выдохся. Привалившись к стене, он поглядел на ступеньки, уходившие далеко вверх, достал из кармана золотые часы и проверил время. С тех пор как он покинул больницу, прошло тридцать пять минут.

— Ну что, час уже прошел? — спросил мистер Вандемар. Он сидел на ступеньках и кончиком ножа выковыривал грязь из-под ногтей.

— Нет. Только половина, — тяжело дыша, ответил маркиз.

— А мне показалось, прошел, — возразил мистер Вандемар.

Воздух дрогнул, и за спиной маркиза возник мистер Круп. На подбородке у него все еще оставались белые крошки. Маркиз посмотрел на мистера Крупа, потом перевел взгляд на мистера Вандемара и вдруг расхохотался.

Мистер Круп улыбнулся.

— Что вас так развеселило, мессир маркиз? Мы кажемся вам смешными? Мы? В наших великолепных костюмах, с нашей изысканной велеречивостью…

— Нет у меня никакой речивости, — пробормотал мистер Вандемар.

— …С нашими старомодными манерами и, может быть, глупыми привычками? Что ж, пожалуй, мы действительно смешны. — Тут мистер Круп погрозил маркизу пальцем. — Но не следует забывать, дорогой маркиз, что нечто смехотворное может быть и очень опасным.

Мистер Вандемар с силой метнул нож. И не промахнулся: рукоятка ударила маркиза в висок. Глаза у него закатились, и он осел на пол.

— Велеречивость, — объяснил мистер Круп мистеру Вандемару, — это изящная речь. Пышная, высокопарная. Красноречие, короче говоря.

Мистер Вандемар подхватил Карабаса за пояс и потащил вверх по лестнице, не обращая внимания на то, что голова маркиза билась о ступеньки.

— Ага, — сказал мистер Вандемар и кивнул. — А то я не понял.

* * *

Пока они спят, посмотрим, что им снится.

Охотница спит стоя.

Ей снится Нижний Бангкок — причудливый лабиринт каменных стен и джунглей, ушедших под землю много лет назад. А сверху аэропорт, отели, улицы верхнего города. Внизу стоит запах специй и сушеных манго, приятный аромат секса. Воздух влажный, Охотница вспотела. Фосфоресцирующая плесень на каменной кладке светится обманчивым бледно-зеленым светом. Он не рассеивает мрак, но помогает ориентироваться в лабиринте.

Охотница словно призрак движется по сочащимся влагой туннелям, пробирается вперед, раздвигая лианы. В правой руке она держит тяжелый, налитый свинцом посох, в левой — обтянутый кожей щит.

Во сне она чует резкий запах зверя. Прислоняется к полуразрушенной стене и ждет, затаившись во мраке, слившись с темнотой. Она знает, что на охоте, как и в жизни, главное — уметь ждать. Но в этот раз ждать ей не приходится. Он появляется из зарослей, при каждом шаге плавно изгибаясь, как змея, покрытая коричнево-белым мехом. Глаза у него красные и ярко горят в темноте, а зубы острые, как бритвы. Это хищник, безжалостный убийца. Такие, как он, в верхнем мире давно вымерли. Его можно было бы назвать родственником ласки или норки, если волка можно назвать родственником йоркширского терьера. Он больше пятнадцати футов в длину — от кончика носа до кончика хвоста — и весит не меньше трехсот фунтов.

Когда зверь проходит мимо, Охотница шипит. Зверь на секунду удивленно замирает. Потом срабатывает инстинкт, и он яростно бросается на нее, раскрыв пасть с острыми зубами. Во сне она вспоминает, что такое уже было, и в прошлый раз он сунула щит в пасть и метнула тяжелый посох в череп Великой Ласки, стараясь не повредить шкуру, которую потом отдала приглянувшейся девушке, надлежащим образом отблагодарившей Охотницу.

Но во сне все иначе. Ласка тянется к ней, Охотница отбрасывает посох и вкладывает свою ладонь в огромную лапу. Они начинают танцевать. Они танцуют бесконечный причудливый танец глубоко под землей, под Бангкоком. Охотница видит со стороны, как они кружатся. Руки, ноги, хвост, пальцы, волосы, взгляды — все движется в такт удивительной неслышной музыке. И так они скользят в танце через подземный лабиринт, через вечность.

Из реального мира доносится какой-то звук — Дверь тихонько постанывает во сне. Охотница мгновенно сбрасывает с себя сонное оцепенение, возвращается в настоящее — как всегда готовая к бою, как всегда настороже. И совершенно забывает свой сон.

* * *

Двери снится отец.

Он учит ее открывать. Он берет апельсин, взмахивает рукой, и апельсин выворачивается наизнанку, так что дольки оказываются снаружи, а шкурка — внутри. Во всем нужно соблюдать равновесие, говорит отец, отламывая ей дольку. Равновесие и симметрию. Нельзя нарушать топологию. Но этому ты научишься потом. А сейчас, Дверь, ты должна понять самое главное: все вещи хотят, чтобы их открыли. Ты должна почувствовать в них это желание и научиться его использовать.

Волосы у отца густые и каштановые, какими они были за десять лет до смерти. Он улыбается — свободно и беззаботно. Дверь помнит эту улыбку, хотя с годами отец стал улыбаться все реже.

Он протягивает ей замок. Она берет его. Ее руки такие же, как сейчас, хотя даже во сне она знает, что все это происходило, когда она была совсем крохой. Более того, она понимает, что сплетает в один урок сотни уроков, которые он ей преподал за двенадцать лет, сотни разговоров и наставлений.

Открывай, велит отец.

Она держит замок, чувствует, какой он холодный и тяжелый. Ее что-то беспокоит. Она что-то хотела узнать. Открывать Дверь научилась почти тогда же, когда начала ходить. Она помнит, как мать держит ее на руках и открывает дверь из ее спальни в детскую. Помнит, как ее брат Арк расцепляет звенья серебряной цепи и снова их соединяет.

Она пытается открыть замок. Трогает его пальцами, мысленно просит открыться. Ничего не выходит. Она швыряет замок на пол и заливается слезами. Отец поднимает замок и снова вкладывает ей в руки. Вытирает слезы с ее щек.

Запомни, говорит он, замок хочет открыться. Просто позволь ему это сделать.

Она чувствует, какой замок холодный, тяжелый и неподвижный. И вдруг она понимает, действительно понимает, чего хочет замок. Раздается щелчок — замок открыт. Отец улыбается.

Получилось, говорит она.

Умница, говорит он. Вот видишь, ты поняла самое главное. Все остальное — дело техники.

И тут она вспоминает, что именно хотела узнать.

Отец, кто убрал твой дневник? — спрашивает она. — Кто его спрятал?

Но он уже отдаляется, сон рассеивается. Она зовет отца, но отец не слышит. Он что-то говорит, и она не может разобрать слов.

Дверь тихонько стонет во сне. Потом поворачивается на другой бок, подкладывает руку под щеку, тихонько всхрапывает — раз, другой, третий… Она спит. Но больше ей ничего не снится.

* * *

Ричард чувствует, что Зверь ждет их. С каждым шагом, с каждым поворотом это чувство растет и усиливается. Он знает, что Зверь там, что он затаился в темноте. И с каждой минутой ощущение грядущей катастрофы нарастает. Когда за очередным поворотом он видит в туннеле поджидающего Зверя, чувствует, что должен бы испытать облегчение, но не испытывает ничего, кроме ужаса. Во сне Зверь разрастается до невероятных размеров. Он заслоняет собой все. От его шкуры валит пар, обломки копий торчат из его боков, на рогах и клыках запеклась кровь. Он страшный, необъятный, разъяренный.

Зверь бросается вперед.

Ричард вскидывает руку (но это не его рука) и швыряет копье в Зверя.

Он видит его глаза — красные, пылающие злобой. Они приближаются. Это всего секунда, но она кажется вечностью. А потом Зверь кидается на него…

Кто-то плеснул ледяной водой ему в лицо, и Ричард проснулся, как от пощечины. Резко открыл глаза и замер, хватая ртом воздух. Сверху на него смотрела Охотница. У нее в руках было большое деревянное ведро — пустое. Ричард с трудом поднял руку. Лицо и волосы у него были мокрые. Дрожа от холода, он смахнул капли воды с лица.

— Зачем ты так? — пробормотал он. Во рту у него было противно, словно какие-то крошечные зверюшки использовали его рот как отхожее место, а потом растворились, превратившись во что-то зеленоватое. Ричард попытался встать и тут же снова сел. — О-о-о… — простонал он.

— Как голова? — понимающе спросила Охотница.

— Так себе.

Она взяла другое ведро, наполненное водой, и подтащила его поближе.

— Не знаю, что вы пили, — сказала она, — но это было что-то действительно крепкое. — Она осторожно побрызгала водой в лицо Двери. Веки у девушки дрогнули.

— Неудивительно, что Атлантида затонула, — проворчал Ричард. — Если им всем было так тошно по утрам, они наверняка только обрадовались, когда их поглотили волны. Где мы?

Охотница еще побрызгала в лицо Двери водой.

— В конюшне у моего друга, — ответила она.

Ричард огляделся. В самом деле, похоже на конюшню. Но неужели лошади живут под землей? Или эта конюшня не для лошадей? На стене был какой-то знак, похожий на латинскую букву «S» (или на змею) в окружении семи звезд.

Дверь осторожно ощупала свою голову, словно сомневаясь, что с ней все в порядке.

— О-о-о… — выдохнула она. — Темпл и Арка! Я умерла?

— Нет, — сказала Охотница.

— А жаль…

Охотница помогла ей подняться.

— Что ж, он нас предупреждал, что вино крепкое… — сонно пробормотала Дверь, и вдруг — в одну секунду — сон как рукой сняло. Она схватила Ричарда за плечо и в ужасе указала на символ на стене — змейку в окружении звезд. Дверь охнула и затравленно огляделась, словно мышка, ненароком попавшая в комнату, полную кошек. — Серпентина[42]! — воскликнула она. — Это герб Серпентины. Ричард, бежим! Надо убраться отсюда, пока она нас не заметила…

— И ты думаешь, дитя мое, что можно оказаться во владениях Серпентины без ее ведома? — послышался вдруг сухой шелестящий голос.

Дверь отступила назад и прижалась к стене. Ее била дрожь. В раскалывающуюся от боли голову Ричарда пришла мысль: он впервые видит Дверь в таком ужасе.

Серпентина стояла в дверях. На ней были белые кожаные сапоги и белый кожаный корсет, вокруг которого пенилось белое кружево и шелк. Казалось, это когда-то был свадебный наряд, только с тех пор кружево изорвалось и посерело. Она была выше их всех. Седые волосы, зачесанные наверх, касались притолоки. У нее было властное лицо, тонкие губы и пронзительный взгляд. Она смотрела на Дверь, и было видно, что она принимает этот страх как должное. Она давно привыкла, что ее боятся. Ей это даже нравится.

— Успокойся, — бросила Охотница Двери.

— Но это же Серпентина, одна из семи сестер[43], — прошептала Дверь.

Серпентина вежливо склонила голову и подошла к ним. Из-за ее спины показалась худая женщина с длинными черными волосами и резкими чертами лица. На ней было черное платье, утянутое в талии. Женщина молчала. Серпентина приблизилась к Охотнице.

— Когда-то очень давно Охотница мне служила, — сказала Серпентина и провела белым пальцем по карамельной щеке Охотницы — любовным, собственническим жестом. — Тебе удалось сохраниться лучше, чем мне, — проговорила она.

Охотница опустила глаза.

— Ее друзья — мои друзья, — объяснила Серпентина. — Ты Дверь?

— Да, — еле слышно ответила девушка. Во рту у нее пересохло.

Серпентина посмотрела на Ричарда. Он явно не произвел на нее впечатления.

— А ты кто такой? — холодно спросила она.

— Ричард.

— Я Серпентина, — милостиво сообщила она.

— Я так и понял, — ответил Ричард.

— Вас ждет завтрак, — сказала Серпентина, — если конечно, вы хотите прервать свой пост.

— О нет! — простонал Ричард, а Дверь промолчала.

Она по-прежнему прижималась к стене и дрожала, как осенний лист на ветру. Дверь понимала: раз Охотница притащила их сюда, значит, она уверена, что здесь им ничто не угрожает, однако страх по-прежнему ее не отпускал.

— Что на завтрак? — спросила Охотница.

Серпентина посмотрела на женщину с осиной талией.

— Что на завтрак? — повторила она вопрос Охотницы.

Женщина улыбнулась (Ричард подумал, что в жизни не видел такой ледяной улыбки) и принялась перечислять:

— Яичница-глазунья, яйца-пашот, яйца маринованные, оленина с карри, лук маринованный, сельдь маринованная, сельдь копченая, сельдь соленая, бульон грибной, свинина соленая, капуста фаршированная, рагу из баранины, холодец из телячьих ножек…

Ричард хотел было попросить ее замолчать, но не успел — его стало рвать, неудержимо и мучительно.

Ему хотелось, чтобы кто-то его утешил, сказал, что все в порядке и скоро ему станет лучше. Он хотел, чтобы кто-нибудь дал ему аспирин и стакан воды, а потом уложил в постель. Но никто не стал его утешать, а постель его осталась бесконечно далеко — в другой жизни. Ричард зачерпнул воды из ведра, умылся, прополоскал рот и, пошатываясь, пошел вслед за четырьмя женщинами завтракать.

* * *

— Передай мне холодец, — с набитым ртом попросила Охотница.

Столовая Серпентины находилась на самой крошечной платформе метро, какую Ричард когда-либо видел, — не больше двенадцати футов в длину. Почти всю ее занимал огромный обеденный стол. Он был накрыт белой камчатной скатертью, сервирован серебряной посудой и уставлен блюдами, источавшими тошнотворный запах. Хуже всего пахли маринованные перепелиные яйца.

Он весь покрылся липким потом, а глаза его словно сначала вынули, а потом неправильно вставили в глазницы. Голова болела, как будто во сне его череп подменили на другой — раза в три меньше. В нескольких футах от них прошел поезд. Ветер взметнул скатерть. От грохота боль сделалась невыносимой, словно по мозгу полоснули раскаленным лезвием. Он застонал.

— Вижу, твой герой не умеет пить, — равнодушно заметила Серпентина.

— Он не мой герой, — возразила Дверь.

— Нет, дитя мое, меня не обманешь. У меня глаз наметанный. Героя сразу видно — у него особенный взгляд. — Серпентина повернулась к женщине в черном, выполнявшей, очевидно, функцию экономки. — Восстановительный напиток для джентльмена.

Женщина холодно улыбнулась и вышла.

Дверь переложила несколько грибов на свою тарелку.

— Мы благодарны вам за помощь, леди Серпентина, — промолвила она.

Серпентина фыркнула.

— Просто Серпентина. У меня нет времени на глупые титулы и вымышленные регалии. Так ты старшая дочь Портико?

— Да.

Серпентина обмакнула пальцы в соленый соус, в котором плавали крошечные угри, облизнула их и важно кивнула.

— У меня никогда не было времени на твоего отца. Вся это чушь про объединение Нижнего Лондона. Чепуха, бред. Глупец! Ищет неприятности на свою голову. Последний раз, когда мы с ним виделись, я пообещала превратить его в ужа, если он еще раз ко мне явится. — Она посмотрела на Дверь. — Как он, кстати?

— Умер.

Серпентина удовлетворенно кивнула.

— Вот видишь. Как и следовало ожидать.

Дверь промолчала.

Серпентина покопалась в своих волосах, что-то поймала там, поглядела, что это, раздавила пальцами и бросила на платформу. Затем повернулась к Охотнице, которая управлялась с горкой маринованных селедок.

— Охотишься на Зверя? — спросила Серпентина. Охотница кивнула, не переставая жевать. — Тогда тебе понадобится копье.

Женщина с осиной талией появилась перед Ричардом с подносом в руках. На подносе стояла рюмка с изумрудно-зеленым напитком. Ричард покосился на рюмку и вопросительно посмотрел на Дверь.

— Что вы ему налили? — спросила девушка.

— Это не яд, — ответила Серпентина с ледяной улыбкой. — Вы же гости.

Ричард залпом осушил рюмку. Напиток пах мятой, чабрецом и морозным зимним утром. Он почувствовал, как жидкость сбегает в желудок, и приготовился сдержать рвоту. Сделал глубокий вдох и вдруг с удивлением обнаружил, что голова прошла и ему страшно хочется есть.

* * *

Старина Бейли был не мастак рассказывать анекдоты, но рассказывать их любил. В его устах они превращались в бесконечные нудные истории, оканчивающиеся каким-нибудь жалким каламбуром, если только старина Бейли не забывал его, пока добирался до финала. Слушали его анекдоты только птицы в клетках. Пернатые — особенно грачи — воспринимали эти анекдоты, как глубокие философские притчи о сути человеческой натуры, а потому время от времени сами просили старину Бейли рассказать анекдот.

— Ладно-ладно, — говаривал старина Бейли. — Скажете, если уже слышали. Один человек заходит в бар. Нет, не человек. Точно, в этом вся и штука. Пардон. Заходит в бар лошадь… Нет, обрывок каната. Три обрывка. Вот именно. Три обрывка заходят в бар…

Большой грач вопросительно каркнул. Старина Бейли потер подбородок и пожал плечами.

— Говорю как слышал. Не знаю, это же анекдот. В анекдоте они умеют ходить. Один обрывок просит бармена налить ему стаканчик — ну, и его приятелям тоже. А бармен и говорит, мол, мы тут обрывкам каната не наливаем. Вообще никогда не наливаем обрывкам каната. Так вот. Ну, тот идет к остальным, так, мол, и так, обрывкам тут не наливают. Это же шутка. Тогда идет другой обрывок. Бармен ему отвечает, мол, мы таких не обслуживаем. Тогда третий берет и привязывается к двум остальным. Ну, и заказывает выпивку.

Большой грач что-то уточнил:

— Верно, выпивку, три порции, — согласился старина Бейли, — …А бармен говорит: «Слушай, ты что, один из этих обрывков?», а тот ему: «Ну уж нет. Я просто узел». А бармен: «Понял-понял, ты два узла в час!» Такой вот анекдот. Очень, очень смешной.

Скворцы вежливо закаркали. Грачи покивали и склонили головы набок. Самый старый грач каркнул.

— Что? Еще один? Ну, знаете, что я вам, кладезь анекдотов? — проворчал старина Бейли. — Дайте-ка подумать…

Из палатки раздался низкий, пульсирующий звук, похожий на стук сердца. Старина Бейли вошел в палатку. Звук шел из древнего деревянного сундука, в котором он хранил все самое ценное. Старина Бейли открыл сундук. Звук стал громче. Он доносился из серебряной шкатулки. Старик протянул руку и поднял шкатулку. Из ее замочной скважины и из всех щелей вырывался красный свет, мигавший, словно в такт биению сердца.

— Он в беде, — пробормотал старина Бейли.

Грач вопросительно каркнул.

— Нет. Это не шутка. Маркиз в беде.

* * *

Ричард доедал уже добавку, когда Серпентина отодвинула стул и встала.

— Полагаю, я выполнила свой долг гостеприимной хозяйки, — объявила она. — До свидания, дитя мое. До свидания, молодой человек. Охотница… — Она умолкла и снова провела острым ногтем по щеке телохранительницы. — Буду рада видеть тебя снова.

Затем величественно кивнула и вышла в сопровождении своей служанки с осиной талией.

— Нам пора, — сказала Охотница, вставая из-за стола. Дверь и Ричард (последний — с большой неохотой) последовали за ней.

Они прошли по коридору — такому узкому, что пришлось идти гуськом, — поднялись по каменным ступеням, перешли железный мост, под которым с грохотом проносились поезда, и наконец оказались в лабиринте подземных гротов, где пахло сырыми кирпичными стенами, древностью и увяданием.

— Так ты на нее работала? — спросил Ричард Охотницу. — А она ничего.

Охотница промолчала, а Дверь задумчиво произнесла:

— У нас в Нижнем Лондоне Серпентиной пугают детей. «Веди себя хорошо, а не то Серпентина придет».

— А-а… — удивился Ричард и снова спросил у Охотницы: — И ты у нее работала, да?

— Я работала у всех семи сестер.

— Я думала, они уже лет тридцать как не разговаривают друг с другом, — заметила Дверь.

— Очень может быть. Но тогда они еще общались.

— Сколько же тебе лет? — спросила девушка, и Ричард порадовался, что она задала этот вопрос: сам бы он никогда не осмелился.

— Столько же, сколько моему языку, и чуть меньше, чем моим зубам, — ответила Охотница.