Яндекс.Книга Соколов-Митрич Дмитрий
Но конкуренция на этом не закончилась. Google вскоре взялся за российский рынок всерьез, запустил масштабную рекламную кампанию, но все равно топчется на месте. За счет чего же российскому поисковику до сих пор удается удерживать свою долю?
Как известно, обороняющийся на своей территории солдат всегда сильнее наступающего. И дело не только в естественной пассионарности защитника. Оборонителю Родины всегда помогает хорошее знание собственной местности. Именно глубокое понимание реалий российской жизни и потребностей людей, населяющих страну, — главный козырь компании. Google мыслит глобально, для него весь мир — лишь слабое отражение собственных представлений о том, каким он должен быть. А команда «Яндекса» живет здесь, в России, и ей удается чувствовать и формулировать новые потребности даже раньше, чем потребители успевают их осознать. Глядя на ситуацию со стороны, можно предположить, что главным принципом своей стратегии «Яндекс» избрал девиз «Знай наших!» В смысле — знай психологию соотечественника, вовремя находи его потребности и делай ему предложения, от которых невозможно отказаться.
— Мы маленькие, но мы должны как-то цепляться за свою землю, уходить в ущелья, — принимает такую терминологию Аркадий Волож. — Нам надо было искать партизанские методы борьбы, ну мы и нашли. Наша специфика — сервисы про реальную жизнь. То, что в мире либо не масштабируется, либо оттуда не видно. «Яндекс. Деньги» — полезная вещь. «Яндекс. Пробки» — мы изобрели самое используемое в СНГ приложение, потому что видели, что проблема пробок нарастает. Мы вообще первые в мире придумали измерять пробки в баллах. Это вещь, которая возникла здесь от потребностей реальной жизни, из того, что можно увидеть в окно. Вот на сервисах про реальные потребности пользователей мы, видимо, и держимся.
До конца первого десятилетия третьего тысячелетия «Яндекс» действительно сделал много локальных сервисов, полезных именно местному потребителю. Google этим не заморачивался, вводил новые продукты медленно, кое-как. Например, сервис про пробки появился у Google в России лишь спустя четыре года после запуска их на «Яндексе». Даже в святая святых поискового бизнеса — продаже контекстной рекламы — AdWords здорово проигрывал «Директу». С российским поисковиком интернет-сайты сотрудничали куда охотнее — и вовсе не из патриотических соображений. С «Яндексом» было работать просто выгоднее. Российский поисковик первым стал делиться выручкой с рекламными агентствами. Размер комиссии в среднем составил 14–16 процентов, то есть «Яндекс» фактически создал сеть мотивированных профессиональных дилеров собственной контекстной рекламы. Google дорос до этого нескоро. К тому же участник рекламной сети «Яндекса» уже давно мог получать заработанное очень быстро — через «Яндекс. Деньги» и дальше в один клик на банковскую карту. А заработанное в гугловской системе AdWords до 2008-го можно было получить только отправляемым по почте именным чеком, который обналичивал далеко не каждый банк.
Но едва отбив атаку чужих, «Яндекс» снова был вынужден бороться за выживание. Вот только на этот раз национальный поисковик чуть было не пострадал от своих.
Яндекс. Люди
Сергей Белоусов, основатель и генеральный директор компании Acronis, старший партнер фонда Runa Capital, председатель совета директоров и сооснователь Parallels:
«Деньги — это такой билетик, чтобы производить новые знания»
Сергей Белоусов — это тот самый человек, которого Александр Галицкий называет Распутиным. Сергей и правда производит небанальное впечатление. Из всех российских IT-предпринимателей, с которыми мне доводилось встречаться, он менее всего похож на IT-предпринимателя: брутальный вид, суровый взгляд, умеет сердиться, особенно если заикнуться про «Распутина». Таких любят женщины, про таких говорят: может и в морду дать, из таких иногда получаются талантливые бандиты. Однако именно у этого человека в российском IT-бизнесе самый длинный список успехов. Остается выяснить почему.
— Мои родители были учеными. Все мои родственники были либо учеными, либо инженерами. Никакого отношения к предпринимательству они, разумеется, не имели. Я с отличием окончил Физтех и тоже собирался идти в науку. Был, правда, недолгий момент в детстве, когда я хотел стать нейрохирургом, потому что думал, что нейрохирурги знают, как работает человеческий мозг. Естественно, нейрохирурги в этом ни черта не понимают; мозг они просто режут; это очень странная профессия.
Уже в седьмом классе я всерьез занимался физикой, математикой, выигрывал какие-то олимпиады, на которых у меня всегда был соперник. Мы дружили и одновременно конкурировали: иногда я выигрывал, иногда он. Однажды мы с ним сдавали психологический тест: в то время было очень модно проверять свой IQ и профессиональные наклонности, — и этот тест выдал, что он будущий ученый, а я должен стать администратором. Меня это очень удивило и страшно разозлило. Я прошел тест еще пару раз, вопросы каждый раз были новые, но результат получался один и тот же: администрирование. А я и в мыслях не держал заниматься бизнесом; даже когда я начал им заниматься, то еще очень долго не осознавал, что занят именно им.
— А если бы вы сдали тест тогда, а результат увидели только сейчас, — как бы отреагировали?
— Конечно, сейчас я понимаю, что предпосылки к тому, что в итоге получилось, были. Во-первых, мы с мамой очень много ездили по России. Она физик, но летом ездила как повар в геологической партии: чтобы самой все посмотреть и мне показать. Мы были на Дальнем Востоке, в Якутске, Иркутске, Кызыле, Красноярске, на Урале, Кольском полуострове, всю Волгу изъездили, в Грозном были, в Тбилиси — практически везде. Это раз. А потом, в детстве мне очень много давали читать книжек про разных полководцев, государственных деятелей, ученых и прочих лидеров. Не исключено, что это как-то повлияло на пробуждение моих управленческих способностей.
— Когда вы начали заниматься бизнесом?
— В начале 90-х в Россию пошли массовые поставки компьютеров, и все мои знакомые были заняты в этой сфере: либо наемными работниками, либо организовывали что-то сами. Но я с детства привык относиться к такой работе презрительно, для меня это были какие-то спекулянты, которые разменивают по мелочам свое образование и профессию. Я вот ученый, буду двигать науку, а если мне понадобятся карманные деньги, всегда смогу заработать их своими руками. В то время я красил швы зданий, крыл крыши, ремонтировал офисы, собирал телефонные станции, работал в баре, носил мешки. Но в 92-м году я женился и решил, что мне надо срочно уехать куда-нибудь в Стэнфорд, Гарвард, MIT или еще куда-нибудь и стать там аспирантом или PHD-студентом (так делали многие мои друзья). Это был четвертый курс. У меня был руководитель, знакомый с Алексеем Шабатом.
— С одним из авторов теоремы Захарова — Шабата?
— Да, с ним самым; мировое светило в современной физике. И как вариант, обсуждалось, что в конце учебного года я могу поехать к Янькову, человеку, который работал с Шабатом, в математический институт в Турине. А дальше произошло несколько историй, про которые я и не думал, что они вовлекут меня в какой-то бизнес. Например, Борис Файн, который теперь уже профессор Университета Назарбаева в Казахстане, попросил меня помочь ему организовать летнюю школу по подготовке абитуриентов; в результате получилось то, что сейчас называется «Юниум» (раньше оно называлось «Физтех-Колледж»).
Потом я неожиданно для себя поехал в Кемеровскую область продавать ботинки и куртки и заодно взял с собой прайс-лист некой компьютерной компании, чтобы кое-что там продвигать. Вернувшись, я стал работать в офисе этой фирмы, и они попросили меня нанять им людей для сборки компьютеров. Я входил в общежитие Физтеха и кричал: «Кто пойдет собирать компьютеры?! Платим столько-то!» Но никто не отзывался. Тогда я просто открывал первую попавшуюся дверь, брал человека за шкирку и тащил его собирать. Многие из этих ребят, которых я нашел в общежитии, до сих пор работают у нас. Но тогда я почти ничего за это не получал, просто помогал друзьям на общественных началах.
— И как все это переросло во что-то более серьезное?
— Однажды одна нефтяная компания из Тюмени заказала для себя огромное количество компьютеров и принтеров. Какой-то посредник сообразил, что можно схимичить, меня опять попросили помочь, и мы в течение недели не спали, пили пепси-колу с какими-то таблетками и хитро пересобирали эти компьютеры и принтеры, чтобы заработать суперприбыль. А когда наступил октябрь, я пришел к этому человеку и сказал, что собираюсь уезжать куда-нибудь, например в Турин. Он ответил мне: «Подожди, тебе ведь там будут нужны деньги на первое время, кто же уезжает без денег?» Он предложил мне поработать у себя месяца три, организовать производство, получая 3,5 тысячи долларов в месяц и 3,5 процента от оборота — итого тысяч под десять. Я подумал, что куплю папе дом в деревне, куплю себе и ему по мотоциклу и компьютеру, и еще у меня будут деньги, чтобы уехать.
И вот я пришел на этот склад в Долгопрудном, в подвале под книжным магазином. Там бегали какие-то люди, пытаясь что-то собирать. Уже тогда у меня появилось первое ощущение, что на мне лежит определенная ответственность. Я стоял и думал, как же буду организовывать здесь производство компьютеров. Что вообще надо делать и как? Было совершенно непонятно. Помню, что первой мыслью было переставить столы: они неправильно стояли в длинной узкой комнате, и людям было неудобно ходить.
В итоге после трех месяцев работы я получил деньги и снова пришел к нанимателю с твердым решением ехать куда-нибудь за границу заниматься наукой, например в Турин. Тогда этот человек предложил мне еще больше денег и долю в своем бизнесе. В результате я остался, а в 94-м году мы с ним благополучно разошлись.
— И в тот же год вы оказались в Сингапуре.
— В 94-м году я первый раз приехал в Азию, чтобы основать там офис по покупке комплектующих для производства компьютеров и телевизоров. Тогда Китай еще не стал главным мировым поставщиком и не последнюю роль играли Вьетнам, Индонезия, Малайзия и Таиланд. А в Сингапуре был офис, который координировал их закупку, логистику и финансирование.
— Но потом у вас появился завод в Китае?
— У нас было по маленькому заводу в Китае и в Корее, но сейчас все производство сосредоточено в Калининграде.
— Когда и где вы поняли, что надо производить именно софт?
— В 95-м году я совершено случайно попал в Кремниевую долину. Тогда я даже не знал, где она находится, у меня было очень приблизительное понятие об американской географии. В Долину я попал, потому что попросил одного сотрудника помочь мне в открытии американского офиса, а он в качестве условия попросил оплатить ему билет. Студенческий билет в Нью-Йорк стоил 199 долларов туда-обратно, а в Сан-Франциско — 99. Так мы оказались в Сан-Франциско.
В том же году мне захотелось наладить строгий бухгалтерский учет в компании Falcon, производившей компьютеры и продававшей комплектующие. В России на тот момент хороших программ управленческого учета не было; оказалось, что на мировом рынке цена этих систем запредельная. Тогда у нас казалось странным, что софт вообще стоит денег и уж тем более сто тысяч долларов. Мы стали искать другие возможности и выяснили, что у компании Solomon Software есть замечательная реселлерская программа: можно всего за 494 доллара стать перепродавцом софта и получить копию для внутреннего пользования. Так мы стали реселлером их продукции.
— Чтобы не платить 100 тысяч долларов за бухгалтерский софт?
— Да, но мы честно попытались его продавать. В России он, естественно, не продавался, поэтому уже в начале 96-го года мы стали продавать его в Азии. Я нашел там некоего человека по имени Дин Ханифа — наполовину индийца, наполовину индонезийца. Он сразу предложил мне быть не просто перепродавцом Solomon Software, а стать эксклюзивным дистрибьютором. Это такой наглый, типично азиатский подход.
В то время я производил компьютеры и телевизоры, а в софте ничего не понимал. Но я был еще более наглым и предложил Solomon стать франчайзинговым дистрибьютором. То есть стать Solomon Software Азия. Мы написали бизнес-план, послали его в головной офис Джону Хауэлу, сооснователю и руководителю международных продаж компании, позже ставшему и сооснователем компании Acumatica.
— И он сразу согласился?
— Не совсем. Он сказал, что надо встретиться. До него было тридцать часов лета, а после еще три часа на машине. Я тут же купил билет и через 36 часов после разговора был в деревне Финдлей, штат Огайо. Он чрезвычайно удивился такой быстроте и в итоге согласился на мое предложение. Так мы стали дистрибьюторами в Азии и начали продавать собственный софт. Мы создали полную систему продаж, маркетинга, консалтинга, образования, канала и локализации для азиатских стран в Сингапуре.
Софт продавали в Малайзии, Индонезии, Сингапуре, Вьетнаме, Таиланде, Лаосе, Камбодже, на Мальдивских островах и в Непале. Все это происходило в 96–97-м году.
Параллельно я ездил в Долину и иногда заходил к друзьям в Стэнфордском университете. У них я наслушался историй успеха на тему софта, которые сподвигли меня на собственные шаги. Я набрал в Сингапур команду из пяти человек, русских и украинцев. В Сингапуре тогда давали государственные гранты при содействии Microsoft, если вы создали крутой софт на их платформе, вам выделяли полмиллиона местных долларов (около 300 тысяч долларов по тем временам). Деньги давало государство, но Microsoft отбирал компании и говорил, кому давать. Весь грант мы не получили, потому что это было связано с огромным количеством бумаготворчества. Нам досталось 350 тысяч сингапурских долларов, но это было неважно: главное, что мы таким образом начали писать свой софт.
В 97-м году в Сингапур приехал Билл Гейтс. А Сингапур — это страна, в которой, с одной стороны, прекрасная инфраструктура для технологий, а с другой — собственных компаний на эту тему почти нет. Я бы даже не побоялся сказать, что самые крупные и притом успешные софтверные компании, основанные в Сингапуре, это Acronis и Parallels. Поэтому Microsoft не нашел ничего лучше, как показать Биллу Гейтсу нас. Билл уделил нам минут 15 или 20. Я не помню точно, потому что нам показалось, будто время замерло и Господь Бог спустился с неба.
— И что он вам сказал?
— Что у «Кассандры» — так назывался наш софт — прекрасная архитектура, и нам разрешили это вставить в пресс-релиз. Релиз напечатали во всех журналах, и мы вообразили себя лучшими специалистами в мире по написанию софта. Это, конечно, было не так, но мы были молодые, наглые и глупые и стали активно говорить команде Solomon, что их софт написан неправильно, а мы знаем, как надо.
— Нам Билл Гейтс сказал.
— Да. В те времена Гейтс действовал на всех. Никакого Стива Джобса и Google еще не было. Microsoft был единственным лидером: Гейтс сказал — ну, значит все. И Solomon Software, существовавший к тому моменту двадцать лет, отдал нам значительную часть своего ПО на переделку. Потом мы убедили несколько других компаний в орбите Solomon, что им также нужно перейти на нашу архитектуру, и к концу 98-го года у нас в Сингапуре было человек 60 русских программистов: они производили коммерческий софт, который потом продавался во всем мире.
— А как вы пережили крах доткомов?
— То, что он случится, можно было догадаться уже в конце 98-го года. Достаточно крепкие компании начали делать глупости, покупали за гигантские деньги какие-то странные интернет-сайты и потихоньку наживали себе финансовые проблемы. Но пока гром не грянул, все хотели запускать стартапы. Тогда мы связались с командой немцев и австрийцев, которые позвали нас вместе с ними делать нечто под названием E-economy. Главный из них рисовал очень красивые презентации, хотя сейчас мне ясно, что он совершенно не понимал, что рисует. С ним мы стали искать деньги под свой проект и начали ходить в разные венчурные фонды в Долине и Остине. Там происходили разные смешные истории.
— Например?
— Эти ребята хотели от инвесторов полтора миллиона долларов даже без бизнес-плана. Расчеты они производили таким образом: вот я, крутой чувак, Гюнтер Краус, стою полтора миллиона. Вот Берн Громан, не такой крутой — значит, миллион. А вот еще Сергей Белоусов, совсем не очень крутой, но все-таки у него команда из шести человек, и поэтому тоже миллион. Итого — 3,5 миллиона, а за 30 процентов компании — полтора. Причем этот аргумент они прямо приводили, встречаясь с инвесторами. Инвесторы смотрели на нас и тоже говорили странные вещи: «Мы не можем вложиться в вас, если вы будете находиться не в Техасе. Хотим, чтобы вы были тут». Я обещал им переехать, они не верили. Тогда я пригласил свою жену и сказал ей подыскивать дом. Инвесторы не верили, что я его куплю. Я попросил жену сделать предложение по сделке, но так, чтобы дом точно не продали. Некие люди как раз срочно продавали дом за 999 тысяч долларов, чтобы уехать в Австралию, и Алла предложила им 729 тысяч, то есть на 30 процентов меньше. А в Америке если сделаешь предложение и его подпишут, то все — это контракт. Наше подписали. В итоге нам пришлось взять кредит и стать счастливыми обладателями дома в Техасе, в Остине, прямо рядом с домом Майкла Делла. Я там, наверное, провел ночей пять. Потом оказалось, что людям, которые его продали, совсем не нужно в Австралию. Они вернулись и просили нас продать дом обратно за те же деньги. В конце концов мы уступили его им, хотя и намного дороже. Это была самая удачная быстрая сделка с недвижимостью в моей жизни.
— В итоге вы получили полтора миллиона от инвесторов?
— Конечно. Были произнесены какие-то ритуальные слова: мол, мы так и не поняли, что вы хотите делать, но вы крутые ребята и человек у вас переезжает в Остин, так что все хорошо. Они предложили нам делать наш продукт на базе ASP, application service provider — того, что сейчас называется облачными вычислениями, сервисами и приложениями. Я заинтересовался и стал этот вопрос активно изучать; в результате у меня возникла идея развивать то, что впоследствии стало компанией Parallels. Я предложил немцам совместно делать ASP, но они хотили свое E-(непонятно что)-economy, и мы с ними разошлись. Через год они благополучно закрыли свою лавочку, а мы стали делать Parallels. Вот такая извилистая история успеха.
— Давайте как-то инвентаризируем ваши достижения. Что вы считаете самым главным?
— Наверное, ничего. Это просто бизнес, в создании которого я участвовал. Во-первых, компания Rolsen, которая продолжает производить телевизоры и пылесосы до сих пор; ею я не занимаюсь уже больше 10 лет. Во-вторых, это Acronis, мировой лидер в определенных сегментах резервного копирования, аварийного восстановления и безопасного доступа к данным. В Acronis работают 700 человек, с разработкой в Москве и штаб-квартирой в Бостоне; компания растет и, я думаю, станет очень большой. Еще есть Parallels, со штатом в 950 человек и двумя главными разработками. Первая — это широко известный продукт, позволяющий запускать PC-приложения на Macintosh (наш софт стоит где-то на шести процентах всех «яблочных» компьютеров). Вторая — это кросс-платформенное программное обеспечение и решения для предоставления хостинга и облачных услуг. Четвертая компания, к которой я имею отношение, это Acumatica, производящая бухгалтерский софт и enterprise soft planning для средних и малых бизнесов; она быстро развивается и по потенциалу сравнима с Parallels. Наконец, есть еще венчурная компания Runa Capital, которая инвестирует в большое число технологических стартапов по всему миру. Начиная с весны 2013 года моя основная работа — Acronis.
— Насколько я знаю, есть еще фундаментальная наука.
— Да, мы создали фонд Qwave Capital, который инвестирует в компании, связанные с научной деятельностью — с фундаментальной и квантовой физикой, которые сейчас, по сути, срастаются.
— Это работа на вечность или тут тоже трезвый расчет?
— Трезвый расчет тоже. Сейчас одно из самых бурно развивающихся направлений в физике — это попытка создать квантовый компьютер. Такой компьютер работает на немного других алгоритмах и некоторые задачи может решать значительно быстрее, чем обычный. На пути к созданию квантового компьютера можно сделать массу полезных вещей.
— Каким вы видите будущее IT-индустрии в России?
— Сложный вопрос. Надо сказать, что мой настрой всегда был оптимистическим. В последнее время я стал более скептически относиться к российским реалиям, раньше я был оптимистичнее. Чтобы создавать новые знания, чтобы выигрывать в технологических областях, необходима атмосфера, которая этому способствует.
— Свобода?
— Да, но не только та свобода, о которой люди кричат на улицах. Для создания нужной атмосферы необходимо возродить фундаментальную науку, довести до конца инициативы вроде «Сколково», развивать Физтех. Если грамотно потратить несколько миллиардов долларов, то Физтех войдет в топ-30 лучших вузов мира — для этого мы создали Физтех-Союз. Но по каким-то причинам все это натыкается на барьеры. Я сейчас не понимаю, куда движется Россия. Сначала был какой-то всплеск: «Сколково», Роснано, РВК. Сейчас я потерял нить. «Сколково» несколько придавили, и альтернативных инициатив нет. Кто-то считает, что за этим стоят определенные группы интересов. Мне кажется, что никаких групп нет, а есть просто бардак, бестолковый менеджмент и плохо расставленные приоритеты. Поддержкой и развитием фундаментальной науки может заниматься только государство, ее не может финансировать бизнес. Но государство сейчас недостаточно смотрит в эту сторону; считается, что все должно быть прикладным и образование возможно без науки.
— Может, это вопрос менталитета? В Кремниевой долине очень хорошо видно, что русские плохо умеют строить команды.
— Русские очень критичны сами к себе. Чтобы развивать технологии, надо иметь оптимизм, а не говорить, что русские не умеют того или этого. Придите на любое собрание в России — вместо того чтобы говорить о планах и достижениях, мы говорим о проблемах и о том, почему у нас ничего не получится. Хотя по факту в России за последние пятнадцать лет было создано больше технологических компаний, чем в Германии. Притом что там есть и сильная наука, и многолетняя бизнес-культура. Тем не менее у нас появились «Яндекс», Mail, Parallels, Acronis, Касперский, ABBYY, ТФТ, 1С и продолжают создаваться новые бизнесы. Можно, конечно, говорить, что «Яндекс» — это толпа айтишников, которым просто повезло, но это разговоры для бедных. Толпа с десятками миллиардов в руках, которая успешно конкурирует с Google и не умеет создать команды? Как так?
— В вашей команде вы боретесь с этой страстью к чрезмерной самокритике?
— Нет, не боремся. В такой привычке есть и свои положительные черты, к тому же это часть российской культуры, которая сейчас постепенно улучшается: люди становятся более адекватными. Привычка жаловаться быстро пройдет, когда появится определенная перспектива.
— Мы брали интервью у Варданяна, который стоял у истоков «Сколково». Он сказал, что они проводили опрос студентов, и выяснилось, что 85 процентов из них хотят быть чиновниками. Как-то невесело.
— Это устаревшая картинка, это было два-три года назад, сейчас совсем другие цифры. Сегодня многие хотят быть предпринимателями и инвесторами, в том числе заниматься технологиями. Это нарастает, это похоже на волну в океане. Но чтобы из этого что-нибудь вышло, нужны не только активные предприниматели, но ученые и инженеры. А они готовятся наукой и образованием. Если их нет, то сколько бы ни было денежных вливаний в «Сколково», ничего не произойдет. Нужна масса ученых, которые будут нарасхват у предпринимателей.
— В вашем пересказе история вашего бизнеса выглядит как увеселительная прогулка. Так ли это на самом деле? Как часто вам хочется все бросить и просто жить нормальной жизнью?
— Несколько раз у меня были очень большие трудности с бизнесом и я чувствовал себя чрезвычайно плохо. Но я ничего не собирался бросать. Меня поражают люди, которые сетуют: зачем такая работа, из-за которой жить некогда? Для меня работа — это и есть жизнь. Мы с одним моим знакомым еще в детстве сформулировали, что самое сложное в жизни — это полюбить несладкий чай. Заниматься по-настоящему можно только тем, что любишь. Поэтому чтобы чем-то всерьез заняться, надо это что-то любить.
— Некоторые люди, которые хорошо вас знают, говорят, что у вас много личин и вы умело ими пользуетесь. Александр Галицкий и вовсе сравнивает вас с Распутиным. Он прав?
— Вообще, когда Саша сравнивал меня с Распутиным, он имел в виду прическу… Есть такой философский вопрос — а существует ли вообще свободная воля? На этот счет бытует несколько теорий, и одна из них гласит, что все происходит случайно, а потому выбор — очень условная вещь. Люди думают, что движутся к какой-то цели, а их переезжает автомобиль, или они заболевают раком, или банально попадают себе в лицо петардой.
Мир устроен таким образом, что все мы находимся в пространстве знаний, живем в нем. Есть очевидные знания, например у вас есть телефон, вы пишете на бумаге. Есть знания менее очевидные. Но главное, что общий объем знаний постоянно увеличивается. И чем больше вы знаете, тем сильнее у вас соблазн почувствовать себя кем-то значительным. В итоге вас даже могут назвать Распутиным.
На деле объем знаний, которыми мы располагаем, всегда конечен; тогда как знаний, которые нам недоступны, бесчисленное множество. Поэтому все мы постоянно находимся в начале бесконечности.
— То есть знания не столько что-то проясняют, сколько порождают иллюзии?
— Знания постоянно эволюционируют. И люди всегда живут на границе того, что знают и чего не знают. То, что с ними происходит, в значительной степени определяется вещами и процессами, о которых они не имеют понятия просто потому, что таких вещей и процессов гораздо больше.
— С таким взглядом на жизнь обычно впадают в депрессию. А вы ставите себе цели и энергично их достигаете. Что вами движет?
— Я в депрессию не впадаю. В депрессию впадаешь, когда думаешь, что знаешь все.
— И хочешь все контролировать?
— Не столько контролировать, сколько понимать. Это желание отличает человека от животного. Человек хочет быть близким к Богу, к бесконечности, к которой все равно нельзя быть достаточно близким. Но движение в эту сторону заставляет нас идти вперед. Я бы даже сказал, что расширение мира знаний — скорее оптимистичная вещь. Это значит, что множество проблем могут быть рано или поздно решены, пускай сейчас нам и недостает для этого знаний.
— Значит ли это, что бизнес для вас — прежде всего инструмент познания?
— Скорее, участия в жизни. Действительность можно условно поделить на три части. Первая — это неживой мир, которым занимается физика; я упустил время, чтобы заниматься им, хотя когда-то хотел. Вторая часть — мир живых существ, который исследуют медицина, биология и т. д., все эти желудки-мозги. Этим мне заниматься тоже поздно. Наконец, третий мир — это мир людей: общество и в том числе бизнес. Он, конечно же, пересекается с первыми двумя, и до недавнего времени он мне казался интересным, хотя сейчас я в этом не уверен. Люди — странные создания, и потом, их просто очень мало. Чтобы знание имело вес, нужно, чтобы у него было достаточное число носителей. Например, в живом мире существует огромное количество ДНК, это отдельный мир, возникший очень давно, и в нем много закономерностей. Неживые частицы существуют почти 14 миллиардов лет. А люди существуют недавно, и закономерностей у них мало. Про человека просто нечего узнавать. Понятно, что люди что-то делают. Вот вы книгу зачем пишете? Ведь в результате получится просто больше знаний: например, о том, как устроено управление США или Россией. Устроено как-то по-дурацки. Ничего особенно интересного в этом нет.
— А что вам интересно теперь?
— Мне интересен мир неживых вещей, технологий. Они ближе к физике, чем к миру людей.
— Вы в Бога верите?
— Я верю, что существует некое абсолютное знание и что человек может постоянно к нему приближаться, именно поэтому для меня сверхценна человеческая жизнь. При достаточных знаниях можно решить любые проблемы, и в частности поэтому знания — это хорошо.
— А зачем во всей этой системе, которую вы нарисовали, нужно много зарабатывать? В чем принципиальная разница между человеком, который сидит на горе и познает истину, и человеком, который зарабатывает миллионы? Зачем нужны эти миллионы?
— Объективные знания должны участвовать в мире, они должны влиять на мир. Одним из средств коммуникации являются деньги. Деньги — это такой билетик, чтобы создавать новые знания.
— Что такое, по-вашему, «много денег»?
— Много денег для компании означает, что она прибыльна, у нее большая капитализация и она может позволить себе нанимать любых специалистов и покупать других игроков рынка. Если у вас много денег, то вы можете основать новый университет. Например, хороший университет стоит приблизительно миллиард долларов; неплохой обойдется как минимум в триста миллионов. Это я хотел бы сделать — как Карнеги — Меллон, например. Поддержка науки и образования — это, пожалуй, единственная область благотворительности, в пользу которой я верю.
— В СМИ я читал, что вы поставили себе цель дорасти до миллиарда.
— Это не так. Я сказал, что пока компания IT-отрасли не доросла до миллиарда, она является стартапом. Больше миллиарда — это уже состоявшийся бизнес. И гордиться какими-то достижениями, пока вы не достигли этого уровня, смешно. Примерно как кичиться тем, что ты стал чемпионом по борьбе в Курской области. Так или иначе дорасти до миллиарда долларов оборота — хорошо, и мы пытаемся довести Acronis и Parallels до этого уровня.
Часть 7
Яндекс. Новости
• «Яндекс» собрался на NASDAQ. Эксперты прогнозируют оценку в четыре-пять миллиардов долларов.
• Источник в правительстве: власти обеспокоены тем, в чьих руках окажется национальный поисковик.
• Поиск, который слишком долго гулял сам по себе. Государство приравняло «Яндекс» к Газпрому.
• Вынь да положь. Аркадию Воложу указали, кому и почем продать свою компанию.
• Эксперты: за атакой на главный поисковик России стоит Юрий Мильнер, представляющий интересы Алишера Усманова, представляющего интересы Кремля.
• Потенциальные владельцы «Яндекса» против продолжения практики раздачи опционов.
• Елена Ивашенцева: «Замена команды Воложа на любую другую приведет к гибели компании».
• Компромисс не состоялся. Вариант перестройки «Яндекса» по образу китайского Baidu отринут топ-менеджментом компании.
• Успех безнадежного дела. Аркадий Волож нашел выход из безвыходной ситуации.
• Сбербанк получил «золотую акцию», позволяющую блокировать любую сделку, в результате которой более 25 процентов акций «Яндекса» оказываются в одних руках.
• «Яндекс» закрывает рейтинг блогов: востребованный сервис превратился в инструмент манипуляций.
• Интернет-пользователи требуют вернуть им «прожектор блогосферы».
• Белорусский фронт и поднятая целина. Российский поисковик активно осваивает постсоветское пространство.
Яндекс. Время: 2008–2009
Что найдется в Воложе, чего не найдется в «Яндексе»?
На этот вопрос Аркадий ответил дважды, причем ответы получились разные. Первый раз ему этот вопрос задал «Русский журнал» в июне 2001 года:
— Я гораздо лучше отвечаю на запросы, — ответил Волож. — Жаль только, производительность у меня маленькая.
Второй раз тот же вопрос прозвучал два года спустя в интервью порталу potrebitel.ru:
— Как бы вы ответили на него сегодня? — спросил журналист.
— Забыл! — рассмеялся Волож. — Забыл, как отвечал, а то бы точно так же ответил… — Потом задумался и сказал: — В «Яндексе» есть стабильность.
— То есть вы не считаете себя стабильным директором? — уточнил репортер.
— Я не считаю себя стабильным человеком.
Десять лет спустя я решил уточнить, что имел в виду Аркадий, когда говорил о собственной нестабильности.
— Это все поэзия… — поморщился Волож.
— В смысле? В нашем разговоре вы уже не первый раз обзываете «поэзией» собственные ответы, которые давали на вопросы журналистов 3–5–7 лет назад.
— Ну, в тот момент мне показалось так, и я ответил так. В другой раз показалось иначе — ответил иначе. Если вопрос непринципиальный, как еще на него отвечать?
— Кажется, я понял. «Поэзия» — это ответ под настроение.
— Да, это ответ под настроение на вопрос под настроение.
Тем не менее в этой главе речь пойдет о тех временах, когда в «Яндексе» стабильности как раз очень не хватало.
Кто такой Вася Пупкин?
В конце 2008 года «Яндекс» собирался выходить на IPO. Потом эти планы придется отложить на три года из-за мирового экономического кризиса. Но весь тот год российские СМИ писали о том, что компания рассчитывает получить капитализацию в 3–5 млрд долларов. И тут произошло то самое «однажды в России», которое уже давно должно было произойти.
— Сначала через газеты, а потом и в частных беседах нам дали понять, что компания у нас хорошая, но акционеры неправильные. Дескать, такая серьезная и стратегически важная компания должна принадлежать другим, — рассказывает член совета директоров «Яндекса» Елена Ивашенцева. — Для меня лично это был очень сильный негатив — появилось ощущение, что это уже все, что просто пора уезжать из страны. Ведь вот он, пример, когда люди создали огромную компанию с нуля, исключительно своими мозгами, и вместо того чтобы пропагандировать этот пример, государство на него покушается.
Судя по всему, Леонид Богуславский из ru-Net Holdings отреагировал на ситуацию более спокойно. Или просто много времени прошло, и теперь он не склонен драматизировать произошедшее.
— Вокруг этой истории много слухов, но реальность выглядит следующим образом. У власти не было агрессивных намерений. Речь шла не о том, чтобы подмять под себя «Яндекс». Просто государство — это ведь не абстрактное понятие, это всегда какой-то конкретный чиновник Вася Пупкин, которому вхожий к нему бизнесмен, имеющий интерес получить долю в отличной компании, объяснил, что «Яндекс» — это фактор, от которого может зависеть стабильность в стране. А там «непонятные нам инвесторы-акционеры». Так оно и было. Чисто экономический, бизнес-интерес запустил всю эту историю. В то же время я хорошо представляю, как американское правительство поступило бы в аналогичной ситуации с тем же Google, если бы его контролировали иностранные акционеры. Скорее всего, власти США восприняли бы это как проблему. Но, в отличие от нашей истории, там это был бы действительно государственный интерес. А у нас кругом бизнес. И бизнесмены, у которых есть возможность реализовывать свои интересы с использованием административного ресурса.
— Я думаю, что это была комбинация из политики и экономики, — резюмирует Волож. — С одной стороны, «Яндекс» — это хороший бизнес, который много кто хочет иметь. С другой — у государства действительно назрела озабоченность: что это такое выросло у нас тут под боком и кто эти люди, можно ли им доверять? А рядом кто-нибудь стоит и шепчет: им доверять нельзя, доверяйте нам, мы правильные, мы хорошие, а за то, что нам можно доверять, помогите нам купить этот бизнес. Обычная такая комбинация.
Очень скоро в прессе появились сообщения, что за так называемым «наездом» на «Яндекс» стоит все тот же Юрий Мильнер, который все эти годы не оставлял надежд приобрести российский поисковик номер один. Мильнер поставил себе задачу собрать в своем фонде Digital Sky Technologies (DST) активы самых крупных и важных интернет-компаний России. Весь Рунет в одной корзине — хороший имидж для структуры, которая собирается выходить на IPO. Для такой стратегии Мильнеру был жизненно необходим контрольный пакет «Яндекса», и он добивался его с маниакальным упорством — на этот раз уже на деньги Алишера Усманова, который с тех пор успел стать главным акционером DST.
Кто такой Алишер Усманов?
Усманов Алишер Бурханович — крупнейший и очень влиятельный российский предприниматель. В 2014 году журнал Forbes оценил его состояние в 18,6 млрд долларов, поставив на первую строчку в списке богатейших людей России и на 40-ю — в мировом списке миллиардеров.
Усманов родился в 1953 году в городе Чуст Узбекской ССР в семье прокурора города Ташкента. В детстве увлекался фехтованием. Окончил МГИМО, работал научным сотрудником Академии наук СССР, параллельно рос по комсомольской линии.
Первым бизнесом Усманова в России стал цех по производству полиэтиленовых пакетов. В отличие от многих других историй успеха того времени в биографии Алишера Усманова нет какого-то одного, главного, судьбоносного счастливого случая. Его успех даже можно назвать честным и заслуженным — он шел к нему медленно, но верно, понемногу извлекая пользу изо всего, к чему прикасался, исповедуя народную мудрость про курочку, которая клюет по зернышку. На сегодняшний день в руках Алишера Усманова портфель очень разнообразных активов, в котором доминируют металлургия, телеком и интернет.
Многие эксперты считают, что рецептом успеха Усманова стало умение встраиваться в чужие интересы. Богатство самого богатого человека России росло по мере того, как он менял одних «полезных людей» на других — еще более полезных. На тот момент, когда Мильнер заинтересовался «Яндексом», Алишер Усманов достиг на этой лестнице самой высокой ступени — он был одним из тех бизнесменов, кто помогал верховной власти России проводить свои интересы.
Есть ли жизнь после «Яндекса»?
Суть предложения, от которого нельзя было отказаться, заключалась в следующем: вы очень важная для страны компания, и мы боимся, что вы можете оказаться в недружественных руках. А у нас вот есть понятный нам инвестор, он проводит в Рунете нужную нам политику. Сейчас вашей компанией владеют люди, которые нам не очень понятны. Так что возьмите, пожалуйста, понятного нам инвестора, а то хуже будет.
— Разумеется, речь шла не о рейдерстве, — продолжает Леонид Богуславский. — Предложение было рыночным — более того, деньги, которые давали за этот бизнес, намного превышали его реальную стоимость. Но эти люди не понимали одной простой вещи, которая заключалась в следующем: «Яндекс» — это та компания, которая выросла и продолжает расти исключительно благодаря внутренней культуре взаимоотношений. Это не тот случай, когда сегодня можно порулить так, а завтра по-другому. Если эту среду уничтожить, этот бизнес просто умрет, и проиграют все.
— «Яндекс» — очень хрупкая компания, — продолжает мысль Митя Иванов. — «Яндекс» состоит из людей. И если государству нужен «Яндекс» такой, какой он есть — развивающийся и приносящий все большую пользу гражданам страны, то нужно понимать, что радикально менять этот организм — значит его разрушить.
— Мы прекрасно понимали, что если придет олигарх и начнет управлять командой Воложа, то история «Яндекса» закончится, — соглашается Елена Ивашенцева и добавляет решающий аргумент: — А если история «Яндекса» закончится, то в России начнется история Google. А это прямо противоречит той задаче, которую ставили перед собой власти, предлагая нам продать компанию «дружественному инвестору».
Сомнений в том, что «дружественный инвестор» внесет разлад и будет пытаться рулить компанией совсем в других культурных традициях, не осталось после первой же встречи. На ней, в частности, потенциальные владельцы озвучили некоторые разногласия с действующей манерой управления «Яндексом». Предлагая хорошую цену за пакет акций, они сразу выдвинули ряд условий.
— Например, нам дали понять, что придется поставить заслон на выдачу новых опционов, — рассказывает Елена Ивашенцева. — Они так и сказали: «Зачем вы людям опционы даете? Не надо людям опционы давать. Они ведь и так зарплату получают».
Что такое опционы?
Опцион — одна из форм стимулирования роста компании за счет наделения ее ключевых управленцев теми или иными правами собственности. Никакая зарплата, никакая корпоративная культура не способна заменить собой ощущение, что ты работаешь не только на дядю, но и на себя самого. Как правило, опционы представляют собой договор между сотрудником и компанией на покупку им акций в будущем по фиксированной цене, актуальной на данный момент. Таким образом, человек заинтересован не менять место работы, а вкладывать усилия теперь уже в общий бизнес, чтобы компания росла, а вместе с ней росла и разница между сегодняшней и будущей стоимостью акций. Но кроме чисто прагматического стимула политика выдачи опционов еще и резко улучшает климат в коллективе.
— Люди очень ценят, что теперь все совсем по-честному, что с ними делятся большим успехом, это очень важно для бизнеса, в котором человеческий фактор является ключевым, — считает Елена Ивашенцева.
— Кстати, даже после успешного выхода на NASDAQ мало кто из наших стал продавать свои акции, все патриоты, блин, — отмечал спустя год после IPO Илья Сегалович. — Ну, разве что по чуть-чуть — чтобы квартиру купить, машину. Мы сейчас снова будем опционы раздавать. Заинтересовываем людей, хотим, чтобы у них было ощущение причастности. Вступил в клуб, работаю, держу эту компанию.
Конечно, с точки зрения банального «ты мне — я тебе» опционы — это глупо и несправедливо. С какой стати делиться собственностью с человеком, который и так должен верой и правдой тебе служить, — ты ж ему деньги платишь. Если следовать логике такого рабовладельческого менеджмента, 120 долларовых миллионеров, которые появились в результате выхода «Яндекса» на IPO, — это прямой убыток компании. Но вот вопрос: а приходит ли вообще настоящий успех к тому, кто не умеет им делиться?
— Хотите, расскажу, как я понял, что Волож знает о моем существовании? — спрашивает Анатолий Орлов, зам. руководителя направления «Поиск». — Я тогда еще не был руководителем, сидел, работал, регулярно встречал Аркадия в коридоре, но не был уверен, что он в курсе, кто я такой. И вот однажды звонит телефон, на дисплее отображается имя финансового директора, но в трубке голос Воложа, он говорит: «Зайди в кабинет финансистов». Я захожу. Волож смотрит на меня: «Вот тебе бумажка, распишись». В ответ на мой непонимающий взгляд он прочитал краткую лекцию о том, что такое опцион и зачем он нужен. Так я узнал, что гендиректор как минимум знает о моем существовании.
Почему не надо лезть на баррикады?
Деталь про опционы важна еще и потому, что проблема с Кремлем в конце концов была решена примерно в той же манере: «Яндексу» удалось вовлечь государство в позитивный диалог, заинтересовать «партнера» в собственном развитии. Руководство компании не стало бить в набат, лезть на баррикады и взывать к мировому сообществу. «Яндекс» изначально отнесся к национальным интересам с уважением и пониманием.
— А если бы вы тогда выбрали героическую оборону? Если бы уперлись рогом и сказали бы: нет, и все, но пасаран, не мешайте работать! Ну, не стали бы они вас громить, в конце концов, это же не в их интересах! — спрашиваю Аркадия.
— Во-первых, кто знает. А во-вторых, мы люди разумные. Мы понимали, что доросли до тех масштабов, когда нужно считаться с национальными интересами. Мы же действительно когда-то вели переговоры с Google и Yahoo!. Мы действительно собирались в том году выходить на NASDAQ. В любой стране мира есть комитет по иностранным инвестициям, который следит за тем, чтобы крупнейшие инфраструктурные компании не оказались в недружественных руках. В любом государстве есть люди, которые отвечают за периметр, и нам их логика была понятна.
Задача вырисовывалась простая и в то же время сложная. Все, что нужно было сделать команде «Яндекса», — это донести до правильных ушей свою позицию: мы не рупор пропаганды и не собираемся им становиться. Мы вообще не медиа, мы никто, мы посредники, комок алгоритмов, которые помогают людям находить ответы на вопросы и решать их повседневные задачи, все стерильно. Даже новости мы не сами даем, они попадают в топ автоматически, из разных СМИ. Но сложность заключалась в том, чтобы эти простые истины нашли благодарного слушателя. Воложу и его коллегам срочно нужно было найти людей, которые обладают достаточным уровнем доверия в кремлевских кабинетах и в то же время понимают всю специфику IT-бизнеса в целом и поиска в частности.
— Но оказалось, что даже в высоких кабинетах сидят разные чиновники, и среди них есть хоть и непростые, но творческие люди, которым можно все это объяснить, — говорит Елена Ивашенцева. — Лично для меня это было приятным открытием.
Ах, где найти кого-то?
В качестве такого «непростого и творческого человека» выступил Александр Волошин — на тот момент уже бывший руководитель Администрации Президента РФ, который тем не менее сохранил влияние в кремлевских кабинетах и не раз выступал посредником между властью и бизнесом. Ему удалось донести до ключевых людей позицию «Яндекса» и убедить их в адекватности его руководителей. Оставалось вступить в конструктивный диалог и найти формулу учета интересов обеих сторон.
— Мы спросили: «А что нужно-то вам?» — воспроизводит примерную нить разговора Аркадий Волож. — Они отвечают: ну, понимаете, этот ресурс можно использовать как медиа. Мы-то вас теперь знаем, вы этого делать не будете. А если вас кто-нибудь купит, какой-нибудь Мёрдок или еще кто-нибудь? Ведь по закону вас кто угодно может купить.
Контуры задачи стали проясняться. Она состояла в том, чтобы предоставить правительству такую степень контроля над «Яндексом», которая позволяла бы ему вмешиваться только в случае неприемлемой для национальных интересов смены собственника. Но этот инструмент не должен был давать «государевым людям» права на текущее управление компанией. Обычная задачка по программированию, не такая уж и сложная. И главной подсказкой оказался тот факт, что если отбросить эмоции, интересы «Яндекса» и России в этом уравнении абсолютно совпадали: команде поисковика в долгосрочной перспективе тоже совершенно не нужна была консолидация собственности в одних руках. Аркадий Волож и до того, и после не раз заявлял, что залогом успешного развития компании стал как раз сбалансированный состав акционеров, когда никто не владеет контрольным пакетом акций и монополией на принятие решений. При таком раскладе все вынуждены слушать друг друга — это ли не лучшая страховка от ошибок?
— Мы понимали, что уже стоим миллиарды и желающих сесть на эти миллиарды в скором времени будет предостаточно и в России, и за ее пределами, — говорит Волож. — Как от этого защищаться, непонятно. Единственный партнер, который способен нам в этом помочь, — государство. А раз так — осталось найти лишь механизм взаимодействия.
— Сначала мы стали анализировать мировой опыт и попробовали найти готовое решение, — рассказывает Елена Ивашенцева. — Остановились на китайском варианте. Ведь в Китае тоже есть собственный доминирующий поисковик Baidu. Это частный бизнес, который тем не менее находится под бдительным контролем государства, и это не мешает Baidu быть третьим поисковиком в мире.
Кто такой Baidu?
Baidu.com — самый популярный поисковик в Китае и восьмой по посещаемости сайт на планете. По данным агентства comScore, Baidu ежемесячно обрабатывает около 15 млрд поисковых запросов (для сравнения: «Яндекс» — свыше 6,3 млрд). Название поисковика дословно переводится как «сто раз», а по смыслу означает нечто вроде «очень большое число». Оно заимствовано из стихотворной поэмы времен династии Сун, в которой рассказывается о том, как мужчина ищет свою возлюбленную в огромной праздничной толпе. Впрочем, это не мешает критикам шутить о том, что и здесь Китай остался верен себе, скалькировав свой поисковый бренд у американского Google (гугол, как уже говорилось выше, — это десять в сотой степени).
Компания была основана в 2000 году — намного позже мировых лидеров веб-поиска, — однако она буквально ворвалась в первую десятку самых посещаемых сайтов мира. Секрет успеха прост — огромное население Китая и, как следствие, стремительный рост интернет-пользователей. Baidu была основана двумя друзьями-стартаперами Робином Ли и Эриком Сю, когда им удалось привлечь 1,2 млн долларов от американских венчурных компаний. Но лицом компании и культовой фигурой для всех китайских хипстеров стал именно Робин Ли. Его история успеха вдохновляет миллионы соотечественников по всему миру.
Почему Робин Ли вернулся на родину?
Робин родился в 1968 году в семье рабочих в небольшом городке Янькване. Отличная учеба в школе открыла ему двери в Пекинский университет, а затем и в магистратуру Университета штата Нью-Йорк в Буффало. Работал в Dow Jones и Infoseek — одной из первых поисковых компаний. В 1999 году получил от китайских властей приглашение приехать в Пекин на торжества в честь 50-летия КНР. Увидев огромные перспективы на родине, которая стремительно вступала в эру интернета, Ли решил рискнуть и заняться бизнесом в Китае.
Сегодня Робин Ли — самый богатый человек в Поднебесной, а его компания контролирует 63 процента национального рынка интернет-поиска. Но история успеха китайского поисковика в корне отличается от истории успеха «Яндекса». Baidu развивался в условиях минимальной конкуренции. Государство сначала активно создавало препятствия для развития Google на своей территории, а затем и вовсе блокировало доступ к американскому поисковику. Вообще китайские власти очень жестко контролируют национальное интернет-пространство. В стране существует система лицензирования на вещание в интернете. Фактически Baidu представляет собой две компании — медийную и технологическую. Одна владеет лицензией, которая может быть в любой момент отозвана. Другая занимается собственно поисковым бизнесом. Подобную схему инвесторы «Яндекса» поначалу и хотели взять за основу в переговорах с государством.
Откуда приходит озарение?
Но менеджмент компании выступил резко против «китайского пути». Команда «Яндекса» во главе с Воложем считала неприемлемым дробление компании на медийную и технологическую.
— Предложение разделить компанию было нами отклонено, это было слишком рискованно, — воспроизводит логику того отказа Митя Иванов. — Компания могла не перенести подобной операции.
— Они считали, что разделение «Яндекса» очень существенно повлияет на атмосферу в команде, — вспоминает Ивашенцева. — Честно говоря, я этот отказ переживала драматично, у нас были серьезные разногласия. В какой-то момент ребята просто сказали: все, если нет других вариантов, то мы просто не будем ничего предпринимать и посмотрим, что случится. Но тут произошло озарение, которое помогло решить все проблемы.
— Во время очередного раунда переговоров мы спросили чиновников: о’кей, вас устроит такой вариант, при котором на консолидацию больше 25 процентов акций в одних руках требуется разрешение государства? Нам отвечают: годится. Отлично, нас это тоже устраивает. И дальше мы уже просто механику придумывали, — подытоживает Волож.
Механика получилась следующая. «Яндекс» выпускает приоритетную акцию — «золотую», «бриллиантовую», «платиновую», назвать можно как угодно. Ключевым правом держателя этой акции является возможность наложить вето на любую сделку, в результате которой свыше 25 процентов акций концентрируется в руках одного человека или связанной между собой группы лиц. При этом «золотая акция» не дает права на место в совете директоров и участие в принятии решений, влияющих на деятельность компании. А ее передача не может быть осуществлена без согласия совета директоров «Яндекса». Таким образом, механизм приоритетной акции позволит предотвратить доминирование какой-либо группы инвесторов и в то же время не разрушит корпоративную культуру компании. Держателем этой акции станет ОАО «Сбербанк России», который приобретет ее по номинальной стоимости — 1 евро.
При чем тут Сбербанк?
А ни при чем. В этом и смысл. «Яндексу» в качестве гаранта нужна была структура достаточно мощная и стабильная для того, чтобы не стать объектом авантюр, и в то же время — совсем из другого бизнеса, чтобы у нее не было соблазнов воспользоваться ситуацией в свою пользу.
— Мы сначала думали, что держателем акции может стать Госимущество, — говорит Волож. — Но оказалось, что Госимущество не владеет акциями и активами — оно ими только управляет. Тогда возникла идея со Сбербанком.
— Мы выбирали держателя «золотой акции» по трем параметрам: государственный, публичный и не имеющий прямых интересов в интернете и медиа, — такое заявление для прессы сделала Елена Ивашенцева в те дни. — «Сбербанк России» наиболее полно соответствует данным критериям. Не меньшую роль в выборе держателя приоритетной акции сыграло и то, что Сбербанк является одним из лидеров в области корпоративного управления и имеет высокопрофессиональную и авторитетную команду под руководством Германа Грефа.
— Самому Сбербанку все это было даром не нужно, — призналась Елена спустя пять лет. — Им порекомендовали активно поучаствовать, и они согласились. Но при этом у нас было ощущение, что люди в этой структуре интересуются нашими долгосрочными интересами, понимают, что мы оказались заложниками конкурентной борьбы, и искренне желают помочь.
При чем тут Маргарет Тэтчер?
Озарение произошло в лучших корпоративных традициях компании, где-то между головами — на этот раз Аркадия Воложа и Елены Ивашенцевой. И, как это часто бывает, они в этот раз снова изобрели велосипед.
— Я уже потом прочитал в «Википедии», что «золотая акция» — очень распространенный механизм государственного контроля, — говорит Волож. — Ее впервые придумала и применила премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, когда проводила кампанию по приватизации угольной промышленности. Она оставляла золотую акцию за государством, чтобы не допустить закрытия шахт, потери рабочих мест и социального взрыва. Потом, в 80-е годы, этот опыт переняли в Европе. «Золотая акция» есть на Porshe, Volkswagen и многих других крупных предприятиях, представляющих стратегический интерес для государства.
Но у счастливого завершения этого триллера остался горький привкус, который еще не раз давал о себе знать. В России нарастала протестная активность, крепли антиправительственные настроения, многие вещи стали рассматриваться через призму революционной целесообразности. У «Яндекса» на протяжении всей его истории случались разные проблемы и вызовы, но еще ни разу его команде не приходилось защищать свою репутацию и доказывать общественности, что «Яндекс» — не верблюд. Первый раз это случилось в ноябре 2009 года. И в какой-то мере те события стали эхом истории с «золотой акцией», которая была выпущена всего двумя месяцами ранее.
Против кого дружить будем?
«Уважаемая компания „Яндекс“!
Я, Максим Свириденков, писатель и независимый журналист, обращаюсь к вам от лица блогеров, которые поддержат эту запись, перепечатав ее, разместив у себя ссылку или оставив в ней соответствующие комментарии.
Своим недавним постом в вашем корпоративном блоге вы заставили почувствовать всех нас, простых граждан РФ, СНГ и других русскоязычных пользователей, ведущих сетевые дневники, что мы НИКТО и звать нас НИКАК».
Это начало открытого письма протеста против закрытия рейтинга популярных записей (так называемого «Топ Яндекса»). Событие было очень громким, Рунет кипел страстями около месяца, и повод для возмущения был вполне весомый. Хотя аудитория этого рейтинга по сравнению с другими сервисами «Яндекса» была ничтожно маленькой — около 10 000 пользователей в день.
Во второй половине нулевых годов российские власти выстраивали политическую систему страны методом «закручивания гаек». Телевидение возвращалось в брежневскую эпоху, все основные медиаресурсы концентрировались в руках государства, многие важные события просто замалчивались. Только развитие блогосферы и социальных сетей привносило в медиасреду достаточный элемент прозрачности. Бороться сначала с тысячами, потом с десятками и сотнями тысяч, а затем и с миллионами блогеров государство было не в состоянии, и поэтому вскоре ему пришлось пересмотреть свою политику в области СМИ. Замалчивание потеряло всякий смысл, поскольку благодаря блогосфере все и так всё знали. Пришлось брать на вооружение более сложные механизмы контроля, осваивать методы soft power.
Но тогда, в 2009-м, битва за новую медиареальность была в самом разгаре. И именно рейтинг блогов «Яндекса» сыграл огромную роль в появлении на свет нового выражения — «взорвать интернет». Этот сервис действительно был очень популярен в разных политических кругах и вообще в русскоязычной блогосфере. Топ стал эффективным инструментом гражданского общества и раздражал многих чиновников на разных уровнях власти. Вывести ту или иную новость в «Топ Яндекса» фактически означало огласку по всему Рунету, привлечение внимания телевидения, реакцию высокопоставленных чиновников России и даже мирового сообщества. Именно благодаря этому сервису сотни важнейших новостей смогли пробить информационную блокаду. И, конечно, закрытие «Топа Яндекса», да еще незадолго до парламентских и президентских выборов, многими политично мыслящими людьми было воспринято как выстрел в спину.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что открытое письмо Максима Свириденкова получило широкую поддержку интернет-пользователей. Заканчивалось оно ультиматумом:
«Мы настаиваем, чтобы компания „Яндекс“ отменила свое решение о закрытии Рейтинга популярных записей. Он должен существовать именно в том виде, в котором мы его имеем сейчас. Записи, попадающие в него, должны отбираться исключительно автоматически и без какой бы то ни было цензуры. В противном случае мы будем считать, что компания „Яндекс“ продалась или просто трусливо прогнулась под тех, кто боится Свободы Слова в России. <…> Нам останется только писать открытые письма в компанию Google с просьбами создать Рейтинг популярных записей, аналогичный тому, который сейчас собирается загубить „Яндекс“.
С пока еще уважением, Максим Свириденков и блогеры русскоязычного интернета».
Что за шум, а драки нет?
«Пост в корпоративном блоге», который упомянул в своем письме Максим Свириденков, был подписан менеджером поиска по блогам. Позиция компании в нем была разъяснена с математической дотошностью.
«Мы увидели, что сервис, который изначально создавался как зеркало, отражение блогосферы, стал усилителем, медиаинструментом… для „выведения в топ“ и дальнейшего распространения нужной темы в СМИ. Таким инструментом стали пользоваться все кому не лень — от распространителей ссылок „помогите собрать деньги“ до радикалов всех мастей… Привычку просматривать страницу рейтинга приобрели журналисты, выведение в топ стало платной услугой, и вот уже власти предержащие смотрят на рейтинг записей как на „глас народа“.
Превращение рейтинга записей в специализированную медийную площадку не позволяет нам развивать далее этот сервис в составе портала „Яндекс“… Поэтому мы приняли решение прекратить поддержку сервиса и одновременно предоставить всем желающим техническую возможность сделать свои рейтинги популярных записей, <…> сегодня мы открываем API (программный интерфейс) поиска по блогам, который позволяет владельцу любого сайта создать свой рейтинг популярных записей».
Конец цитаты.
Как уйти с чужого праздника?
Поиск по блогам «Яндекса», как и многие другие сервисы, появился благодаря очередной строчке в «списке Сегаловича». Это был 2004 год, и блоги в то время были основной формой выражения мнения в интернете. Facebook, «ВКонтакте» и других социальных медиа еще не было. Сервис, помогающий искать по всему массиву мнений, был действительно востребован, а появившийся позже рейтинг поначалу объективно отражал то, что обсуждают в русской блогосфере.
— А потом пришла эпоха соцсетей, блоги перестали быть главной площадкой, где люди обмениваются мнениями. А значит, рейтинг записей в блогах перестал быть релевантным, — считает Митя Иванов. — Одновременно этим сервисом научились манипулировать пиарщики и политтехнологи, вывод в «Топ Яндекса» стал отдельной платной услугой. В результате сервис стал чем угодно, только не зеркалом общественного мнения. Скорее его можно было назвать «Топ бюджетов на продвижение в интернете тех или иных тем». И тогда мы задались вопросом: с какой стати мы предоставляем площадку для какого-то чужого праздника? Получилось, что мы не могли гарантировать пользователям качественный сервис из-за проплаченных тем. Во многих других сервисах, где есть массовая аудитория, мы успешно противостоим накруткам и спаму статистическими методами. А в рейтинге записей блогов аудитория была маленькая, статистические методы работали плохо. В итоге получался плохой сервис для пользователей. Не придумав, как сделать его хорошим, мы решили прекратить его поддержку.
— Закрытие рейтинга записей не было связано ни с каким давлением, это решение принято на основе базовых, конституционных вещей для компании, — утверждает Аркадий Волож. — Мы не СМИ, мы должны лишь прозрачно предоставлять доступ к информации, не искажая ее, у нас не может быть собственной позиции. Этот рейтинг можно было либо начать модерировать руками, либо закрыть. Мы выбрали последнее.
Может ли «Яндекс» «подавлять поиск»?
Разумеется, основная масса блогеров в такое объяснение не поверила. Призыв Максима Свириденкова назло «Яндексу» валить в Google (который, кстати, так и не создал аналог рейтингу блогов) еще долго бродил по Рунету и пугал людей. Российскому поисковику напомнили недавние «шашни с Кремлем», появились версии, что убийство рейтинга было одним из условий, который власти выдвинули в обмен на согласие принять схему с «золотой акцией». Целая армия добровольцев ринулась искать в «Яндексе» признаки «подавления поиска» и политически мотивированную выдачу на политически мотивированные запросы. И, так как конспирология не требует доказательств, признаки «подавления» добровольцы находили. Впрочем, на людей, которые действительно разбираются в том, как устроены поисковые системы, такие разоблачения не очень-то действовали. Ведущие эксперты по IT, даже такой оппозиционный, как Антон Носик, отнеслись к решению «Яндекса» закрыть рейтинг блогов спокойно. А вот как отвечает на вопрос «Можно ли манипулировать поиском?» бывший глава «Рамблер Интернет Холдинг» Денис Калинин.
— Нас в «Рамблере» тоже постоянно пытались обвинить в том, что мы какие-то документы перетаскиваем наверх или вниз. Но это отдельная, очень дорогая и трудоемкая задача. Естественным образом документы выходят согласно формуле релевантности. Вручную что-то отслеживать непросто, особенно если это что-то уже получило большую популярность и повторено в сотнях, тысячах отражений. Ради чего это все творить? Зачем?
— Нет, технически, конечно, осуществимо все, — считает Елена Колмановская. — Можно, например, посадить армию, которая будет руками что-то вычеркивать. Просто смысла в этом нет. Ну, а если кого-то все-таки терзают смутные сомнения, он всегда может в один клик получить ответ на свой запрос в других поисковиках. «Яндекс» — единственная в мире поисковая машина, которая в конце страницы выдачи дает ссылки на конкурентов: не нашли у нас — пожалуйста, вот вам Google, Mail, Bing. Это тоже, кстати, Илюша когда-то придумал: пусть лучше человек с нашей помощью найдет ответ на свой запрос у конкурента, чем он плюнет, закроет нас навсегда.
Когда наступит конец света?
На самом деле эта глава — не просто о том, как «Яндексу» удалось выкарабкаться еще из одной передряги. Это еще и начало очень серьезного разговора о контурах будущего. Недавние романтические стартапы, став крупнейшими мировыми IT-компаниями, неумолимо превращаются в железобетонную инфраструктуру нового мира. Каким будет этот мир? Уютно ли нам всем в нем станет жить? Ведь методами прикладного гуманизма можно построить не только счастливое будущее, но и очередной тоталитарный проект. Исторической науке такие примеры слишком хорошо известны.
Читать бесплатно другие книги:
