Что-то… (сборник) Чибряков Павел
Мало что может сравниться с тёплым летним вечером, когда солнце ещё не опустилось за горизонт, но уже скрылось за высотными домами. В эту пору особенно приятно смотреть на женщин и девушек, представляя, как они сейчас придут домой или, наоборот, в гости, обрадовав кого-то одним своим появлением. И кажется, что воздухом, не пронзаемым солнечными лучами, дышится легче.
Именно в такой вечер вышел Стас из хорошо кондиционированного, но всё-таки как-то спёртого пространства кинозала. Несколько раз глубоко вздохнув, он расправил невесть какие широкие плечи, и, не спеша, пошёл по малолюдной улице. Настроение у него было замечательное. Фильм ему понравился, хотя шёл он на него с некоторой опаской; так всегда относишься к экранизации какой-нибудь понравившейся книги. Но фильм был сделан здорово, и не оставлял никакого досадливого осадка. Небольшие отступления от оригинала не раздражали и не вызывали грубые нарекания в адрес режиссера – мол, как ты посмел так изнахратить первоисточник, рожа твоя наглая?! В общем, всё было классно.
Хотя спешить особо было некуда, Стас решил сократить путь и пройти по дворам; просто так, для разнообразия. В этой части города дворы были уютные, с большими деревьями, делавшими их тенистыми и какими-то спокойными. И наверно только законченные жлобы могли выкапывать в таких дворах погреба. И ведь копают, заразы! Шагая по кривым протоптанным дорожкам, Стас прислушивался к доносящимся из окон звукам, создающим фон ни какой-нибудь, а именно вечерней жизни.
Внезапно он увидел, что на балконе третьего этажа стоит красивая девушка с коротко стрижеными обесцвеченными волосами. Хвала тем, кто ставит на балконы щиты, которые на четверть короче самих балконов. Именно благодаря этому, и ещё, наверное, самой девушке, можно было видеть, что на ней надета, не считая ярко-белого белья, только коротенькая облегающая маечка, с яркой картинкой на груди. И какой груди, надо сказать! Стас был глубоко убеждён, что женские ножки не обязательно должны быть «от ушей», но очень желательно стройными и плотными. Именно такие ножки, да ещё и загорелые, выступали (или выпускались? ) из треугольника белой ткани. Стас остановился, откровенно любуясь прекрасным… всем, короче. Глядя на это всё, он получал, вы не поверите, чисто эстетическое удовольствие. Не верите? Ну и….
Заметив, что её с невероятно довольным видом разглядывает совсем незнакомый (и ещё сто лет его не знать! ) парень, она чуть снисходительно усмехнулась, затем подняла руку с выставленным указательным пальцем и «выстрелила» в него. Сделав вид, что она попала, Стас схватился за грудь и повалился на траву. Лучше бы он этого не делал.
Вы наверняка замечали, что в любом дворе найдётся местечко, где из земли торчит либо толстая проволока, либо кусок какой-нибудь арматуры. Проходящие мимо люди обязательно озабочено качают головами: ведь тут дети бегают; не дай бог…. Но почему-то никому из живущих рядом мужиков не приходит в голову взять примитивную лопату и выкопать это дело от греха подальше. Так нет же, не дождётесь. Вот и в этом дворе торчал свой штырь, заросший травой, на которую театрально рухнул Стас.
В череп вломилась острая боль. Мозг буквально растроился на три потока мыслей. Первый – осознание случившейся, и возможно непоправимой, беды. Второй – буйная паника, и мысленные вопли «Не может быть! Нет! Не хочу так!». И одновременно с этим, какая-то циничная часть мозга этак усмехалась: «Ну надо же. Сражён красотой девичьих ножек. Похоже, насмерть. Вот те зашибись!».
Последнее, что высветилось в затухающем сознании – плотно прижатые друг к другу ножки и пошловатая мыслишка: «Эти бы ляшечки, да…».
Очнулся он, само собой, в больнице, с первой мыслю «Приснится же такое, ё-моё!» Однако тут же он понял – ан нет, не приснилось. Потом, естественно, были бодрые слова врачей, всхлипные вздохи матери, риторические вопросы отца «Что тебя занесло в тот двор? И как тебя угораздило так упасть?». У Стаса хватило тяму не раскрывать истинную причину своего падения – за такое загнобят – не откопаешься. Избитое «Шёл. Упал. Очнулся – и вот…» не сошло бы даже за попытку пошутить.
Поэтому Стасом была бессовестно оклеветана некая бродячая собаченция, которая якобы внезапно набросилась на него с рычанием, и он…. Ну, понятно. Согласитесь, лучше выслушать распинания в адрес соответствующих служб, чем быть признанным за озабоченного придурка-эротомана. А ведь признали бы, на гуще не гадать.
Иногда его навещали друзья-приятели; изредка с ними приходили девушки. К сожалению, у Стаса не было «своей» девушки, которая прибегала бы в больницу, искренне озабоченная его состоянием. Это печалило.
У него, конечно, бывали девушки; но отношения с ними, почему-то, не заходили дальше «начального» уровня. У Стаса однажды даже возникла дурацкая мысль, что в своих отношениях с девушками он похож на «чайника», который пытается добраться до высшего уровня сложной компьютерной игры. Глупо, конечно, но похоже. Обычно, девушки грациозно ускользали от него к другим… «спецам» в этой «игре».
В трёхмесячном больничном периоде у Стаса было только одно светлое пятно. Нет, пятно – это грубовато. Скорее, солнечный зайчик. Именно так. Это была девчушка шести-семи лет, навещавшая с матерью пожилого соседа по палате. Наверное потому, что он был самый молодой в своей палате, она в несколько своих приходов разглядывала его с явным сочувствием. Это было довольно мило. А однажды она подошла к нему, и, чуть смущаясь, протянула ему что-то в ладошке.
«Вот. Я сделала эту „фенечку“ специально для вас».
Стас слегка удивился:
«Для меня? Но почему?».
Приблизившись почти вплотную, девочка сказала тихо и серьёзно:
«Понимаете, моя бабушка – вроде как колдунья. И все мои „фенечки“ она заговаривает на здоровье и удачу».
Стас хотел что-то сказать, но она спешно его перебила:
«Вы можете не верить в это. Просто носите, ладно?». – о Она смотрела на него с такой искренностью, что надо было быть последним жлобом, чтобы не принять такой подарок.
Стас протянул ей руку, и пока она тонкими пальчиками крепила «фенечку» на его запястье, он смотрел на её симпатичное серьёзное личико, в обрамлении чёрных густых волос, не часто встречающихся у детей. Когда она закончила, он решил её спросить.
«А тебя бабушка учит чему-нибудь такому?».
Девочка покачала головой:
«Пока нет. Она сказала, что когда я… ну… достаточно вырасту, она начнёт меня учить».
Стас чуть улыбнулся:
«А ты будешь доброй колдуньей?».
Девочка задумалась, потом пожала плечами.
«Не знаю, – честно призналась она. – Там видно будет».
Сражённый такой честностью, Стас рассмеялся:
«Надеюсь, в любом случае мы будем на одной стороне».
Девочка тоже улыбнулась:
«Да. Конечно».
В этом эпизоде с «фенечкой» было что-то такое тёплое, что Стас понял – он никогда не сможет снять эти разноцветные бисеринки с руки. Он и не подозревал, что не смог бы сделать это, даже если бы захотел. Даже с маленьким колдовством, знаете ли, не пошутишь свысока. Будьте уверены.
Ну а потом был, так называемый, реабилитационный период. Это когда почти постоянно болит голова, и ничего не можется делать. В институте пришлось взять академический отпуск «по состоянию здоровья», будь оно… ладно. Стас просто изнывал от вынужденного безделья. А вам бы понравилось ничего не делать всю долгую зимнюю пору? Понравилось бы? В таком случае, с прискорбием вынужден признать, вы – законченный придурок. Уж не обессудьте.
К весне Стас более менее оправился, и мог вовсю порадоваться весеннему «распусканию» женских прелестей. Да здравствуют мини-юбки! Ура! Несмотря на то, что именно этим прелестям он обязан дыркой в черепе, Стас отнюдь не потерял к ним интерес. Не настолько сильно он ушибся, надо полагать.
В общем, лето он встретил практически в полном здравии. О травме напоминали только нечастые головные боли, да внезапные приступы раздражительности, неприятно удивлявшие, в первую очередь, его самого. А в остальном, пре…. Но никакой «прекрасной», к сожалению, так и не было.
Губастенькая сокурсница Алла, с которой у Стаса вроде бы чего-то там наклёвывалось, скорее всего, не сочла простую травму головы достаточной причиной для долгого отсутствия внимания к ней. Вот если бы Стас, героически преодолевая головокружение и тошноту, названивал ей из больницы дважды, а лучше трижды в день, это было бы да. А так…. Ну вы понимаете.
Да и зачем ей больной на голову, когда здоровых раскрасавцев – только дай… в смысле – знать. Да. Стас это прекрасно осознавал, и старался особо не отягощаться печальными мыслями. Правда, получалось это у него с переменным неуспехом. Некоторые вещи невозможно выкинуть из головы, даже имея в ней дырку. Тоска по нежности – именно такая докучливая штука.
И почему практически любому мужику хочется, чтобы какая-нибудь симпатичная, но чужая стала ему родной и нежной исключительно для него? Выявить бы причину, и ампутировать к чёртовой матери. Жизнь бы, наверное, полегчала. Но может не стоит? Человеческой натуре не угодишь.
И вот опять на всё наступило лето. Снова лёгкие ткани мало что скрывали, радуя и дразня одновременно. Девушки опять надевали макси-мини-юбки, и одновременно досадовали друг дружке на «этих жлобов», якобы раздевающих их глазами. Что ж вы хотите, милые?! И красотой ножек блеснуть, и чтоб выше коленочек ни-ни?! Нереально, родные!
В общем, большей частью мужского населения овладела охота, которая, как известно, пуще неволи. И пусть девичье-женская гвардия не притворяется, что ей это досадливо неприятно. В это даже подростки не поверят. Ну а мы тем паче.
Стас довольно много гулял по городу, предпочитая затенённые стороны улиц, где не припекало солнце, и откуда было замечательно привольно разглядывать облитых ярким солнцем не менее ярких девушек. О боги, какое это счастье! Кто там усмехается? Позор евнухоидным моралистам! А про грех даже не заикайтесь. Руки прочь от несвятого, но блаженственного!
Конечно, всю эту визуальную усладу Стасу немного омрачало то, что все эти прелести оставались отчуждёнными ему. Обидно, досадно, но ладно. Будет и на его улице…
Не знаю, как там насчёт праздника, а вот чёрт-те что, и без всякого бантика, начало происходить на его улице в самый разгар тополиного распушения. Самое подлое в этом чёрт-те чём было то, что замечал это только Стас. И вполне логично, согласитесь, Стас решил, что он всё-таки серьёзно повредился мозгой, несмотря на все заверения врачей. Радости в этом осознании было, сами понимаете, с Гулькин шиш, а оптимизма – и того менее; хотя куда уж меньшей?
А вытворялось на улице, в натуре, сущее безобразие. По крайней мере, так виделось Стасу. А виделось ему, что время от времени по улице шныряют ублюдочного вида хмыри, стреляя друг в друга… из указательных пальцев. Ну прям как дети.
Можно было подумать, что они сбежали из дурдома, если бы эти типчики не могли преспокойно проходить сквозь стены, машины, и даже ничего не подозревавших людей. Короче, по всем признакам – это были призраки. Зацените стишок! Но, несмотря на всю их призрачность, после их «пальцевых выстрелов» на асфальт падали настоящие стреляные гильзы. А застреленные таким макаром призраки мгновенно растворялись в воздухе, успев, однако, продемонстрировать омерзительный процесс разложения. Тошнилово полное.
И всё это шизоидное безобразия Стас наблюдал практически каждый до одури душный день. А такими были все дни. Лето выдалось крайне засушливое. Стас решил игнорировать эти видения; по крайней мере, попытался. Но поди, проигнорируй, когда всякая призрачная тварь норовит вылезти из-под земли пред ваши светлы очи, и выкинуть чего-нибудь препаскудное. Не захочешь – заметишь.
Со временем, Стас поневоле заметил различие между этими «вольными стрелками». Получалось – типы с крючковатыми носами и здоровыми подбородками «охотились» на субтильного вида уродцев, с выпученными глазёнками. Естественно, не за какую сторону Стас «болеть» не собирался. Пропади они обе пропадом.
Неизвестно точно, кто там «располагает», но делает он это хреновей некуда. Иначе как объяснить то, что Стас всё-таки был втянут в разборку между призраками. Можно сказать – влип по самое «не балуй».
Стас шёл домой, предвкушая, что залезет под прохладный душ, и не вылезет до самого ужина, когда к нему под ноги грохнулся подраненный призрак и жалобно проскулил:
«Ох. Помоги, мил человек. О милосердии молю».
Это было до того дико, что Стас даже не смог удивиться. Он спросил растерянно:
«А что делать?».
«Защити!», – проверещал призрак.
В `этот момент чёрт-те откуда появились двое жлобных тварей, и с самодовольными улыбками начали по-блатному развязно приближаться к жавшемуся к ногам Стаса уродцу. Внезапно Стас почувствовал что-то вроде праведного гнева. Не думая, как это выглядит со стороны, он шагнул навстречу этим двум жлобам и грозно, насколько смог, сказал:
«Не троньте его, уроды!».
На ублюдочных мордах проявилось что-то вроде удивления. Один из них проговорил с растягом:
«Ты чего, человек, оборзел совсем? Да мы ж тебя…».
Стас резко выкинул вперёд правую руку и ткнул пальцем в их сторону.
«И думать не моги, расшмаляю как собак!».
В первый момент он подумал, что их напугала его угроза (кто бы мог предположить), потому что они явно выглядели напуганными. Но потом он увидел, что они с неподдельным ужасом пялятся на «фенечку» на его запястье.
Стас уже давно привык к ней, и практически не замечал эту ниточку бисеринок. И только увидев реакцию нечисти на один вид «фенечки», Стас вспомнил слова симпатичной девчушки про бабушку-колдунью. Вот и не верь после этого в…. Вот именно.
Стас сделал ложный выпад в сторону призрачных отморозков, и они, в ужасе, шарахнулись от него, и растворились в воздухе. Их «дичь» тоже исчезла, что Стасу было только в облегчение.
Однако наслаждаться спокойной уверенностью в себе Стасу довелось всего ничего. На следующий вечер к нему явился, так сказать, на разбор ни кто-нибудь, а призрачный пахан, авторитет. Ага. Со всеми понтами. Когда Стас вошёл в свой подъезд, он вынырнул из-под лестницы и встал на пути. Оглядев Стаса с головы до ног, он усмехнулся и спросил:
«Это ты, что ли, защитник сирых и убогих?»
Стас пожал плечами:
«Возможно. А что?».
Как ни странно, но Стас чувствовал только усталую досаду на участившиеся встречи со всякой нечистью. То, что он окончательно спятил для него было очевидно и несомненно. Время от времени косясь на «фенечку», призрак спросил:
«Как тебя зовут?».
Поколебавшись, Стас назвал своё имя. Стараясь говорить тихо и даже нежно, призрак приблизился к Стасу почти вплотную.
«Послушай, Стасик, солнышко моё, не лезь в наши дела, падла. Я ж тебя порву просто, зараза ты такая».
Стас вдруг почувствовал, как в нём поднимаются гнев, злоба, раздражение. Он шагнул к призраку и зло выпалил:
«Значит так, мне ваши дела и на фиг не упали, понял?! Вы, гады, шарахаетесь по моей улице, и ещё имеете наглость меня стращать!».
Повинуясь внезапному порыву, Стас ткнул в сторону призрака указательным пальцем и сказал «пиф-паф». Призрак, отшатнувшись, загнулся, схватившись за живот, а на бетонный пол со звоном упала гильза. Немного ошалев от неожиданности, Стас машинально поднял гильзу, и увидел, что пистон у неё ярко-зелёного цвета. Усмехнувшись, он швырнул её в призрака и посмотрел на свою правую руку.
«Скажи спасибо, тля, что она газовая. Ещё раз кого из вас увижу – расстреляю по-македонски. Изыди, короче. – Стас начал подниматься по лестнице, но обернулся и сказал: – Да, чуть не забыл – сам ты падла».
С тех пор, как вы понимаете, видения призрачной охоты Стасу не досаждали. А вот его «охота» до девушек росла с каждым летним днём. Он даже подумывал о том, чтобы сходить в тот злополучный для него двор и попытаться найти обладательницу замечательных ножек. Но потом он решил, что лучше ей остаться просто приятным безымянным воспоминанием.
В общем, жизнь устаканилась, и пошла прежним курсом – невесть куда. Стас «перебивался» мимолётными… Ну вы понимаете. И всё-таки хотелось чего-то большего. Не в смысле объёма, а…. Хотя…. И всё же, славься жаркая пора! Однажды вечером, стоя у открытого окна, Стас увидел, как на один из балконов стоящего напротив дома вышла девушка. Поскольку Стас находился тремя этажами выше её, ему было прекрасно видно, что она одета…. Вы не поверите.
РАСЩЕПЛЕНИЯ
Ты – без пяти покойник. Ты точно знаешь о своей скорой смерти, и это не пугает, не волнует, не скоблит тебя ни в малейшей степени. Твоё отношение к собственной смерти можно определить словами «Уже не прочь». И это при том, что тебе – чуть за сорок и ты, в принципе, здоров. По сути – ты уже мёртв. Просто твой организм всё ещё функционирует, в затухании, но ты уже не очень-то живёшь. Нет, ты не «живой труп». Ты просто – всё меньше живой.
***
Это был очередной небольшой провинциальный город. Сколько их уже было таких? Чёрт его знает! Можно было бы сказать, что он давно сбился со счёту; но никакого счёта он никогда и не вёл. И все они так похожи один на другой: с этими двухэтажными «уже не бараками» (но, хоть убейте, ещё никак не нормальные дома), в сравнении и соседстве с которыми «хрущёвки» смотрятся как-то современно (но в том-то и заусенца, что «как-то» ), а с теми и другими смотрятся совсем уж несуразно ДК с колоннами.
И весь этот обветшалый советик испрыщён выставлениями религиозности – новодельные церкви, часовни, и просто кресты. Везде кресты. На холмах, на выездах из города, на перекрёстках, которые, того и гляди, по местному законодательству, будут переименованы в «перепутья», дабы не поминать что-то «крестное» всуе.
Среди хилых признаков современности – как то спутниковые тарелки на облезлых стенах домов (а то и просто на балконах), престарелые иномарки, яркие упаковки в ещё советских витринах – в таких городах есть и приятно-удобное. Например, можно найти магазин, где продают свежих, горячих кур-гриль. И разнообразие видов хлеба тоже радует, что ни говори.
Найти заброшенный дом труда не составило. Это был обветшалый барак на несколько квартир. Он устроился в самой дальней от улицы комнате, которая всё ещё сохраняла видимость закрытости от окружающего мира. С удовольствием съел больше половины курицы с душистым мягким белым хлебом, припивая колой из литровой бутылки.
Наевшись, он некоторое время просто сидел, привалившись спиной к стене с ошмётками некогда жёлтых обоев, наслаждаясь ощущением сытости. Потом он осмотрел место, где сидел, и решил, что тут же можно и лечь. Сняв потрёпанные кроссовки, он вытащил из своего рюкзака толстое, довольно чистое, сиреневое махровое полотенце. Пристроив рюкзак на роль подушки, он улёгся на левый бок, лицом к стене, накрыл голову полотенцем, и, повозившись, засунул руки под куртку, почти подмышки. Полотенце на голову – это привычка с детства: он мог уснуть, только укрывшись с головой, и только на левом боку. Вскоре он уснул, успев решить, что завтра надо будет помыться в протекающей через город реке.
***
Ты давно осознал, что понятия Хорошо и Плохо есть чистой воды абстракции. Сначала, с неудовольствием – потому что так удобно было оперировать этим понятиями, которые казались такими конкретными, – ты засомневался. Ну, как может быть неоспоримым то, что допускает формулировку «Что одному – хорошо, другому может быть плохо»? А потом ты понял, что это и есть признак абстрактности. Но люди никогда не признают, что это – абстракция. А вся проблема, на твой взгляд, в том, что люди взрослеют только частями; причём, только физическими, в большинстве своём. Да, это ребёнку надо объяснять «что такое Хорошо и что такое Плохо» с чётким разделением. Но потом, взрослея, человек должен понимать, что не всё с этим так однозначно. Но не желает понимать. Зачем «заморачиваться» и лишаться того, что так удобно? Чёткое разделение на чёрное и белое – облегчает существование умеренно мыслящего человека. А таких – большинство.
Да и понятия Добро и Зло – тоже не так конкретны, как хотелось бы. Только это из тех вещей, в которых людям нужна строгая определённость. Вот они и стараются упорядочить абстракцию. На твой взгляд, это сродни тому, как в неустойчивое корыто с водой плеснуть мазута, а потом стараться, чтобы пятно мазута оставалось у одной, «правильной», стороны. И это при том, что «правильность» сторон регулярно меняется. Вот этим, помимо прочего, человечество и занимается всю свою историю – гоняет мазутные пятна по ограниченной водной поверхности.
***
Прежде чем пойти искать место на берегу реки, где можно спокойно помыться, он зашёл в магазин и купил чистое бельё, футболку и носки. То, что сейчас было на нём – всё провоняло и вызывало омерзение даже просто при мысли об этом. Выкинуть! Он жаждал избавления от своей близкой к ублюдочности «прогрязности».
В магазине он вынужден был констатировать, что деньги у него иссякают до мизера.
Недалеко от окраины он нашёл место, где, за рядами гаражей, берег реки зарос густым кустарником, и там он довольно долго мылся в прохладной воде, с удовольствием стирая с кожи вонючую маслянистость телесной нечистоты. Потом, довольно большими ножницами, он обрезал ногти и бороду. Когда-то он читал «Палая листва» Маркеса, где герой обрезал бороду ножницами, отчего она у него пушилась; но в его случае борода, с обилием седины, была жёсткой, колючей. Что ж, каждому своё.
Ощущение чистого белья было замечательным. И даже отнюдь не чистая верхняя одежда, которую он только пошаркал мокрой рукой, не портила этого приятного ощущения чистой ткани на чистом теле.
Он возвращался в центр города по неширокой улице частного сектора, где из переулка выбежали две девчонки, лет десяти-двенадцати на вид; по крайней мере, судя по росту и тоненьким ножкам. Он специально не смотрел им в лица, чтобы, не дай кто там есть, им не вспугнулось. Ведь сейчас насчёт педофилов… ну, вы знает. Вообще-то, девчонки ему нравились. Как вид. Без малейшей сексуальности, естественно. А что? Милейшие создания, между прочим. По крайней мере, если смотреть на них на расстоянии.
Увидев его, они резко остановились, неуверенно переминаясь на месте, словно их ноги в принципе были неспособны на неподвижность. Всё так же, глядя мимо них, не меняя темпа шага, он перешёл на другую сторону улицы и пошёл дальше, заставляя себя не оглядываться. А вообще, чёрт знает что такое! Нельзя посмотреть на ребёнка и улыбнуться от чего-то приятного, вызванного видом симпатичного и дарующего надежды создание. Шиза!
Практически в любом городе есть улица Ленина. И она всегда достаточно длинна, чтобы на ней был дом номер 16. И если этот дом – жилой, в нём обязательно будет квартира номер 4.
В этом городе это была кирпичная «хрущёвка», с продовольственным магазином на первом этаже, так что четвёртая квартира была на втором этаже. Дверь подъезда не была даже железной, не говоря уж о кодовом замке или домофоне; она висела на полутора петлях, вызывая раздражённый интерес насчёт срока своего падения.
Поднявшись по пологим ступеням в обрамлении ободранных панелей грязно-светло-зелёного цвета, он встал перед железной, грубо сделанной, дверью с большой трафаретной четвёркой некогда белого цвета. Он простоял перед дверью минуты три, прежде чем позвонить.
Дверь открыла миловидная девушка небольшого роста, в возрастной неопределённости «в районе двадцати». Одета она была в лёгкий халат персикового цвета, чуть не доходящий до колен со слегка более тёмными чашечками.
Как только дверь открылась, он ощутил тот самый щелчок, после которого всегда всё было как надо.
– Привет, – сказал он, переступая порог и закрывая дверь.
– Привет, – тихо ответила девушка. Ни в её тоне, ни в её взгляде не было ни малейшего недоумения, которое, вроде бы, должно безусловно быть. Так было всегда – его принимали как нечто само собой разумеющееся. Когда случался щелчок при открывании двери квартиры номер 4, дома 16 по улице Ленина.
Закрыв за собой обе двери, он снял рюкзак, поставил его на пол, старательно вытер кроссовки о коврик и прошёл из прихожей в большую комнату. Квартира была двухкомнатной, что называется «большой трамвай».
– Найдётся, что поесть? – спросил он, обернувшись к девушке, которая стояла в дверях прихожей, глядя на него с каким-то слабым интересом.
– Жареная картошка, – ответила она. – Подогреть?
– Да. И чай, пожалуйста.
Она прошла на кухню. Глядя ей вслед – куда-то в район талии, а потом, намеренно уведя взгляд от ягодиц, на шею и плечи, где колебался толстый «хвост» тёмных волос, – спросил:
– Тебя как зовут?
– Марина, – ответила она, не оборачиваясь. – А тебя?
– Артур, – назвал он первое пришедшее на ум имя.
– Не Пирожков, часом? – на этот раз она обернулась, чтобы взглянуть на него с насмешливо-вопросительным выражением.
– Нет, – ответил он несколько недоуменно. – А почему именно эта фамилия пришлась тебе к моему имени?
На этот раз она посмотрела на него с лёгким удивлением, потом отвернулась к плите, сказав:
– Не бери в голову. Издержки просмотра зомбоящика.
Он сел за стол. Марина включила стоящий на кухонном столе электрочайник, достала из шкафа бокал и пакетик с чаем, спросила:
– Тебе сколько сахара?
– Четыре ложки, пожалуйста.
– Сладкоежка?! – искренне улыбнулась она.
– Ага! – улыбнулся он в ответ.
Пока подогревалась картошка и закипал чайник, Марина нарезала мягкий, чуть серый, ароматный хлеб.
– Одно из немногого, что мне нравится в нашей современности – это разнообразие вкусов хлеба, – сказал он, с явным удовольствием вдыхая запах взятого им куска.
– Моя мать говорит то же самое, – сказала Марина.
Подав ему тарелку с картошкой и бокал дымящегося чая, Марина спросила:
– Солёные огурцы дать?
– Да, пожалуйста.
Он размеренно ел, получая удовольствие от сочетания горячей картошки и хорошо маринованных огурцов, и ощущением кипятка мягким нёбом и горлом. Она сидела напротив, глядя на это с чуть подёрнутым чем-то спокойным выражением. В конце концов, она тихо сказала:
– Шиза какая-то.
– Что именно? – спросил он, проглотив прожёванное и поднося бокал к губам.
– Да вот это всё, – сказала она, не меняя тона. – Приходит незнакомый мужик; я его мало, что впускаю, так ещё и кормлю. Того гляди, он секса потребует, так я и это ему со спокойной душой дам. Ни дать, ни взять – шиза.
– Не волнуйся. Секса я не потребую, – сказал он, прежде чем откусить хлеб.
– А что так? – спросила она с оттенком того выражения, значение которого у женского пола – любого возраста – всегда так трудно определить с точностью.
Сделав большой глоток, он сказал:
– Видишь ли, я подвинут на больших титьках. С юности. Если не с детства. Так что размеры меньше третьего… – он снова хлебнул чай.
– Стало быть, я не в твоём вкусе. А то бы….? И дала бы? – в вопросе был оттенок опасения.
Он утвердительно кивнул. Если он хотел – он получал. Кое-где по этому адресу проживают чертовски титястые особы. Впрочем, сказать по правде, он иногда «пользовал» и вполне «средненьких». Но это никогда не было насилием. И всегда достаточно зрелых. Молоденьких – никогда. Он, конечно, циник, но не изверг. Марина была ему очень симпатична. Он как-то понимал, что она – не девственница, и секса не чурается, но он не хотел с ней, даже если бы не по прихоти (а всё-таки, всё, происходящее от него по этому адресу, было не естественно).
Поев и поблагодарив, он спросил:
– Деньги найдутся?
– Тысяч шесть, наверное, – ответила Марина, чуть прикинув в уме.
– Я возьму четыре. Будь добра.
Марина пошла за деньгами в дальнюю комнату. Когда она вернулась, он уже стоял в прихожей, надевая рюкзак. Она протянула ему несколько пятисоток.
– Вот.
– Спасибо. – Он взял деньги и, не считая, сунул в карман куртки. Он был уверен, что там – восемь купюр.
– Ты ещё придёшь? – спросила она трудно определяемым тоном.
– Нет. Я в вашем городе проходом.
– Честно говоря, это успокаивает, – сказала она всё тем же тоном.
– Прощай.
– Угму, – буркнула она, кивнув.
Спускаясь, он слышал как Марина, с лёгким лязгом, закрыла железную дверь, а потом, еле слышно, внутреннюю. Он не знал, что происходит с его «хостами» после его ухода, но почему-то был уверен, что остаётся всё нормально. Даже с теми женщинами, которые… подчинялись его желанию. Это – неправильно, конечно, но не патологично, в принципе.
И в этом городе ему повезло. В предыдущем по адресу живёт конченый алкаш, так что с «домашней кухней» вышел облом. Да и на подростков натыкаться приходилось. И на пустые квартиры. Что ни говори, повезло.
Ты таки запал на девку! Понра-а-авилась ведь?! Захотел же?! Да, ты не стал её «пользовать». Но ведь не отказался бы, если бы «нормально»? И отсутствие больших титек не испортило бы тебе «обедни». Так ведь?! Да, ты осознаёшь, что, по возрасту, она тебе в дочки годится. Но вспоминаешь ты её совсем не по-отцовски.
И как было бы здорово спать, голым, в постели с ней, а не одетым чёрт-те где и чёрт-те на чём. И, накрывшись одеялом с головой, ощущать тепло и запах её тела. Это тебе не с полотенцем на роже спать. Да и просто, что бы рядом… проживать…
Ладно, не хочешь «брать грех на душу» – и хрен с тобой! Иди, вон, хоть сдрочни, прикинув – брито у неё ТАМ, или нет. Хоть какое-то удовольствие. И топай дальше с ощущением собственной – абстрактной, между прочим – «хорошести».
Ему нравилось ходить по ночному городу. В небольших городах по ночам ездит очень мало машин. И прохожие – редки. Есть что-то приятное в пустоте, заполняющей междомовое пространство. И сами дома с глянцево-чёрными бельмами окон воспринимаются как вместилища (если не влагалища) жизни: известно, что внутри их – человеческое тепло, запахи, тела, и всё это вне сознания. Но это что-то типа «вещи в себе»; то, что просто знаешь, вне испытанного опыта «познания» конкретных квартир. Правда, редкие освещённые окна вносили некоторый диссонанс в это восприятие, но не критично; что-то типа мелкого нервного тика на лице покойника, близь уха.
Увидев явно новую автобусную остановку на неширокой улице, он решил немного посидеть, расслабить ноги и подышать приятно тёплым воздухом, не отвлекаясь на переставление ног в определяемом направлении. Напротив стоял двухэтажный, довольно длинный, дом, из тех, что уже не считаются бараками (на втором этаже даже были маленькие балконы), но что-то мешает воспринимать их как полноценные дома. Ни одно окно в нём не было освещено.
Через некоторое время обозначилось присутствие людей – из междомового прохода донеслись голоса людей, заставив его недовольно поморщиться. Вскоре на улицу вышагнули два явно пьяных мужика – один постарше, с бородой, другой – парень, возраст которого, тем более ночью, трудно определялся из-за субтильного телосложения. Они о чём-то спорили, на повышенных тонах, но разобрать суть было невозможно, да и не очень-то хотелось.
Немного пройдя вдоль дома они, начали пихать друг друга, явно скатываясь в драку. Которая вскоре и понеслась вовсю. Обменявшись ударами, а так же претензиями на оные, и пошатавшись в уклонениях от них, двое пьяных сцепились и завалились на асфальт. Бородатый, будучи здоровей, быстро подмял субтильного под себя и принялся душить. И было как-то понятно, что он намерен довести дело до конца.
Раздражённо вздохнув, он полез в рюкзак и достал достаточно большой нож в кожаных ножнах. Достав нож, он положил ножны на скамью и не спеша пошёл на другую сторону улицы.
Подойдя к дерущимся, он увидел, что парень (хотя вблизи стало видно, что он не так уж молод) задушен уже до предела сознания. Взяв нож за широкое лезвие, он вложил рукоять в конвульсивно дёргающуюся правую руку парня. Ощутив рукоять, парень вцепился в неё с явной ажитацией и тут же всадил нож в бок бородатого. Бородач отпрянул от него с удивлением на лице, с явным неверием в происходящее. Парень ещё дважды воткнул ему нож в живот, напоследок вытащив его «с протягом», после чего отбросил нож в сторону и отполз к стене дома, глядя на соперника с каким-то неопределённым, смешанным выражением. Бородач завалился на бок, явно теряя сознание.
Коротко взглянув на двух пьяных недоумков, чья дурь обернулась в серьёзные проблемы для обоих, он поднял нож с тротуара, присел рядом с порывисто дышащим бородатым и старательно вытер кровь с лезвия о рукав его рубашки. Потом, не оглядываясь, он вернулся к остановке, не спеша вложил нож в ножны, положил его в рюкзак, который затем старательно, и так же не спеша, закрыл на ремешок и завязал.
Закинув рюкзак на плечи, так и не оглянувшись, он пошёл прочь. Нужно было поскорее уйти с этой улицы, так что он свернул на первом же перекрёстке. Потом он ещё несколько раз, бездумно, сворачивал на какие-то улочки, даже не «заметая следы», а просто стремясь уйти от места происшествия, которое испортило ему приятную ночную прогулку.
Он не размышлял о том, правильно ли он поступил, не «взвешивал» – чья из жизней двух этих мудаков более «ценна». Какая там к чёрту «ценность»?! Без разницы – кто бы кого убил. А если бы бородач, всё-таки, не придушил замудонца? Но сомнения его не терзали. Почти никогда. И уж точно не в этот раз.
Надо было найти место, где провести остаток ночи, а завтра с утра уйти из очередного города к очередному…
***
Я знаю, что я – шизик. А кем ещё может считаться человек, который думает о себе то во втором, то в третьем лице? И который однажды ушёл из дома, и бродит, невесть зачем, по городам. И спокойно относится к тому, что случается по адресу. И не мало, чего ещё ненормального спокойно воспринимающий. Расщепленец – самое точное определение.
Знаю, что без пяти покойник. Вот только – без пяти чего? Недель? Месяцев? Лет? Городов? Скоро, оказывается, – чертовски растяжимое понятие. По крайней мере, в моём случае. Или это не знание, а надежда? Не прочь умереть. Уже хочется. Довольно давно. И всё больше. А покончить с собой – кишка тонка. Вот и топаю… Шиза…
СПАСЁННЫЙ
Морг. Глубокая ночь. Плотный, коротко стриженый парень в белом халате – студент Медакадемии, подрабатывающий ночным сторожем – сидел за столом, читая детектив. Внезапно из помещения, где лежат трупы, донеслись звуки какой-то возни, бормотания и шлёпанье. Несмотря на крепкие нервы и точное знание того, что приведений не существует, парень всё-таки покрылся мурашками, смоченными холодной испариной. Как ни странно, но ему немного полегчало, когда в дверях появился тощий, испитого вида мужик, кое-как завёрнутый в простынь, и с биркой на щиколотке.
Подходя к столу, он просипел:
«Слышь, ты, медработник хренов, вы там жмуров наморозили немерено. – Не дождавшись ответа, он начал распаляться: Нет, ты понял?! Там все мёртвые!».
Придя в себя, и даже ощутив некую комичность ситуации, парень тихо спросил:
«А ты чего?».
«А я выжил! – гордо выпалил мужик. – Я выносливый!».
Парень неопределённо кивнул. Упёршись в стол руками, мужик попытался принять позу обличителя.
«Это что ещё за вытрезвитель такой, где чуть перепивших людей морозят на смерть? Это что, тайная политика государства по искоренению алкоголизма? Мол, заморозим всех алкашей втихую – и вся недолга».
Поморщившись от алкашного пафоса, парень решил охладить этот «праведный» пыл с запахом перегара. Откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, он сказал:
«Это не вытрезвитель, милейший. Это – морг, чтоб ты знал».
Мужик ошарашено вытаращился:
«Морг?».
«Он самый, – кивнул парень. – И инородное тело здесь – только твоё. А со всеми остальными – всё как положено».
Мужик растерянно огляделся по сторонам.
«А я как здесь оказался?».
Парень пожал плечами.
«Скорее всего, на носилках, вперёд ногами, – предположил он. – Вот уж воистину – мертвецки пьяный».
Мужик встрепенулся:
«А может, у меня клиническая смерть была. А вы не разобрались – и в морг меня. А я воскрес!».
«Аминь», – бормотнул парень.
Мужик зябко поёжился.
«Слушай, а медицинского спирта тут не найдётся? Для согреву. А то я в натуре дуба дам».
«А не будет ли с тебя? – протянул парень. – Ты точно когда-нибудь очнёшься с бодуна в заколоченном гробу. Вот будет номер – что ты помер».
«Типун тебе на язык», – огрызнулся мужик. Потом снова начал канючить: «Мне б только чуток. Озяб я у вас».
Парень покачал головой.
«Могу формалина накапать».
«А что это такое?».
«Жидкость для обработки покойников. Как, глотнёшь?».
Мужик призадумался, потом поинтересовался:
«А он на спирту?».
Парень закатил глаза. Затем, оглядев эту худую пародию на римского сенатора, он достал из-под стола небольшой термос.
«Вот чай горячий – тоже согревает. Небось, давненько не пил. Давай, вспомни детство».
Обречённо вздохнув, мужик принялся осторожно отхлёбывать обжигающий чай.
За дверью в «покойницкую», прислушиваясь к разговору двух человек, стоял хмурый Ангел. «Последний раз этого козла спасаю, – мрачно подумал он. – Загнобился уже. И дался Ему этот алкаш конченный!». Ангел попытался в сердцах сплюнуть, но ничего не вышло. «Нет, мудило из мудил, а вот промысел, видишь ли, в нём Господень. Это ж надо!» Поморщившись, он посмотрел на мёртвые тела. «То ещё местечко. Пора убираться отсюда. Я своё дело сделал. Не устраивать же ещё такси этому говнюку». И подняв светлые очи вверх, Ангел исчез.
Читать бесплатно другие книги:
