Яндекс.Книга Соколов-Митрич Дмитрий

Как и где зарождаются тайфуны?

Тайфун зародился на юго-западе Москвы. Здесь учились все «отцы» и «матери» «Яндекса», здесь же они жили — сначала в общежитиях, потом в съемных квартирах, а затем и в собственных. На Юго-Западе появился первый офис компании и почти все последующие офисы. Что это — сила места, магия развития или закономерный результат грамотной градостроительной политики 50–60-х годов, когда неглупые советские люди решили сосредоточить именно в этом районе столицы критическую массу образовательной и научной инфраструктуры?

Еще одну «мать» «Яндекса» звали Татьяна Захарьевна Логинова. Именно так — с обязательным упоминанием отчества. И она, разумеется, тоже жила и работала на юго-западе Москвы.

Зачем стране классификаторы?

Татьяну Захарьевну можно называть матерью «Яндекса» даже без кавычек. Когда она пришла в «Аркадию», ей исполнился 51 год — ровно в два раза больше, чем Воложу и Сегаловичу. Но именно в этот момент, по ее собственному признанию, она поняла, что жизнь только начинается.

— Я тогда работала в Институте классификации и кодирования (ВНИИКИ) Госстандарта, недалеко от метро «Профсоюзная», — вспоминает Татьяна Захарьевна. — Я всю жизнь, начиная с пионерского возраста, занималась организаторскими делами. Вот и в институте помимо основной работы занимала на общественных началах должность ученого секретаря Комиссии по классификации при Союзе научно-инженерных обществ.

В декабре 90-го года эта Комиссия организовала и провела большую конференцию классификаторов. Со всего Союза съехались сотни ученых, которые занимались классификацией в самых разных областях науки. Это были химики, биологи, археологи, медики и большая группа математиков. Среди прочих докладчиков выступал молодой аспирант Аркадий Волож в соавторстве со своим научным руководителем Ильей Борисовичем Мучником.

— Тогда наши дороги и пересеклись, — продолжает Татьяна Захарьевна. — А где-то в перерыве он самым неожиданным образом предложил мне перейти на работу в его фирму «Аркадия», а я таким же неожиданным образом легко согласилась. В то время наш институт переживал то же, что и тысячи других НИИ, сотрудников увольняли пачками, поэтому мое заявление об уходе было воспринято даже с благодарностью. «И что я буду у вас делать?» — спросила я тогда Аркадия. — «Да чем сейчас занимаетесь, тем и будете у нас заниматься», — ответил он.

Спустя много лет в одном из интервью Волож назовет свою главную квалификацию так: «серийный наниматель». Следуя этой логике, можно сказать, что именно приглашение на работу ТЗ (так потом для краткости будут звать Татьяну Захарьевну коллеги) стало первым шагом Аркадия в его профессиональной карьере. Нанимая своего ключевого на этом этапе сотрудника, он, судя по всему, разглядел в нем две вещи: 1) глубокие познания советской реальности; 2) большой опыт в организации науки, который легко перенести в бизнес. Волож не прогадал: на многие годы Татьяна Захарьевна Логинова стала прекрасным коммерческим директором «Аркадии». А еще на большие годы — близким другом и одним из тех людей, которые поддерживают вокруг «Яндекса» «высокоплотную атмосферу мудрости».

Что там сказал Ломоносов?

Тем временем из другого района Юго-Западного округа Москвы в сторону «Аркадии» неумолимо несло течением еще одного будущего «отца» компании — младшего научного сотрудника Илью Сегаловича.

Прежде чем пойти на баррикады свергать советскую власть, Сегалович отучился в Московском геологоразведочном институте и жил примерно такой же заурядной жизнью, что и его товарищ по школьной парте, — с той лишь разницей, что заурядность эта слегка затянулась. По распределению Илья попал программистом во Всесоюзный институт минерального сырья. Сидел в лаборатории математических методов, писал софт на языке программирования фортран, строил геофизические информационные системы.

— Из разведки геологи привозили нам файлы, — вспоминает Илья, — эти файлы нужно обрабатывать, анализировать, а потом говорить: вот здесь вот копайте. Проникать, как Ломоносов сказал… «в тверди земные разумом, куда рукам и оку досягнуть препятствует натура». Вот, собственно, тем и занимались — проникали разумом.

Задачи в институте были интересные, но рабочая атмосфера еще та. Научный руководитель — немолодой уже дядечка — сидел в отдельной комнатке, шуршал бумажками, пил кофе. Бумажками у него был завален весь стол, кофейные стаканы оставляли на них коричневые круги, так что стол напоминал нагромождение галактик с планетами подозрительно одинаковой величины. Планеты блуждали по собственным записям дядечки, докладам сотрудников, вырезкам из газет. Дядечка ничего не выбрасывал — в научном хозяйстве все сгодится. Иногда Сегалович получал свои бумажки назад с пометками и резолюциями спустя месяцы, а то и годы.

Параллельно Илья занимался самообразованием. Торчал в очередях в магазине «Молодая гвардия», ловил дефицитные книги по программированию, изучал, конспектировал, осваивал, но до поры до времени без особого выхлопа. Если бы СССР подзадержался еще лет на тридцать, скорее всего, Сегалович и сам стал бы таким же кофейным дядечкой, как его научный руководитель. Но Советский Союз поплыл, люди забегали, времена настали голодные, злые, реальные.

С чего начинался интернет?

Знакомство Воложа с заграничными барашками совпало с августовским путчем. 21 августа 1991 года Аркадий прервал свое первое турне по Америке и рванул на Родину к оставшейся там семье. Дозвониться в Россию в эти дни было невозможно, зато удалось испытать на себе все преимущества электронной почты. Когда танки ездили по городу, а телевидение транслировало только «Лебединое озеро», бесплатные почтовые ящики всем желающим выдавал «Релком» (сокращение от Reliable Communications — «Надежные коммуникации») — первый советский, а затем российский интернет-провайдер. Именно в дни путча этот новый вид связи всерьез заявил о себе, и одним из тех, кому он реально помог, был Аркадий Волож. Он отправил электронное письмо знакомым, чтобы те позвонили жене и передали, что он вылетает в Москву. Это был его первый шаг во Всемирную паутину.

В том же году у «Аркадии» появился свой домен: arcadia.msk.su. Но тогдашний интернет был похож на сегодняшний примерно так же, как берестяная грамота на фейсбук, заниматься поиском в нем было совершенно бессмысленно, это никому даже в голову не приходило. Продвигая свой поисковый продукт, «Аркадия» целилась куда угодно, только не в интернет.

Кто играет в бадминтон?

После отъезда Борковского пришлось искать ему замену. Нужен был человек с не меньшими познаниями в области программирования и в то же время из разряда тех, кто талантлив во всем. «И тут Аркадий вспомнил о своем школьном друге» — можно было бы сказать и так. Но на самом деле все эти годы бывшие школьные друзья продолжали поддерживать отношения. Во многом благодаря общему хобби.

— Мы с детства любим играть в бадминтон, — вспоминал Сегалович. — В Москве Аркаша нашел зал, мы платили денежку и метали воланчик. А после тренировки общались на разные темы. И вот однажды, когда мы шли к метро, он мне говорит: «Я буду делать компанию. И ты мне можешь в этом помочь». Я отвечаю: «О, классно! А чем будешь заниматься?» — «Поиском». Я был разочарован: «Господи, ерунда-то какая! То ли дело у нас, интегральные уравнения второго рода, геофизика, пересчет полей. Ну да ладно. Что надо делать?» — «А ты приходи ко мне завтра на день рождения, я тебе кое-что покажу».

Где живет Андрей Макаревич?

Жизнь вокруг неотвратимо менялась, советская наука была скорее мертва, чем жива, покупательная способность зарплаты ученого упала ниже прожиточного минимума, а школьный друг предложил хорошие деньги. Впрочем, даже умирающая наука, как умирающая мать, еще долго не отпускала: первый год Илья работал с «Аркадией» по совместительству, не оставляя своих интегральных уравнений второго рода в родном институте.

— И вот прихожу я на день рождения, — продолжает Сегалович. — Аркаша мне говорит: «Смотри, мне нужно этот файл сортировать». И я написал quicksort, всю ночь сидел у него на Ленинском. Сам он уже жил в другой квартире, которую купил за два компьютера, а эту передал под свой офис. Сдавали ему эту квартиру знакомые — очень дешево. В центре Москвы, на Ленинском проспекте, в доме номер 37а, там же, где жил Андрей Макаревич — может, он и сейчас там живет, не знаю.

Куда летит Гагарин?

— Вот здесь у нас была большая комната, в ней работали Аркадий, Илья, Сережа Трифонов, — Татьяна Захарьевна рисует на бумажке чертеж первого офиса будущего IT-гиганта. — К ней примыкала смежная комната, в ней сидела я. Кухня была совсем маленькая, там даже стол нельзя было поставить. Зато из нее был вход в нечто вроде просторного чуланчика с собственным окном — там мы и обедали. И там же стояла наша первая XT-шка — компьютер с черно-белым экраном и электронной почтой. А в ванной мы оборудовали склад.

«На Гагарина» — так вскоре стали называть эту квартиру в узких тогда еще айтишных кругах. Памятник первому советскому космонавту, выполненный в скульптурной традиции «мечта импотента», располагался всего в трехстах метрах от подъезда, и это соседство было очень созвучно тому, что происходило на третьем этаже в помещении с вечно грязными окнами с видом на Ленинский проспект.

Несмотря на первоначальный скепсис, Илья Сегалович в первые же дни работы в «Аркадии», по собственному признанию, «вспыхнул как спичка».

«…Работать здесь было необычайно интересно, и я гордился своей очевидной нужностью. Я провел все расчеты в работе Ойры-Ойры о механизме наследственности биполярных гомункулусов. Я составил для Витьки Корнеева таблицы напряженности М-поля дивана-транслятора в девятимерном магопространстве. Я вел рабочую калькуляцию для подшефного рыбозавода. Я рассчитал схему для наиболее экономного транспортирования эликсира Детского Смеха. Я даже сосчитал вероятности решения пасьянсов „Большой слон“, „Государственная дума“ и „Могила Наполеона“ для забавников из группы пасьянсов и проделал все квадратуры численного метода Кристобаля Хозевича, за что тот научил меня впадать в нирвану. Я был доволен, дней мне не хватало, и жизнь моя была полна смысла».

Если бы не «Кристобаль Хозевич» и «Ойра-Ойра», эту цитату из культового для советской науки романа братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» вполне можно было бы вставлять сюда без кавычек. В следующем абзаце уже реальный Илья Сегалович описывает свою работу в «Аркадии». И попробуйте найти хотя бы одно отличие по существу.

— В своем советском НИИ я работал «от и до». Приходил в девять, уходил в шесть и никогда не испытывал вот этого ощущения: «Умри, но сделай». Когда я пришел к Аркаше, я вдруг увидел, как можно гореть. Он мгновенно заразил меня. Я не хочу ничего плохого сказать про людей, с которыми я работал в институте, но, видимо, они горели так же в шестидесятые годы, а к моему приходу уже успели погаснуть. А Аркаша просто сидел и вкалывал, он работал не потому, что время рабочее, он работал на результат — хоть до часу ночи, хоть до двух. И я понял: черт подери, вот так надо жить! Я сразу переключился. Это было настолько моим! Я вдруг вспомнил нашу физико-математическую школу — как серьезно мы там ко всему относились. В общем, когда я уходил в «Аркадию», я не столько переходил в другую сферу деятельности, сколько возвращался к самому себе, к тому детскому знанию, что такое правильно.

Как тайфуны растут и набирают силу?

Очень скоро квартира «на Гагарина» стала не просто квартирой. Правильней было бы называть ее торжественным словом Место. Именно так, с большой буквы.

— Сюда все чаще стали заходить самые разные люди, — Татьяна Захарьевна говорит о Месте с таким воодушевлением, с каким Анна Ахматова могла рассказывать о поэтических салонах Серебряного века. — Иногда это были знакомые люди, иногда незнакомые, но всегда — близкие по духу. Кому-то надо было что-то распечатать, кому-то залезть в электронную почту (тогда это была большая редкость), но чем дальше, тем чаще люди приходили просто так — прильнуть к себе подобным. Знаете, как зарождается тайфун? Возникает точка вихря, а потом, песчинка к песчинке, капелька к капельке, он превращается в ураган огромной подъемной силы.

Вот типичная история о том, как в будущей поисковой империи появлялись первые кадры, — в изложении Ильи Сегаловича: «Один мальчик работал в „Параграфе“, и у него был приятель бездомный — Володя Иванов. Нам этот парень говорит — возьмите Володю, ему жить негде. И мы его взяли. Он начал что-то программировать, ночевал прямо у нас. И Володя, и его друг из „Параграфа“ только что окончили ВМК. Вслед за ними к нам стала приходить чуть ли не вся группа таких же бездомных вээмкашников. Потом многие из них у нас осели надолго, до сих пор работают. А была еще такая же миграция из МИСИСа — там есть такой физхим, сильный факультет. В общем, приходили ребята из разных мест, но в основном знакомые, знакомые знакомых — то есть люди одного круга».

Среди прочих в квартире на Гагарина сутками тусовались будущие основатели почти всех айтишных СМИ — Computer World, «Открытые системы», «Мир ПК», «Компьютерра». Обсуждали перспективы зарождающейся отрасли, придумывали темы статей, спорили, объединяли усилия. Их будущие издательские дома в тот момент представляли собой распечатанные на матричном принтере тексты, но это никого не смущало. Все чувствовали подъемную силу и исповедовали один и тот же символ веры: что-то из этого обязательно получится.

Кто ходит в гости по утрам?

Воронка взаимодействия вокруг Места на Гагарина неуклонно расширялась. «Песчинок» и «капелек» становилось все больше. На зарплате сидели пять человек, но поток родственных душ достигал уже 20 в день, а то и больше, в какой-то момент это становилось просто невыносимо. Друзья, родственники, друзья друзей, знакомые родственников, девушки, мамы, бабушки. Что-то подсказывали, доделывали, помогали, мешали, подкреплялись, прибирались, ночевали, выпивали. Кто-то привез мешок картошки, кто-то пришел попрощаться перед отъездом в Америку, кто-то просто окна помыл, еду приготовил. Именно с тех пор даже в современном многотысячном «Яндексе» всех офис-менеджеров зовут «хозяюшками».

— Первую нашу «хозяюшку» звали Валентина Масленникова, — рассказывает Татьяна Захарьевна. — Я ее сама привела на Гагарина вести учет, но она в качестве общественной нагрузки тут же взяла на себя еще и хлопоты по дому. Просто по натуре такая: не может работать в беспорядке, даже в творческом.

Как сообразить на троих?

Главный продукт «Аркадии» — поиск по Международному классификатору изобретений (МКИ) — очень скоро стал достаточно востребованным. Страна переводила документацию с бумаги в компьютерные хранилища, и заказчиков хватало. Конечно, по сравнению с торговлей компьютерами это были копейки. Впрочем, в те времена софтверные компании жили на 10–15 тысяч долларов в год, люди получали по двести долларов в месяц, и такой бизнес считался нормальным.

Для «Аркадии» вопрос выживания был философским: за ней стоял набирающий силу CompTek. Впрочем, работать все равно предпочитали так, будто никакого CompTek не было. Весь 91-й и начало 92-го года Аркадий, Татьяна и Илья провели на чемоданах — ныряя из одной командировки в другую.

— Точнее, на процессорах и мониторах, — поправляет «мать» «Яндекса». — Их мы закидывали на третьи полки купе и таким образом объездили почти всю страну. Иногда искали клиентов на выставках, иногда ехали напрямую к крупным заказчикам — таким как АвтоВАЗ или Ижорский завод в Ленинграде. Для нас это было счастливейшее время. Мы любили друг друга, мы понимали друг друга с полуслова, часто спорили так, что искры сыпались, но все равно оставались своими людьми.

Роли в деловых поездках по стране были распределены примерно так: Татьяна Захарьевна отвечала за общение, налаживание контактов — за все, что требовало знаний советской реальности. Аркадий был главным, он все решал и организовывал. А Илья заведовал технической частью: все налаживал, показывал клиентам, как что работает, отвечал на вопросы.

— Мы уже тогда пытались осваивать элементы такого айтишного лоска, — продолжает Сегалович. — Аркаша всегда придавал этому значение благодаря общению со своими американскими партнерами. Мы очень тщательно готовили презентационный материал, у нас была хорошая реклама.

Особенно серьезную роль сыграло объявление в «Известиях», которое «Аркадия» разместила в начале 1991 года. Стоило оно 15 тысяч рублей, а заголовок был такой: «Аркадия. Разумные проекты». Его готовили очень долго, три ночи сидели и вылизывали текст тщательнейшим образом. Результат превзошел ожидания: по этому объявлению потом в «Аркадию» еще года два люди приходили.

— А самой успешной поездкой стала для нас командировка в Минск в октябре 91-го, — продолжает вспоминать «самое счастливое время» Татьяна Захарьевна. — Там проходила выставка, организованная Научно-исследовательской лабораторией изобретающих машин (НИЛИМ), на которую съехались представители всех патентных бюро СССР. И процентов семьдесят из них согласились с нами сотрудничать. Мы подписали около полусотни договоров.

Но чем активней «Аркадия» налаживала связи по всей советской империи, тем очевидней становилось ее крушение. Кривая роста бизнеса и кривая падения национальной экономики двигались обратно пропорционально. Волож, Логинова и Сегалович то и дело становились очевидцами исторических событий: волнения в Вильнюсе, волнения в Тбилиси… Беловежская Пуща случилась, когда Аркадий и Татьяна Захарьевна находились в Тольятти, в полупустой, почти неотапливаемой гостинице. В эти дни им удалось продать еще пять программ. Собранный за последние месяцы существования СССР урожай позволил «Аркадии» прожить весь 1992 год, когда все уже по-настоящему повалилось.

Зачем одной стране две денежные системы?

В Советском Союзе, как и во многих государствах, не желающих считаться с законами экономики, фактически существовали две параллельные денежные системы — настоящая и условная. Настоящими деньгами были наличные. Они реально бродили по стране, являлись средством платежа, накопления, даже мелкого кредитования. Но их уделом были небольшие транзакции. Для серьезной хозяйственной деятельности существовала другая денежная система — безнал. И это был совсем не тот безнал, который существует в любой стране с рыночной экономикой.

Заработать много безналичных денег вовсе не означало, что их можно тут же взять в банке и потратить в магазине. Безнал можно было только «отоварить». Границу между безналом и налом государство контролировало не хуже, чем железный занавес вокруг соцлагеря. Иначе наличные рубли тут же наводнили бы экономику и мгновенно привели страну к гиперинфляции.

К концу перестройки эта условная финансовая реальность окончательно превратилась в фантасмагорию. Безналичные деньги стали бесконечными, их не было жалко никому — ни заводам, ни научно-исследовательским институтам, ни нарождающимся кооперативам. Именно поэтому первые пару лет «Аркадия» неплохо зарабатывала: «Поисковая программа? Почему бы нет! Берем. Безнал принимаете?»

Но на излете перестройки вместе с политическими границами затрещали и финансовые. Появилось множество полузаконных способов перевода безнала в нал. Например, через те же центры научно-технического творчества молодежи, о которых шла речь в интервью с Давидом Яном. Они имели законное право продавать свои разработки за наличный расчет — и это обстоятельство сделало их весьма популярным финансовым инструментом. А также — инкубатором будущих миллионеров на обналичке. Именно из этой среды потом выйдут многие олигархи первой волны.

Всеми правдами и неправдами к 1990 году наличные деньги наводнили страну. Ситуацию усугубил работающий на полную мощность печатный станок. Погибающей экономике было нечем обеспечить такую денежную массу. Министерство финансов под руководством Валентина Павлова, которого потом вся страна дружно ненавидела еще лет десять, решилось на отчаянный шаг: под предлогом борьбы с фальшивомонетничеством была объявлена трехдневная процедура обмена пятидесяти- и сторублевых купюр («павловская реформа»). Сумма ограничивалась тысячей рублей на человека, но даже эти деньги получить было нереально: сберкассы просто не справлялись с потоком людей. Фактически это была всесоюзная конфискация денежных сбережений. Кому не удалось обменять свои деньги, умирали от инфарктов, вешались, а кто покрепче — с отчаянным весельем обклеивали ими стены туалетов и коридоров. Таким образом правительство вывело из обращения 14 миллиардов рублей. Но это не спасло положение. Отношение денежной массы к товарной к концу 1991 года снова достигло трехкратного уровня, дефицит элементарных товаров потребления достиг таких масштабов, что даже карточная система не спасала. В итоге с наступлением 1992 года великая стена между налом и безналом рухнула окончательно. Деньги уравнялись, цены были отпущены в свободное плавание, экономика заработала по законам экономики, а не политики. Первыми результатами «шоковой терапии» стали галопирующая инфляция (2600 процентов по результатам 1992 года), огромный дефицит госбюджета и паралич производства. Предприятия оказались без оборотных средств. Впереди было почти целое десятилетие бартерной экономики: я тебе ГСМ для твоей сельхозтехники, ты мне — картошку для моих рабочих. О покупке какой-то там поисковой программы по какому-то там Международному классификатору изобретений теперь можно было вести речь только в жанре анекдота. Для «Аркадии» начались трудные времена.

Что такое точка бифуркации?

Если говорить красиво, это шар на вершине горы. Куда он покатится через секунду, не знает никто. Если говорить шершавым языком науки, точка бифуркации — это критическое состояние системы, при котором она становится неустойчивой относительно случайных колебаний. В этот момент возникает несколько вариантов дальнейшего развития, но какой именно восторжествует, предсказать невозможно. Станет ли состояние системы хаотичным или она перейдет на новый, более высокий уровень упорядоченности?

После всеобщего обвала «Аркадия», конечно, перестала всерьез зарабатывать, но все равно было понятно, что поиск — это та услуга, которая рано или поздно будет востребована. Поэтому было решено посадить «Аркадию» на шею CompTek, сделав ее одним из подразделений более сильного бизнеса. Но время шло, а многочисленные попытки возобновить продажи ни к чему не приводили, технари приуныли, суббота затянулась, понедельник все никак не наступал. Не выдержал даже Сегалович: в очередной раз засобирался в эмиграцию.

— Я помню 1992 год, первая выставка «Информатика-92», мы потратили на подготовку к ней последние деньги, заработанные еще в конце 91-го в Минске, — рассказывает Илья. — Притащили туда большой компьютер, такой куб, юниксная система. И я ходил по этой выставке, набирался пессимизма. Там все время играла музыка только что умершего Фредди Меркьюри, Show Must Go On, как сейчас помню. Запомнилось это ощущение: холодно, пусто, вот эта музыка и все такие печальные, потому что любили Queen… Нам нужно было наконец делать какой-то новый поисковый продукт, а как его делать — непонятно. Команда практически разошлась, я остался чуть ли не в полном одиночестве. А тут еще наступил 1993 год, опять начались всякие политические пертурбации.

Надо ли цепляться за власть?

Весной 1993-го Илья Сегалович снова стал свидетелем исторических событий. Только на этот раз впечатления от них были совсем другого свойства.

Весна того года была богата на митинги, столкновения с ОМОНом стали будничным явлением. Правда, чаще всего милиция вела себя по-вегетариански и не оказывала протестующим никакого сопротивления. Такое поведение стражей порядка подстегивало политические аппетиты оппозиции. Рано или поздно это должно было закончиться кровью. Первого мая на Октябрьской площади был запланирован многочисленный митинг с последующим шествием. Инициаторами выступили сразу три политические организации — КПРФ, Фронт национального спасения и «Трудовая Россия». Власти согласовали маршрут шествия лишь до Крымского Вала, но организаторы решили, что для такого количества народа этого будет мало, и двинули колонны по Ленинскому проспекту в сторону смотровой площадки на Воробьевых горах. Первый кордон милиции был смят, у бойцов ОМОНа толпа отбирала дубинки и щиты. Решительное сражение произошло в 11:45 у следующего кордона, расположенного прямо под окнами «хорошей квартиры». Омоновцы перешли в контрнаступление. В них полетели камни. Жестокие избиения, по свидетельству очевидцев, последовали с обеих сторон. Вспыхнули две грузовые машины. Милиция применила против толпы водометы. В результате столкновений порядка 70 человек получили ранения различной степени тяжести. 25-летний боец ОМОНа Владимир Толокнеев попал в реанимацию и через четыре дня скончался.

— Это была первая кровь после августа 1991 года. Эти люди свергали Ельцина, а убили милиционера. А я это все наблюдал, потому что в тот день чуть-чуть опоздал на работу, на пятнадцать минут, милиция меня не пускала к подъезду, я стоял и смотрел на эту бойню.

— А осенью 1993-го вы тоже пошли на митинг?

— Да, ходил. Но это уже было не то. Это было неприятно. В этом противостоянии уже не было понятно, на чьей стороне правда. Сначала одни погромили телецентр, потом другие стреляли по Белому дому, какие-то снайперы людей реально убивали. У меня не было симпатий к команде Руцкого, но в то же время мне не нравился президентский указ об особом порядке управления. Может быть, все-таки надо было, чтобы Ельцин тогда законно сдал свой пост и заложил бы традицию бескровной смены власти. Не надо было так за нее цепляться. Он просто породил вот эту неправильную парадигму, что нужно цепляться… То, что мы сейчас наблюдаем, это следствие тех событий.

Кто из нас сошел с ума?

Наконец стало ясно, что дальше так жить невозможно. Надо было либо закрывать проект, либо браться за него по-настоящему. Волож запросто мог скинуть «Аркадию» как ненужный груз. Это был бы поступок по всем правилам эпохи: пусть выживает сильнейший. Но он не только не закрыл убыточную фирму, а наоборот — поднял сотрудникам зарплаты, взял на работу еще одного человека, переселил всех в новый офис на улице Губкина и запустил проект «Цифровая Библия».

При чем тут Библия?

Об этом чуть позже. Сначала — про офис на улице Губкина.

Как пройти в туалет?

Это было бывшее подсобное помещение Института общей генетики. Длинный-предлинный коридор и в самом конце, прямо рядом с туалетом, как последнее купе в вагоне поезда, — крохотная комнатка.

— Там сидели человек пять молчаливых программистов в старых, растянутых свитерах, угрюмых, но очень умных, — Роберт Стабблбайн пытается изобразить угрюмое лицо советского научного работника, но у него плохо получается. — Я Аркашу спрашивал: «Слушай, мы платим им по 300 долларов в месяц, это же дорого, а чем они занимаются?» И он отвечал: «Роберт, не беспокойся. Что-то хорошее из этого кабинета обязательно выйдет».

Чем отличается программист-интроверт от программиста-экстраверта?

Анекдот в тему. Чем отличается программист-интроверт от программиста экстраверта?

Ответ: программист-интроверт, общаясь с человеком, смотрит на собственные ботинки. Программист-экстраверт — на ботинки собеседника.

Далеко ли до Киева?

Пока Волож из своего кабинета доходил по длинному коридору до «Аркадии», его десять раз перехватывали. Но когда он все-таки добирался до «угрюмых» программистов, то каждый раз приносил какую-нибудь новую идею бизнес-модели: «А давайте еще вот это попробуем… не получилось? Ну хорошо. Давайте теперь попробуем вот это…»

CompTek, конечно, чувствовал себя не в пример лучше «Аркадии», годовые обороты очень быстро достигли пяти-шести миллионов долларов, но вскоре всеобщая экономическая Хиросима добралась и до такого прибыльного бизнеса, как торговля компьютерами.

— Нам пришлось пережить сложный год, темпы роста упали, мы стали экономить, — говорит Роберт. — У меня к тому времени сын родился, жена была беременна дочерью, у моего товарища Джона Бойнтона та же история. Наши жены стали на нас давить, поэтому мы, оставаясь акционерами CompTek, просто взяли и устроились на хорошую работу. Джон нашел себе место в каком-то инвестиционном банке в Америке, а я пошел в компанию Kodak. Сначала запускал завод в Переславле-Залесском, потом меня отправили в Киев генеральным директором «Kodak Украина», я там пять лет прожил. А Аркаша — надо отдать ему должное — оставался верен своему делу. Я иногда приезжал в Москву, заходил в офис и видел, что угрюмые люди занимают уже не одну комнату, а две, три, четыре…

Как замочить всех монстров?

Одним из немногих обитателей последней комнаты в CompTek, которые не отличались особой угрюмостью, был Максим Елисеев. Экстраверт. Причем не из анекдота.

— Это был классный парень — большой, веселый, он любил пить пиво и играть в игрушки, — вспоминает Сегалович. — За это потом и поплатился, потому что года через полтора с ним стало совершенно невозможно работать, он все время играет. Но в тот момент он занимался интерфейсом, а я делал все, что относится к поиску, к базе. Между делом этот Макс научил меня играть в Doom. И я проиграл в Doom-2 всю осень, зиму и весну с 1993-го на 1994 год. Прошел от самого начала до самого конца. Честно убил всех монстров, с сохранением. Добросовестно их отстрелял и успокоился. С тех пор больше ни в какие игры не играл — вот уже двадцать лет. Ну, разве что в конце 90-х еще немного поиграл во что-то типа Бэтмена — и больше ни-ни.

Зачем нам человек со шваброй?

1993 год был трудным, но закончился все-таки хэппи-эндом. CompTek нашел инвесторов. Американский фонд Cole Management, который специализировался на венчурных инвестициях в высокотехнологичные компании России и стран Балтии, вложил в CompTek деньги и главное — новые возможности. Доли между русскими и иностранными акционерами поделили поровну — 50 на 50. С этого момента CompTek снова пошел в рост, постепенно становясь дистрибьютором двух десятков новых высокотехнологичных мировых компаний. Вскоре половину из них скупила Cisco Systems — одна из крупнейших в мире компаний, занимающихся разработкой и продажей сетевого оборудования, — и CompTek стал ее главным российским дистрибьютором. Но сейчас, двадцать лет спустя, очевидно, что главным его приобретением стали даже не инвестиции, не связи на рынке, а люди, которые пришли вместе с ними в компанию. А именно Альфред (Эл) Феноти и Бен Коул. Впоследствии они сыграют очень серьезную роль в успехе «Яндекса» и по очереди станут председателями совета директоров этой компании: сначала Бен, а потом, после его смерти в 2012 году, — Эл.

— Эл — очень опытный бизнесмен, ему сегодня 87 лет, он в IT-индустрии еще с 40-х годов. А главное — это человек с такой очень сильной внутренней шваброй, серьезными моральными принципами, — дает характеристику своему партнеру Аркадий Волож. — Он может просто взять и сказать: «We don’t do this» — мы так не делаем, и все. Мы поступаем правильно, у нас принципы. То, что впоследствии, находясь в сложных ситуациях, мы принимали верные и точные решения, — во многом заслуга Эла. Он у нас в совете всегда был главный по здравому смыслу.

Первый же экзамен по прикладной мудрости Эл Феноти выдержал с блеском. Оптимизация и выстраивание самодельного бизнеса по мировым лекалам никак не задела «Аркадию». Когда Альфред узнал, чем занимаются эти люди в растянутых свитерах, он даже приятно удивился: «20 тысяч долларов в год? Ничего, мы потерпим. Вдруг из этого получится что-то стоящее».

А Бен Коул, не сговариваясь с дядей Григорием Рувимовичем, при первом же серьезном разговоре задал Аркадию все тот же сакраментальный вопрос, поменяв в нем лишь одну цифру: «Молодой человек, а кем ты сам себя видишь через пять лет?» — «Хочу быть руководителем очень высокотехнологичной команды», — на этот раз Волож ответил осмысленно и ответ запомнил надолго.

Комната возле туалета стала чем-то вроде НИИ чародейства и волшебства при успешной компании, которая может позволить себе удовольствие экспериментировать с собственным будущим.

А все-таки при чем тут Библия?

Я же сказал, чуть позже. Сначала — еще немного про правильные поступки.

Если ты такой умный, почему такой бедный?

В один прекрасный день Волож пришел в «последнее купе» CompTek с безумной идеей — пойти в Институт проблем передачи информации РАН и за бешеные деньги купить там легальную электронную копию орфографического словаря русского языка. Безумие этого поступка заключалось в том, что за интеллектуальную собственность тогда не платил никто. Более бесплатным был только воздух.

— В этом НИИ работала команда академика Юрия Дерениковича Апресяна, это великий человек, один из крупнейших наших лингвистов, — говорит Илья Сегалович. — Когда они поняли, что вот эти молодые люди пришли, чтобы легально купить их продукт, они были так шокированы, что сразу скинули цену на порядок. Каким-нибудь японцам институт продавал этот словарь за 10 тысяч долларов, нам — то ли за 600, то ли за 800, я уже точно не помню. И даже еще потом помогали консультациями и ценными советами.

— А зачем вам вообще этот словарь был нужен? И почему именно этот, а не какой-нибудь другой?

— Чтобы улучшить поиск, усовершенствовать систему морфологического распознавания слов. В сущности, этот словарь был улучшенной версией знаменитого Обратного словаря Андрея Зализняка. Его перевели в электронный вид еще в середине восьмидесятых в Вычислительном центре Академии наук — и этой версией мы располагали давно. Но так как Аркадий Борковский нас покинул и улучшать ту модель было некому, мы решили сотрудничать с командой Апресяна, которая, в свою очередь, тоже занималась совершенствованием Обратного словаря. На тот момент это была, пожалуй, лучшая команда лингвистов в стране.

Кто такой А. А. Зализняк?

Андрей Анатольевич Зализняк — академик РАН, доктор филологических наук, лауреат Государственной премии России. Родился в 1935 году в семье инженера (отец) и химика (мать). Окончил филфак МГУ, учился в Сорбонне у французского структуралиста Андре Мартине.

«Грамматический словарь русского языка» под его редакцией был издан в 1977 году и стал результатом многолетней работы. Он включает в себя около 100 тысяч словоформ с их полным морфологическим описанием. Этот словарь еще называют Обратным — поскольку слова в нем расположены в обратном (инверсионном) порядке, то есть по алфавиту конечных, а не начальных букв слова. Именно поэтому он получил большую популярность среди поэтов-графоманов, но вообще-то главная научная ценность Грамматического словаря А. А. Зализняка в другом. Он считается основополагающим трудом по морфологии русского языка. В нем впервые был предложен системный подход к описанию грамматических парадигм, включающих не только изменение буквенного состава слов, но и ударения. Электронная версия словаря Зализняка легла в основу большинства современных компьютерных программ, работающих с русской морфологией.

Сотрудничество с командой Апресяна дало новый импульс работе «Аркадии». Михаил Маслов, Дмитрий Тейблюм, Сергей Трифонов — в команде появились новые люди, которые сплотились вокруг новой задачи.

— Словарь купили, надо с ним что-то делать. Аркаша посмотрел на меня и говорит: «Давай», — вспоминает те дни Сегалович. — Я занялся плотно морфологией, лингвистикой, стал писать поисковую часть. И совершенно расхотелось куда бы то ни было уезжать. А когда поисковая часть была написана, остался один вопрос, на который надо было найти ответ: что бы такого проиндексировать?

Что бы такого проиндексировать?

«Библия. Версия 1.0» — написано крупными буквами на фиолетовой коробочке с черно-красным ободком. Раритет из далеких теперь 90-х вот уже минут двадцать кочует из рук в руки по конференц-залу, где сегодня проходит так называемый Курс молодого бойца (КМБ). Около сотни молодых людей, которых взяли на работу в «Яндекс» лишь за последний месяц, слушают лекцию Мити Иванова — директора по проектам. О прошлом и будущем компании, ее целях и ценностях. «Лучше уповать на Господа, нежели надеяться на человека», — сообщает анонс на коробочке 1997 года выпуска. «Самый главный ресурс „Яндекса“ — это люди, — противоречит Митя. — Здание взято в аренду. Железо каждый год устаревает. В сущности, люди — это единственное, что у нас есть».

«Где двое или трое соберутся во имя мое, там и „Яндекс“ среди них», — зачем-то пишет в блокнот мой сосед, юноша бледный со взором горящим.

Если бы в этой истории не было эпизода с «Библейским компьютерным справочником», его стоило бы выдумать. Впрочем, двадцать лет спустя Волож утверждает, что не вкладывал в этот жест никакого особого пафоса.

— Когда мы с помощью апресяновских людей научились хорошо искать по большим массивам, мы не нашли ничего лучше, как прикрутить наш поиск к корпусу Библии, потому что все остальное было копирайтное, — предельно банально объясняет это решение Аркадий. Но, похоже, здесь он скромничает. Произведений большого объема в мировой литературе хватает. Авторские права действуют лишь в течение 70 лет после смерти автора. Выбор огромен. Почему же все-таки именно Библия?

Версия Ильи Сегаловича звучит более пассионарно:

— Конечно, мы не рассчитывали заработать на «Библейском компьютерном справочнике» много денег. Мы делали это исключительно из общегуманитарных соображений. Мы понимали, что Библия — самый популярный текст в мире, и если кому-то нужен какой-то поиск по какому-то массиву русскоязычных текстов, то это именно оно. Потому что больше ничего такого не было, интернета не было. А все, что связано с христианской культурой, тогда воспринималось исключительно позитивно — как нечто общекультурное, общемировое, общечеловеческое.

Почти половину священной книги пришлось набирать вручную, этим начали заниматься еще «на Гагарина». Возникало много спорных вопросов по тексту — стали приглашать в гости знакомых священников — православных, католических, протестантских. В итоге проект оказался удачным. Тираж Библии на дискетах стал неплохо расходиться, а заодно привлекать новых клиентов. Вскоре из Института мировой литературы поступил заказ на индексирование полного собрания сочинений Александра Сергеевича Грибоедова. Несколько лет спустя случилось 200-летие со дня рождения Пушкина, и удалось получить заказ еще на одного Александра Сергеевича. Дело двинулось с мертвой точки.

Зачем гипотезам генерация?

Вместе с «Библейским проектом» окончательно расцвел Сегалович, который до той поры был скорее трудолюбивым сотрудником, нежели правой рукой Воложа. Его технические и гуманитарные знания теперь понадобились в полной мере. Если поиск по Международному классификатору изобретений имел дело только с существительными, то Библия потребовала глаголов и прочих частей речи. А главное — теперь пришлось работать с живым языком. Чтобы это стало возможным в полной мере, Илья разработал «механизм генерации гипотез». За этим сложным названием кроется очень простая вещь.

Зализняк, конечно, гений. И Апресян, конечно, гений. Но любой словарь все же конечен. Даже регулярные «уточненные и дополненные» переиздания не в состоянии охватить всех перемен, которые в любом великом языке мира происходят ежесекундно. Появляются новые слова, у старых возникают смысловые оттенки, появляются самые неожиданные обороты — язык похож на расширяющуюся Вселенную, которую надолго не охватить никаким, даже самым великим исследованием. У Зализняка, например, нет слов «интернет», «мультимедиа», «мобила» — а их склонения, спряжения и прочую морфологию теперь надо было тоже как-то угадывать. Для этих новых Сегалович и разработал «механизм генерации гипотез». Таким образом, поисковая машинка «Аркадии» стала еще умней — она научилась впитывать в себя новые слова, расставляя их по правильным местам. Она научилась учиться.

Кто сказал: «Яндекс»?

Осенью того же 1993 года сотрудникам «Аркадии» окончательно надоели безликие index.exe и search.exe в качестве названия улучшенной версии поисковой машины. Было решено придумать программе оригинальное название. Речь шла, конечно, не о рождении бренда, а всего лишь о названии скромного exe-файла. Но все равно поиск нужного слова растянулся на многие недели. Единственно верное название долго не хотело выкристаллизовываться.

— Это случилось часов в восемь вечера, за окном было темно, — Татьяна Захарьевна Логинова помнит все. — Мы сидели в комнате, каждый был занят своим делом, а Илья в очередной раз колдовал над названием программы, набрасывал на бумажке разные слова — он любил это делать.

— Я просто сидел и выписывал на латинице все варианты от ключевых английских слов — search (поиск) и index (индекс), — объясняет логику поиска Илья. — Подружиться со словом search не получилось никак — все производные от него по-русски звучали отвратительно. А вот слово index оказалось более дружелюбным.

Математики — люди патологически скромные. Среди пользователей операционной системы Unix тогда появилась традиция — называть новые продукты через оборот yet another — и далее какое-то слово, характеризующее программу. «Еще один сайт», «еще один переводчик», «еще один инструмент», «еще один индексатор». Yet Another Indexer — именно так можно звать «Яндекс» «по имени-отчеству».

— Когда Илюша подошел к Воложу с очередной идеей, никто даже не обратил внимания, — продолжает вспоминать тот вечер Татьяна Логинова. — Но на этот раз у Аркадия вспыхнули глаза, как это бывает с ним каждый раз, когда у него включается интуиция и он предчувствует что-то очень важное.

Увидев первый раз слово Yandex, Волож лишь добавил последний штрих: желая подчеркнуть русское происхождение продукта, он предложил вместо первых двух английских букв поставить одну русскую — так и получился Яndex.

Впрочем, как и любой удачный бренд, он по мере своего развития стал обрастать всевозможными легендами и мистическими совпадениями.

Сначала выяснилось, что название удивительным образом созвучно имени первого поисковика в истории человечества. Wandex — так назывался индекс, который был разработан Мэтью Грэем из Массачусетского технологического института для поиска во Всемирной паутине, которая на тот момент состояла всего из 623 сайтов. Wandex, конечно, был убог и неудобен, он был похож на аквариумную рыбку, которую выпустили в море на верную гибель. При запросе выдавал все страницы, которые содержат искомое слово, без ранжирования результата. Тем не менее в историю человечества Wandex вошел, а его создатель Мэтью Грэй является сегодня не последним сотрудником компании Google.

— А однажды нам пришло такое письмо, — смеется Волож, — «Как же вы здорово придумали с этими своими инь и ян. Ведь „иньдекс“ — это же женское что-то такое, а „Яндекс“ — это такое сильное, мужское, то есть индекс, но с яйцами!»

Что бы еще такого проиндексировать?

Грибоедов и Пушкин помогли «Аркадии» дожить до тех времен, когда интернет вышел за пределы НИИ, став заметной деталью социального пейзажа.

— Мы залезли в сеть на пару месяцев, прочитали все, что там было, посмотрели на поиск AltaVista, и всем сразу стало понятно, что надо делать вещи для интернета, — вспоминает Сегалович.

В сети тогда существовала ровно одна поисковая машина, которая хоть как-то понимала кириллицу, и называлась она AltaVista. Она не различала кодировки, в коротких словах путала русский с японским, потому что понимала не язык, а только кодовую последовательность. При этом все кириллические языки — болгарский, украинский, русский — первая поисковая машина Рунета и вовсе не отличала. Но что-то она находила, и это было потрясающе. Однако даже после знакомства с интернетом и полученного просветления было еще совершенно не очевидно, что нужно создавать поисковик именно для Всемирной паутины. Эта простая, как сегодня кажется, мысль в то время была отнюдь не простой. Весь Рунет конца 90-х годов весил примерно 5–7 гигабайт — сегодня он весь поместился бы на флешку не самого большого объема. Но главное — тогдашний интернет отличался от нынешнего примерно так же, как колониальная система от свободной рыночной экономики. Каналы между государствами и городами были узкие, американские сайты очень медленно загружались в Москве, а московские — в регионах. Поэтому владельцы порталов с большим объемом контента предпочитали делать «зеркала» — копии-колонии своих сайтов в разных местах страны. В таких условиях всеобщий поиск по сети еще не был востребованной услугой. Людям скорее требовался поиск по конкретным сайтам. Поэтому первым продуктом «Яндекса» для интернета стала программа Яndex.Site, которая умела искать по содержимому того или иного веб-портала. Приложение оказалось востребованным. Продажи пошли.

Вторым приложением для сети стала программа Яndex.Dict. Она была создана в расчете на то, что имеющиеся на тот момент интернет-поисковики ни черта не понимали по-русски. По замыслу «Аркадии», владельцы этих поисковиков с радостью воспользуются возможностью прикрутить к своим программам Яndex.Dict, чтобы лучше искать в Рунете. Но эта идея провалилась. Вопреки ожиданиям, будущие конкуренты «Яндекса» не имели никакого стремления к развитию поиска.

— Мы вообще на тот момент не собирались сами искать в интернете, мы хотели быть всего лишь технологами, потому что на Западе была такая модель: у вас есть портал, а мы вам дадим поисковый сервис или поможем его усовершенствовать, — говорит Елена Колмановская. — Но в России эта система не сработала. «Рамблер» считал, что ему и без морфологии хорошо. Вот есть AltaVista. «Рамблер» лучше, чем AltaVista? Лучше. Он что-то знал про кодировки, индексировал гораздо грамотнее и не путал русский с болгарским. Да и вообще «Рамблер» считал, что Tор-100 — это более важный продукт, чем поиск. Таким образом, это «несчастье» планомерно выдавливало в интернет нас самих, — считает госпожа Колмановская.

Кто такая госпожа Колмановская?

«Госпожа Колмановская» — это словосочетание почему-то очень часто звучит, когда за пределами «Яндекса» говоришь с кем бы то ни было о Елене Колмановской. Причина проста: если у кого-то из внешнего мира и есть повод обижаться на «Яндекс», то эта обида очень часто фокусируется именно на Елене. Именно она и ее команда стоят на страже бренда, который все больше народу желает так или сяк использовать.

Должность, которую до недавнего времени госпожа Колмановская занимала в «Яндексе», звучит странно для компании, руководство которой не устает повторять: мы не генерируем контент. Елена Колмановская с 1996 по 2013 год называлась так — главный редактор. Главный редактор «Яндекса».

— Должность главного редактора я сама себе придумала. А потом все поверили, что я ей соответствую и она нужна, — признается Елена. — Логика здесь такая: продукция, которую производит «Яндекс», — это наши сервисы. Если бы мы являлись печатным изданием, то у него был бы главный редактор, который следил бы, чтобы тексты соответствовали заявленной теме, имели нужный литературный уровень, связность и т. д. При таком видении наши публикации — это наши сервисы, а я — главный редактор. Когда мы акционировались в 2000 году и к нам пришли иностранные коллеги, они произнесли умное слово — бренд-менеджер.

«Госпожа Колмановская» очень любит объяснять самые сложные вещи, рассказывая простые истории, почти анекдоты. Это у нее из детства, которое она провела в Баку, на родине отца. Собственно говоря, с ее приходом в команду история про «Яндекс» начала складываться. Разрозненные факты стали сплетаться в осмысленный сюжет. «Краткое содержание предыдущих серий» диктовало логику дальнейших событий. Это и есть главный вклад Елены в развитие «Яндекса». Пока другие члены команды работали над поисковой машиной, она укладывала ее в потребности и сознание пользователя.

— Елена Колмановская всегда имела в компании неформальный титул «хранителя бренда», — говорит один из совладельцев компании, глава ru-Net Holdings Леонид Богуславский. — С самого начала она вела все, что касается маркетинга и пиара. Аркадий в этом всегда безгранично ей доверял. И даже когда мы, ключевые инвесторы, пытались говорить с ним на эти темы, он всегда отвечал: «Это вот с Леной договаривайтесь». Он вообще умеет делегировать полномочия и старается без особой надобности не вмешиваться в работу, за которую уже отвечают его сотрудники.

Из Баку Колмановская переехала в Москву, на родину матери. Здесь она поступила в тот же Российский государственный университет нефти и газа (вспоминаем слово «Керосинка»), в который чуть раньше поступил Аркадий Волож. Там Елена встретилась с Аркадием Воложем, который учился на курс старше. Впрочем, в ту пору она дружила не столько с ним самим, сколько с его будущей женой, с которой Елена училась на одном курсе.

Как свалить из Америки?

В 1994 году знакомые пригласили Колмановскую в США работать программистом, и она согласилась. Работала в маленькой компании East Cost Sheet Metal Corp, которая занималась выкройкой из металла деталей для вентиляции. А Лена отвечала за так называемую оптимизацию раскроя — учила станки резать, чтобы металла ушло как можно меньше. Первое время платили по американским меркам немного, но в перспективе обещали получение грин-карты, с которой потом можно было работать где угодно совсем на другой зарплате. Впрочем, Колмановской это счастье в какой-то момент стало даром не нужно.

— Сначала я жила в Нью-Йорке, это было еще терпимо, — рассказывает Колмановская. — Потом устроилась на работу в Хьюстон, и там стало окончательно скучно. В Америке городов в нашем российском понимании — раз-два и обчелся. Остальное — это просто места, где сосредоточено много населения, и Хьюстон — одно из них. С горя я там начала машины в лицо различать. Потому что люди были друг на друга катастрофически похожи — шортики, маечки, улыбочки. А машины разноцветные, у одной морда глупая, у другой умная, у третьей надменная.

Через пару лет стало ясно: важно не где жить, а с кем. В Москве есть друзья-интеллектуалы, с которыми приятно и интересно. Есть ли в Америке люди такого типа, неизвестно, но даже если есть — они выросли на совсем другом опыте. Понадобится лет десять, чтобы посмотреть все мультики, которые они смотрели в детстве, все фильмы, которыми они питались в юности, надо понять их юмор, выучить язык ассоциаций, и вот тогда, может быть, если очень сильно повезет…

— В общем, я поняла, что надо возвращаться. Это было несложно. Америка — она такая energizing, ты там проникаешься ощущением собственного всесилия: хочешь — приехал, хочешь — уехал, нет ничего невозможного. И, конечно, возвращение на родину стало большой удачей, потому что в США ничего типа «Яндекса» мне не светило.

Надо ли управлять людьми?

Поиски смысла жизни в России обычно начинаются с визита к подруге, которую в данном конкретном случае звали Люся — жена Аркадия Воложа.

— Мы болтали о том о сем, а потом она говорит: «Слушай, тут Аркаша набирает людей в свою фирму. У тебя есть резюме?» Как потом оказалось, в этом самом резюме Волож прочитал лишь первые две строчки — о том, что я могу организовать работу группы. Разговор был такой: «Вот у меня тут есть гениальные программисты, которые делают классные поисковые программы, но не совсем понятно, для чего эти программы нужны. Нужно создать из них продукт». Это меня вполне устраивало: главное — чтобы не нужно было больше программировать. Так я стала первым человеком в команде «Яндекса», который не занимался написанием кода.

Но управлять группой «угрюмых» интровертов оказалось непросто. Вскоре Лена пришла к Воложу в отчаянии: «Знаешь, они, конечно, гениальные программисты, но если ты хочешь, чтобы ими управляли, то я совершенно не понимаю, как это делать». Аркаша мне тогда ответил: «А ты ими не управляй, ты их изучай как явление». Очень оказался правильный совет.

— Ну и как? Изучили?

— Это были четыре совершенно прекрасных отдельных явления… Дима Тейблюм — очень умный, с глубокими знаниями. У него сложности с речью, но он говорит всегда важные вещи и стоит потратить время, чтобы услышать, что он сказал. Он был первым и единственным админом первого сервера поисковой машины yandex.ru, которая стояла у него под столом. Миша Маслов не любит разговаривать, но очень крепко думает и заставляет думать всех, с кем, уж так и быть, разговаривает. Сережа Трифонов, имеющий масштабные идеи, основной архитектор и автор программы для издания тех самых классиков, уехал в Америку до запуска yandex.ru, поэтому не попал в основатели. В Штатах заработал на квартиру, вернулся, поработал у нас, а сейчас работает в Mail.Ru. Ну и Илюша Сегалович.

Мало кто из обитателей той комнаты стал впоследствии большим начальником — и это тоже часть их феномена. Благодаря полученным опционам все, конечно, после IPO стали миллионерами, но попытки затащить их в топ-менеджмент закончились полным провалом. Миша Маслов до сих пор с ужасом вспоминает, как в середине нулевых его попытались сделать большим начальником. Остальные в ответ на подобные вопросы совершают жесты типа «чур меня, чур!».

И еще один любопытный момент. Во всех энциклопедиях и справочниках написана дежурная фраза о том, что «Яндекс» создан группой программистов. Это гнусная ложь.

Что самое смешное в истории про «Яндекс»?

В истории про «Яндекс» самое смешное то, что среди его отцов-основателей нет ни одного профессионального программиста. Поисковая компания стоимостью 15 млрд долларов, которая контролирует более 60 процентов российского рынка поиска, создана программистами-любителями! Впрочем, по-другому и быть не могло: вплоть до начала 90-х такой специальности в наших вузах просто не было.

— Я физик, Сегалович — геофизик, Маслов — математик, Лена и Аркаша — инженеры-математики, — загибает пальцы Леонид Бровкин, который пришел в комнату напротив туалета чуть позже, в 1998-м. — Программирование — это ведь технический навык. Мы не программисты, мы инженеры. Если я сегодня уволюсь из «Яндекса» и пойду с улицы искать работу, мне дадут стандартную задачу на собеседовании, я ее не решу, и меня на работу не возьмут. Честное слово.

Что такое «демонстрашка»?

Между тем ни у Воложа, ни у Сегаловича, ни у Колмановской так и не было окончательного ответа на главный вопрос: что искать, где искать, для кого искать? «Яндекс. Сайт» и другие эксперименты можно было назвать успешными лишь условно: в то время как CompTek ворочал миллионами, команда «Яндекса» едва отбивала свою зарплату.

Впервые запуская свою поисковую машину в интернет, никто из ее создателей вовсе не ощущал величия момента. Теперь в это трудно поверить, но сайт Yandex.ru появился вообще не как продукт. Изначально он был просто «демонстрашкой» технологических возможностей поисковой программы для ее потенциальных покупателей. Просто нужно было где-то найти целую кучу информации, гораздо больше, чем Библия, причем в цифровом виде. Где ее взять? А в интернете. Пусть люди заходят на сайт, тестируют программу в сети, радуются, а потом бегут покупать «поисковую приставку» уже для своего сайта.

— Мы тогда еще не понимали, что это и бизнес, и интересная задача на всю жизнь, — утверждает Илья Сегалович. — Но это понимание пришло буквально через несколько месяцев, когда мы запустили Yandex.ru уже по-серьезному, как национальный поисковик. Я очень хорошо помню этот момент. 23 сентября 1997 года на выставке Softtool мы разрезаем ленточку, и я вдруг осознаю — ё-моё, это уже серьезно! Иду домой и думаю: вот эти люди в метро пока не понимают, что их ждет, а мы уже понимаем! Теперь надо только тихо-тихо сидеть и работать. И никому не рассказывать о своих планах, а то не сбудутся.

— Когда мы поняли, что мы — интернет-поисковик, мы сразу почувствовали себя в сборной мира, и это ощущение было захватывающим, — вспоминает Елена Колмановская. — Тогда в России все что-то строили с нуля или заново, но почти у всех были западные образцы для подражания, большинство шли след в след. А тут ты ни за кем не идешь, потому что это терра инкогнита и ты вместе со всеми прокладываешь дорогу. Причем — спасибо советской математической школе — ты не слабее прочих. Ты придумываешь будущее на равных со всеми. И как ты придумаешь, так и будет.