Прошу, убей меня! Подлинная история панк-рока Маккейн Джиллиан

Глава 39

Вырвать поражение из цепких лап победы

Уэйн Крамер: Я собрал группу, как только меня выпустили из тюрьмы. С год мы играли, не особенно напрягаясь, а потом я отправился в Англию и записал сингл для «Радар Рекордз». Собирался записать целый альбом, но все планы рухнули. Я вернулся из Англии как раз, когда Джонни Фандерс приехал в Детройт с Heartbreakers.

Ребята из моей команды знали дилера, который пас Фандерса, и они предложили мне встретиться с Джонни. «Слушай, Джонни хочет с тобой встретиться. Ты ему нравишься».

Так что я послушался и пошел посмотреть на Heartbreakers, а они сидели за кулисами и гоняли герыча по вене. Я подумал: «Слушай, не хочу я снова связываться с наркотой. В таком кино я уже играл главную роль».

Какое-то время я держался подальше от Джонни. Потом его позвали в Чикаго, а он не захотел брать с собой Heartbreakers. И он спросил, не хочу ли я со своей ритм-секцией играть с ним. Деньги были хорошие, я сказал: «Конечно».

Когда фанаты смотрели на Джонни, лица у них были невообразимые. Они его боготворили. В смысле, никогда раньше я не видел такого обожания. Джонни выебывался, как мог, плевал в них, пинал ногами и чего только не делал, а они любили его – и всё.

Я смотрел на это и думал: «Слушай, в этом что-то есть. Может, нам стоит серьезно поговорить о совместной работе».

Джонни Фандерс, знаете ли, мог очаровать кого угодно, если это было ему нужно. Я был ему нужен. Почти все время, пока он был в Детройте, мы непрерывно бухали.

Я решил завязать. Меня только что выпустили из тюрьмы. Я все осознал и решил исправиться. Я не собирался знакомить Джонни со своими поставщиками, потому что вообще не хотел иметь с ними дела. Я пытался привести свою жизнь в норму и заработать денег – и все у нас с Джонни тогда было клево. Мы решили назвать группу Gang War.

Но когда мы перебрались в Нью-Йорк, Джонни вернулся в свою компанию и снова превратился в какого-то уличного отморозка. Потом он стал заключать сделки за моей спиной. Гнал мне, что Томми Дин у «Макса» больше не хочет платить Gang War, ему нужен только Джонни, но что если я пойду и сыграю с ним, он даст мне сто долларов. Я сказал: «Слушай, за сотню я лучше посижу дома, спасибо».

Мик Фаррен: Gang War была хорошей группой, но с родовой травмой. Когда я услышал, что Уэйн и Джонни собираются что-то делать вместе, то подумал: «Это будет замечательно – пока дело не дойдет до героина». Джонни выдержал несколько часов, а Уэйн – несколько недель, а потом настала полная жопа.

Филипп Маркейд: Джонни Фандерс звонит мне и говорит: «Слушай, мы с Уэйном Крамером собираем группу! Да, это будет что-то! Ага, и мы будем называться Gang War. Хочешь быть нашим ударником?»

Я говорю: «Отлично, да хоть прямо сейчас. Вы где?» «В Анн-Арбор», – отвечает. «И каким образом я сейчас попаду в Анн-Арбор?» – «У нас есть менеджер, все дела, мы взяли тебе билет на самолет. Давай, мы тебя встретим в аэропорту».

Ну, я и полетел. Но единственная дешевая студия, которую сумел отрыть наш менеджер, оказалась мелким крысятником в каком-то жилом доме, и писали там рекламные песенки, а не рок-н-ролл. Значит, мы приезжаем, хозяин студии втыкает на толпу придурков, лезущую из машины, на дерганого Джонни в рваной майке и под кайфом, садится на измену и требует у всех паспорта.

Джонни говорит: «Да пошло все в пизду, поехали отсюда», – а менеджер: «Тихо, спокойно». И начинает убеждать хозяина: «Вы с ума сошли? Это же Джонни Фандерс из New York Dolls».

Хозяин говорит: «Нет, это не он, и не пытайтесь меня обмануть, потому что мой сын – он тут наверху – фанат New York Dolls, так что если будете морочить мне голову, я легко выясню, что к чему». И вот он зовет сына, спускается здоровый жирный парень, смотрит на нас и говорит: «Да, это он, это Джонни Фандерс!»

Тут они притаскивают маму и фотоаппарат, все позируют, а отъехавший Джонни ловит свою крышу, ха-ха-ха!

Потом мы пошли в студию, и Джонни фальшивил, как никогда. Хозяин студии – в костюме, с трубкой – слушал Джонни и твердил: «Да он же не умеет петь». Я говорю: «Нет, все отлично, все нормально», – а он опять: «Он не умеет петь». Потом он забодал спрашивать, почему Джонни все время бегает в ванную. Я сказал, что он пьет много воды.

И уже в конце сессии хозяин подходит ко мне, в руке несет новую футболку, и видно, что ему как-то не по себе. Он сказал: «Мне очень неловко, вы сделали такой подарок моему сыну, а Джонни, наверное, очень бедный – даже майка у него старая и рваная, вся в дырах. Вот, передайте ему, пожалуйста – пусть у него будет хотя бы одна чистая майка».

Уэйн Крамер: Мы придумали одно выражение, прикол про Джонни Фандерса. Мы говорили: «Он готов на все, чтобы вырвать поражение из цепких лап победы», потому что даже при отличной подготовке Джонни умудрялся все испортить. Несколько голландских студий собирались дать нам сорок штук на запись альбома, всё, что останется, мы могли забрать себе. Джонни явился к ним и уговаривал записывать одного его и договариваться с ним напрямую, приперся обдолбанный, напугал всех до смерти и обломал сделку. Такое случалось постоянно.

Мик Фаррен: Уэйн женился на Марсии Резник. Как такая хуйня случилась? Может, зря я их знакомил? Кажется, Уэйну было негде жить; был какой-то мутный период. Уэйн, по-моему, женился только для того, чтобы иметь крышу над головой. Черт его знает, у Марсии был большой дом, они взяли и поженились. Но протянул их брак недолго.

Марсия постоянно кричала на Уэйна: «Почему ты не занимаешься гитарой?» – а Уэйн орал в ответ: «Я и так умею играть на гитаре, иди в жопу!» Потом он приходил ко мне, через какое-то время она приходила за ним, а он не пускал ее в дом, и она стояла на улице и вопила.

Господи, всё пошло вразнос. Эта Резник… хотя из нее получился бы неплохой фотограф.

Биби Бьюэл: В 1980–1981 годах Марсия Резник много фотографировала Джонни, меня иногда тоже, и мы стали часто встречаться у нее дома. Мы снова подружились, Джонни, кажется, почти влюбился в меня. Он в самом деле тянулся ко мне, и если бы не его шелудивость и все такое, я могла бы и ответить, но я его боялась.

Джонни был, прямо скажем, не красавец. У него были невероятно гадкие руки. Пальцы как сосиски, кожа шелушится и вообще какая-то странная. Я не хочу так говорить о человеке, которого на самом деле люблю, но иногда он пугал меня. Представь, говоришь с ним, а у него по руке как потечет кровь… Не совсем тот человек, чтобы с ним обниматься.

Сиринда Фокс: Я умоляла Джонни: «Перестань, ты погубишь себя!» Он зашел уже слишком далеко. Я плакала, просила, умоляла его: «Джонни, пожалуйста, ты умрешь, и мне будет некого любить, у меня больше нет друзей, у меня не осталось никого из друзей, пожалуйста, не умирай!»

Уэйн Крамер: Когда Gang War развалилась, Джонни нашел одного парня по имени Брим, он торговал наркотиками, и договор был – Брим снабжает Джонни дурью, Джонни играет музыку, а Брим будет его менеджером. Для Джонни сделка была отличная, за исключением того, что Брима заказал кто-то из коллег по цеху. Он стал менеджером Джонни, и его убили, потому что он продолжал барыжить. Брим со многими вел дела, и, похоже, кто-то сказал: «Зачем я ему плачу, когда его можно просто пристрелить? Почему я должен отдавать ему двести тысяч баксов за эти наркотики, когда все, что нужно, – пристрелить его?»

Мик Фаррен: Все рухнуло, так? Восьмидесятые. Кокаин. Хоть греби лопатой. Не надо много ума, чтобы наглотаться «колес», наверное, поэтому мы все опустились до уровня Сида, который, можно сказать, являл собой высшую точку развития всего панк-движения. То есть совершенно никому не был нужен, ха-ха-ха!

Из-за наркотиков стали важны деньги, Рональда Рейгана избрали президентом – ну, и пошло-поехало. На самом деле грустно: хиппи пережили Никсона, а панки спасовали перед Рейганом, понимаете? На самом деле панки не умели бороться.

Я хочу сказать, посмотрите на Лестера Бэнгса, большого интеллигента от панк-движения, этого въебанного адвентиста седьмого дня, который слушал рок-н-ролл, но не хотел двигаться дальше. Лестер двинулся на том, что знает все, что ему нужно. Представь посетителя китайского ресторана, который каждый раз заказывает одно и то же, потому что заказывал то же в первый раз и ему оно показалось ничего. Меня всегда бесило, что он ничего не делал за пределами очень узкой области рок-н-ролльной литературы. Он не смог даже написать честную книгу о Blondie; с другой стороны, в определенном смысле как писатель он лучше меня, а ведь я отличный писатель. То есть возьмите любой кусок из Лестера Бэнгса, и видно будет, что это шедевр, но все у него, блядь, про одно и то же. Я бы сказал, что такое происходит со всеми, кто слишком далек от жизни.

Меня сильно удивляло, почему Лестер не возьмет и не напишет такой же роман, как Джим Томпсон, ведь он достаточно плодовитый автор – ну, там, в монтажной просто куча Лестера валяется на полу. Мне надоело, что он никуда не выходит, и вообще впечатление было такое, что все, на что он способен, – лечь, блядь, и помереть. Меня просто убивала настолько ебнутая трата мозгов. Без пизды, тебе вряд ли понравится передоз никвила[67]. Есть немало более веселых способов сдохнуть.

Боб Куин: Я время от времени читал нотации Лестеру, потому что в самом деле считал, что он близок к самоубийству. Пил он так неумеренно, что я сказал: «Ты сам знаешь, что стал алкоголиком. Тебе пора завязывать».

Да, хотя он никогда не рассказывал мне, но я видел его за день до смерти – очевидно, он был на семинаре анонимных алкоголиков, на первом своем семинаре. Дело было так: он только что закончил книгу, «Рок-Гоморра», ее так и не напечатали, а у него была традиция всякий раз, когда он заканчивал писать книгу или какую-нибудь большую длинную статью, напиваться в хлам. А сделал он вот что: дописал книгу, у него был грипп, он собрался отметить, но напиваться ему не хотелось. Вместо этого он закупился разнообразными сиропами от кашля, потом пошел в «Макдоналдс» на Шестой авеню – там можно было достать «колес» – и набрал пригоршню таблеток. Я думаю, Лестер решил устроить праздник на «колесах» и совершил ошибку.

Он умер.

Знаете, я ведь любил его. Он был очень ранимым, очень человечным. Только с ним и еще несколькими людьми я мог говорить по телефону часами, и, трезвый он был или пьяный, слушать его всегда было интересно. Скажет: «Вот послушай, что я только что написал для Village Voice», и читает – все 35 страниц. И для меня это было лучше всего, это был настоящий подарок. Лестер очень увлекся музыкой, отчасти она его и погубила, потому что в восьмидесятые музыка была сплошное дерьмо. Так что я всегда говорил ему: «Делай как я – покупай охуительные старые блюзы, и всё». Он отвечал: «Ну да, мне нравится их слушать, но они вгоняют в тоску. Это ведь мертвая музыка, в ней ничего не происходит».

Один раз я сказал: «А чем докажешь?» Он как раз поставил мне Лонни Мака, отличная пластинка, но тут взял да и ответил: «Ну, знаешь… Ведь ничего нового не появляется».

Микки Ли: Мы с Лестером Бэнгсом входили в группу Birdland, но больше я не мог никого уговорить остаться, Лестер распугал всех, кого мог. В конце концов я тоже ушел. Через несколько месяцев, может быть, через полгода, я выпустил сингл «On the Beach». На другой стороне была «Living alone», песня о Лестере. Интересно, понял он или нет?

Looking like a farmer in your Sunday best

Walking up the stairs to get a good day’s rest

Hasn’t worked a day in quite a while

He’s living life his way because that’s his style

And he’s living alone.

Смотрится, как фермер в лучшем воскресном костюме

Идет вверх по лестнице отдохнуть после хорошего дня,

Целый день вообще ничего не делал,

Он живет, как хочет, это его стиль.

Он живет один.

Глава 40

Один посреди толпы[68]

Джеймс Грауэрхольц: Билли, сын Уильяма Берроуза, умер в марте 1981-го. А Уильям снова сел на геру еще летом 1978-го: когда Билли делали операцию по пересадке печени, он жил в Болдере и затусовался с местными панками. А они, как и многие другие, прямо кончали от радости, если появлялась возможность подогреть Уильяма Берроуза.

Такие у них были понты. Типа: «Мы ширялись вместе с Берроузом». То есть: «Что, съели?» Это примерно как: «Сегодня папа римский отслужил мне персональную мессу». Ага? Похоже, да? Вот такая пошла мода. Когда Уильям вернулся в Нью-Йорк, ему тоже таскали героин. На это было страшно смотреть. Уильям выглядел так, как будто постоянно пытался что-то скрыть от меня, и настроение у него было такое подавленное. И все время он ходил какой-то обдолбанный. А хуже всего, самое отвратительное в наркотах – какими они становятся тупыми. Только сидят и разговаривают про ширево. Как будто там есть о чем говорить.

Так что меня уже все порядком достало, я чувствовал, что достиг всего, что нужно, – так сказать, взошел на Эверест. Пять лет уже прошло – пора заняться чем-нибудь еще. Свалить куда-нибудь. Как Патти Смит. И тогда я загрузил все архивы и прочую хрень из Бункера в шестиметровый грузовик и поехал через всю страну в Лоуренс, в Канзас.

Вообще-то я не хотел бросать Уильяма. В конце концов, я заботился о нем, я любил его – и сейчас люблю. Поэтому я сделал нечто среднее. Уехал из Нью-Йорка и забрал с собой архивы, банковские счета и все остальное. Но он мог жить, где захочет, а я часто приезжал к нему, мы ездили куда-нибудь вместе. Я навещал его, и он меня – иногда. А еще я надеялся все-таки вытащить его в Лоуренс, чтобы он там остался. Потому что в его возрасте не дело жить в Нью-Йорке, обладая такого рода популярностью. Сторчаться, помереть от передоза, упиться до смерти проще простого; он ведь для всех Отец-Героин, и всем хочется вместе с ним забалдеть. Как в зоопарке: «Мы собираемся пойти посмотреть на Берроуза».

Джеймс Ченс: Когда The Contortions только начинали играть, моей основной целью – я думаю, в этом нет ничего особенного – было показать, что я не хуже других. Публика тогда состояла по большей части из этих чуваков из Сохо, которые доставали меня до невозможности. Стоят постоянно – морда кирпичом – и изображают, какие они все крутые. У меня едва не пропало желание вообще появляться на сцене, и я подумал: «Нет, пидоры, вы у меня будете втыкать!» В основном это шло от моей абсолютной злобы и ненависти.

Но я не собирался показывать свои эмоции на сцене. Просто на одном выступлении в «Миллениуме» все случилось само собой. Я сам не понял, что меня заставило спрыгнуть в зал и начать распихивать там всех, проталкиваясь через толпу. Я хватал кого придется и отвешивал плюхи. Я бегал там, люди старались убраться с дороги, и только Эния Филипс смотрела так, как будто хотела сказать: «Посмей только дотронуться до меня».

Я и не посмел.

Сильвия Рид: Я думаю, что Джеймс – талантливый человек, но когда он появился в нашей жизни, мы с Энией больше не могли нормально общаться. Она стала очень неуравновешенной, и каждая попытка поговорить с ней, когда он был рядом, заканчивалось дракой – настоящей дракой между ней и кем-нибудь еще, обычно Джеймсом. Один раз было выступление в Paradise Garage, а промоутер там был большая скотина, и они, конечно, не собирались никому платить. Приходят их вышибалы и говорят типа: «Все, давайте отсюда», – а все такие: «Где деньги?» Джеймс в ответ на это встал в углу и стал кричать, чтобы привлечь к себе внимание. Они хотели подойти к нему и выкинуть оттуда, а он взял и чем-то себя порезал.

Кровь текла у него по шее, вышибалы с омерзением отвернулись. Они подумали, что он ненормальный и не хотели до него даже дотрагиваться.

Из таких невообразимых сцен состояла вся жизнь Энии.

Джеймс Ченс: Мы с Энией были почти уверены, что панк мертв и настало время для чего-нибудь другого. Она побывала в Германии и увлеклась террористами – Баадером и Майнхоф. Сказала, что должна принять решение: стать террористкой или заняться чем-нибудь таким, на чем можно заработать. От Contortions она просто балдела, так что в конце концов стала нашим менеджером.

После этого я полностью отдался в ее руки. Я имею в виду не только музыку, но и все остальное: мой образ, все дела, она вообще вела меня по жизни. По-моему, многие думали, что она провоцирует меня на эти припадки и всякое такое, но на самом деле было как раз наоборот. Она всегда старалась успокоить меня и сделать мягче, что ли. Ненависть и бешенство как будто стали существовать отдельно от меня, только иногда выплескивались наружу, особенно когда я напивался. Это было занятно, но уже начинало превращаться в полный бред.

Сильвия Рид: Эния никогда не говорила прямо, что у нее рак. Только что-нибудь вроде того, что у нее нашли какую-то шишку за ухом и смотрят, нет ли их где-нибудь еще… Я думаю, что она сама долго не верила. Мы сидели в ресторане, когда она рассказала про это, и самое удивительное – она выглядела великолепно. Она сильно похудела, была красиво одета и вообще смотрелась превосходно. Ей очень нравилось, что она избавилась от лишнего веса, спрашивала: «Ну, как я выгляжу?» – и все говорили: «Отлично».

Я редко с ней виделась после того, как мы с Лу поженились, до меня только где-то через год дошло, что она просто не хотела понимать, что больна. Она не заботилась о себе. Даже не пыталась получить медицинскую страховку и не слезала с наркотиков. Так было легче не думать о том, что происходит. Наконец она попросила Дебби Харри, и Дебби помогла ей лечь в больницу в Уэстчестере. Я снова пошла в колледж, в Сара Лоренс, и часто навещала ее в больнице. Но с кем бы я ни разговаривала, оказывалось, что они про это не знали.

Джеймс Ченс: Настоящим отцом Энии был генерал армии Чан Кайши, тайванец. Мать, представительница пекинской аристократии, уехала с Тайваня, когда власть в Китае захватили коммунисты. Созидательная и творческая натура, она была драматургом, но потом, когда отец Энии бросил ее, вышла замуж за какого-то американского военного, тогда сержанта. Она заставила его делать карьеру, он дослужился до майора, что-то вроде того. Но так и остался простаком, обычным заурядным парнем.

Эния рассказывала, как мама всегда была недовольна, что ей пришлось выйти за него замуж. Она дала дочери понять, что отчим нужен им только для того, чтобы у Энии был дом и какая-то уверенность в жизни, а самой ей с ним жить было скучно. Из-за этого у Энии было довольно сложное детство.

Сильвия Рид: Как-то она сказала мне, что не боится смерти, и тогда она действительно не боялась, но мне кажется, в последние дни она была в ужасе. Когда мы с Лу жили на Кристофер-стрит, она позвонила и сказала что-то вроде: «Поехали со мной в Лондон», – а я ответила: «Я не могу поехать в Лондон. Ты уверена, что тебе это нужно? Разве тебе не лучше лечь в больницу?» Она подумала и решила ехать – я вспоминаю ее поездку, потому что после нее она уже не вышла из больницы.

Когда она вернулась, кому-то пришлось вызывать в аэропорт «скорую», чтобы отвезти ее в больницу. Потом, кажется, еще две с половиной или три недели… Говорят, что все это время она уже едва понимала, где она. К тому же до нас известия из больницы так и не дошли. А когда она уезжала в Лондон, впечатление было такое, что ей гораздо лучше. Я ничего не знала про «скорую» и все остальное до самого конца. Даже не знала, что она вернулась, пока Роберта Бейли – кажется, она – не сообщила мне, что Эния умерла. Я была… потрясена.

Потом было что-то вроде общего собрания, мы с Лу тоже пошли. Все спрашивали: «А ты что тут делаешь?» – «Как это что я тут делаю?»

Там я и узнала от Роберты, что Эния заставила всех поверить, будто я порвала с ней отношения. Наверное, она пыталась управлять людьми даже после своей смерти…

К тому моменту я уже успела понять, что никто больше не будет обращаться со мной так же ужасно, как раньше, потому что есть Лу. Все очень, ну, рады были, что Лу пришел. Атмосфера стала печально-возвышенной, говорили про Энию – всякие такие вещи, которых на самом деле не было. То есть, наверно, каждый чувствует по-разному – для кого-то это правда, для кого-то нет. Мне самой Эния запомнилась крайне неуживчивой, потрясающе талантливой и постоянно обеспокоенной…

Она могла разрушить кому-нибудь всю жизнь. Позже я размышляла и поняла, в чем была трудность: я считала Энию лучшим другом, а на деле было наоборот. Она так сильно влияла на мою жизнь… Если быть до конца честной, я должна признать, что ее смерть была облегчением. Она умела залезть мне в душу так, как никто не умел – кроме Лу, – и не упускала ни одного удобного случая.

Джеймс Граэурхольц: В конце концов аренду в Бункере повысили с 375 баксов до 750, так что Уильям решил тоже переехать в Канзас. Сейчас и подумать смешно, да? Но тогда мы не могли платить столько. И Уильям уже устал. Сказал: «Ну все. Надо сваливать. Поеду в Канзас».

Вскоре после приезда Уильяма я стал устраивать разные концерты в Лоуренсе, и наконец дело дошло до выступления Игги.

Игги был великолепен – как всегда, огромные глаза, синие-синие. Бешеный – в смысле, он профессионал, он сделал это шоу, но никто не мог его обуздать… Он перетрахал все, что движется, нажрался, потом поволок меня в сортир, чтобы спрятаться там от толпы фанаток. И вот он затаскивает меня в этот мелкий закоулок, садится на пол рядом с унитазом и заявляет: «Мой менеджер меня ни хуя не устраивает. Джеймс, ты так помог Уильяму, может, ты будешь менеджером?» Тем временем мы раскатываем дорожки на крышке унитаза, и я думаю: «Всю жизнь мечтал связаться с этим психом и потом подохнуть где-нибудь…» Так что я начал открещиваться, типа: «Слушай, это, конечно, клево, я бы с радостью, но я не знаю, чем могу помочь, тыры-пыры, все такое…».

Еще позже вечером мы отправились в какой-то дерьмовый стрип-бар для всяких дальнобойщиков. Игги пил «Черный русский» – хлоп, еще один, хлоп, еще один. Опять он тащит меня за собой, на этот раз на улицу, на парковку – типа поговорить. И там на полном серьезе начинает впаривать мне в стиле Лестера Бэнгса: «Знаешь, никто меня не понимает, а я очень чувствительный, все кругом считают, что эти бляди, и наркота, и вся эта хуйня про “ты – звезда!” – все, что мне нужно для счастья, но это не так, мне очень тяжело, я так одинок, мне нужен кто-нибудь, чтобы упорядочить свою жизнь, Джеймс, кто-нибудь вроде тебя». При этом он уже разлегся на земле, опирается на локоть, и я точно так же. Я ведь с Игги, поэтому просто нужно делать все так же, вот я и лежу на стоянке, как он.

Тут я слышу звук мотора, и тачка прямо перед нами начинает давать назад. Игги все бухтит про мировую несправедливость, а я без всяких предупреждений хватаю его в охапку и перекатываюсь вбок раза четыре – бум-бум-бум по асфальту, подальше от этого пикапа – др-р-р-р-р, пикап выруливает на стоянку, водила нас даже не заметил, ф-фу…

Игги резко прекращает нытье на тему «никто меня не любит, никто не понимает» и начинает орать на водилу: «Ебаный козел, мудила, ты меня чуть не задавил, да ты знаешь, кто я такой, ты только что чуть не убил весь рок-н-ролл! Козел ебаный, хули ты не смотришь, куда едешь?»

Чувак говорит: «Иди на хуй». Я успокаиваю Игги: «Слышь, пойдем, давай, пойдем выпьем, чувак». Водила в своем пикапе усасывается со стоянки, а мы идем внутрь и садимся за свой столик. Через две минуты распахивается дверь и вваливается ебнутый здоровенный бык. Он топает прямо к нашему столику и говорит: «Мне не нравится, как ты меня назвал, педик». После этого Игги получает охрененный удар в нос, кровь заливает все вокруг – как в кино – Игги перелетает через стол, стаканы падают на пол, а чувак поворачивается и уходит. Настоящий бык в куртке лесоруба.

Бармен намочил холодной водой полотенце, мы замотали Игги нос, а он точил слезу. И фигня-то в том, что Игги действительно обиделся, что его опять не поняли. То есть этот здоровый волосатый бычара просто не понял, что Игги хотел сказать.

Мы отвели его в номер. Настроение у него резко упало. Никаких разговоров про менеджера он больше не заводил.

Глава 41

Прирожденный неудачник

Ди Ди Рамон: Бесконечный рок-н-ролл как-то поумерил мое бунтарство. Пятнадцать лет подряд без перерыва мы разъезжали с гастролями. Меня уже тошнило от нашего фургона: сидишь сзади, пялишься в окно. Поговорить не с кем. Джонни с Джоуи не разговаривали несколько лет. Когда-то мы ездили в автобусе с четырьмя отдельными комнатами. В одной Джон со своей подругой. В другой – Марк со своей. В третьей – Джоуи с Линдой. В четвертой я. Мы старались не попадаться друг другу на глаза. Не могли вместе выйти из автобуса. Не могли вместе забрать ключи от номера. Просто не могли друг на друга смотреть.

Много чего меня раздражало в Ramones. Больше всего доводила эта сраная песня, «Pinhead»[69], которую мы играли на каждом концерте. У меня все зубы в щербинах потому, что я пел в ней припев. Наш менеджер – его называли Пузырем, он весил триста фунтов – одевался в костюм булавки и прыгал по сцене. Вся сцена тряслась, когда эта туша бегала по ней, и микрофон долбал меня по зубам. Я ненавидел эту чертову песню. Как же я рад, что больше не надо ее петь. Единственное, что в ней было хорошего, – она стояла в самом конце программы. Хоть одно утешение. «Последняя песня, – говорил я себе, – и можно сваливать». Была еще одна, «Glad to See You Go». Когда она начиналась, я думал: «Ну вот, три четверти есть. Скоро я уже буду сидеть у себя в отеле».

Меня достали закосы под мальчика, стрижка под горшок и кожаные куртки. Сколько можно выделываться? Нужно расти. А четверо мужиков изображают из себя малолетних преступников. Эти детские игры уже заколебали. Я чувствовал, что обманываю сам себя, когда надеваю рваные джинсы и кожаную куртку – прикид из тех времен, когда я считал себя бесполезным говнюком.

Боб Груэн: Раз уже после того, как Ди Ди ушел из Ramones, я наткнулся на него в «Кэт клаб». Он говорит мне: «У меня нет жены, нет друзей и нет группы. Совсем один, никому я не нужен». Я сказал: «Ди Ди, ты нужен мне», – ведь он в самом деле мне нравился. Только это не особо помогло, потому что ему было очень одиноко, от него все отвернулись, то есть он сам от всех отвернулся.

Артуро спросил меня, может быть, им взять его обратно в группу, и я ответил: «Конечно, он же Ди Ди Рамон, самый рамонистый из всех Рамонов, это у него в крови».

Артуро сказал: «Угу, только работать с ним очень тяжело. Всех ребят так напрягало, когда был Ди Ди». Ramones не могли заставить себя выгнать его из группы, ведь он столько сделал. Написал все тексты, вообще помогал им.

Но Ди Ди ушел сам, они были не обязаны звать его обратно. И не хотели. Потому что считали, что он просто их кинул, ни с того ни с сего бросил группу в середине гастролей, они потеряли кучу денег, а ему будто бы было все равно. Конечно, им не хотелось снова устраивать себе такую веселуху. Поэтому Ди Ди никак не взяли бы обратно.

Лора Аллен: Я жила с Ди Ди, когда он ушел из Ramones. В первый год мы купили у какого-то испанца на Десятой улице пистолет. Ди Ди всегда носил нож, кастет и груду разного железа, но кастеты и ножи меня на самом деле не волновали. Только из-за пистолета я немного за него боялась, потому что как-то раз, когда мы пошли вырубить травы, к нам привязался коп. «Так, давай сюда, к стене. Так, что там у тебя в кармане?»

А Ди Ди был с пистолетом. Пистолет у него в джинсах, коп обшаривает его… Боже, я думала, Ди Ди посадят.

За незаконное ношение оружия, по-моему, дают год. Так вот, коп обыскивает его и находит траву. Коп был замаскированный – без формы, в обычной одежде. Он говорит: «О, ты же из группы Ramones, да? Я тебя вроде узнал. Ди Ди Рамон – это ты?»

Ди Ди типа: ну да, я. Коп: «Ну, как там дела?» – и начинает рассказывать, как он ходил на Ramones в пятнадцать лет, еще в школе. Я умирала со страху. Думаю: сейчас он все-таки найдет пушку. Слава богу, коп не заметил ее, когда шарил у Ди Ди в карманах. Кончилось тем, что он забрал траву и сказал: «Если попадешься еще раз, придется тебя забрать».

Сиринда Фокс: Я переехала в квартиру Джека Дугласа и разрешила Джонни Фандерсу пожить у меня. В квартире был диван темно-синего цвета, Джонни, естественно, спал на нем – не может же он спать в моей постели. «Поспи на диванчике, мы останемся просто друзьями». Н-да.

И вот один раз я вышла из своей комнаты ночью – Джонни спал на диване, вся косметика, которой он был заштукатурен, стерлась, и казалось, что у него на лице пятна краски от дивана, такие большие черно-синие кляксы.

Диван был как раз такого цвета, поэтому я решила, что он вспотел и краска сошла на кожу. То есть так мне показалось. Когда он проснулся, я сказала: «Пойди вымойся, по-моему, ты весь окрасился».

Я затолкала его в душ и стала оттирать. И он был такой больной, такой больной, я просто в жизни не видела никого в таком состоянии. Весь в шрамах, шишках, всяких буграх, ноги грязные, огромные синяки там, где он ширялся, – на ногах, сверху ступней, везде, куда только можно было засадить иглу. Абсцессы по всему телу.

Он выглядел так отвратительно, я хотела отодрать от него всю эту грязь. Но оказалось, что он еще наглотался таблеток. Все было нормально, и вдруг, только он попал под воду… Я вместе с ним чуть не утопилась: я буквально чуть не убила его – он ударился головой о край ванны, я думала, ему конец. Я так испугалась, совершенно не представляла, что нужно делать.

Лора Аллен: Стив Бейторс хотел, чтобы Ди Ди играл с ним в группе в Париже. Стив звал его в Париж, говорил, что будет отлично. Звонил нам домой: «У нас огромная квартира. Можешь остановиться тут».

Группу собирались назвать Whores of Babylon. У Каролины, подружки Стива, в Париже была великолепная квартира. Такая модная, в два этажа. Денег до фига, отец у нее – владелец известного парижского отеля, и родители помогали ей, ну, понимаешь. Вот Стив и хотел, чтобы мы приехали к ним и сделали группу.

Джеймс Слаймен: Когда Dead Boys развалились, Стив Бейторс отправился в Лос-Анджелес, записал там несколько мощных поп-синглов с Грегом Шоу, а потом уехал в Лондон и собрал Lords of the New Church.

Lords of the New Church сотрудничали с «IRS Рекордз», они выпустили, кажется, три альбома и тучу синглов. Ими занимался Майлс Копленд – так, иногда, когда припрет, потому что ему явно недоставало терпения возиться с ними. Как мне рассказывали, он просто не собирался разбираться в пиздеже Стива Бейторса и Брайена Джеймса, ну там, денежные разборки, ссоры в группе, наркота. Майлс – бизнесмен, зачем ему ебать себе мозги? Если группа не делает того, что он от них хочет, у него найдется куча других дел; ему пофиг, поссорятся они там или нет.

Еще мне рассказали, что когда Lords of the New Church наконец распалась, Стив не знал, что его вытурили из группы, пока не прочел в Melody Maker объявление типа «группа ищет нового вокалиста». Только так это и обнаружилось. Он просто охуел.

Майкл Стикка: Гондон немытый этот Стив. Мне никто не рассказывал про изменения в составе Lords of the New Church. Я говорю Стиву: «Не бери в голову», – а он налетает спиной на монитор. Потом начинается: «Ох, спина болит! Как у меня спина болит». Нам пришлось устроить два или три дня выходных и вернуться в Лондон, а потом продолжить. Стив все то же самое: «У меня спина болит». Я говорю: «Вернемся в Лондон и найдем тебе доктора. Ты остаешься с нами». Он: «Нет, мне нужно в Париж, мне нужно к Каролине». Все на измене, потому что у нас программа, и мы по-любому должны ее отработать. Короче, мы висим над пропастью на охуенно тоненьком волоске. Устраиваем прослушивание. Стив откопал наше объявление про нового вокалиста, сорвался из Парижа в Лондон и отработал с нами один концерт. Отработал этот ебаный концерт и говорит: «Идите все на хуй. Я ухожу».

Джеймс Слаймен: Пока Стив жил в Лондоне, у него была эта… Анджелика? Александра? Нет, подожди, стоп, вычеркни из протокола. Анастасия. Анастасия, а Стив всегда называл ее Стейси. Англичанка, довольно ничего, блондинка и знаток черной магии. У них было что-то типа свадьбы даже, магический ритуал, но официально он, конечно, ничего не значил. И все-таки Стиву она сильно нравилась, да и мне тоже.

Но потом появилась Каролина, и после того как он уехал в Париж, я ни разу не смог с ним нормально поговорить. Каждый раз он был под кайфом. То гера, то лед[70], а иногда и то, и другое вместе.

Лора Аллен: Мы с Ди Ди приехали в Париж, к Стиву с Каролиной. Пару дней все было нормально. Был ужин с главным челом на французском MTV. Чел говорил про выпуск альбома «Whores of Babylon» в Париже, да и сам по себе ужин был отличный. Париж – очень красивый, романтичный, прекрасный город. Только сразу началась твориться фигня.

Прошел, наверное, день, как мы приехали в Париж, и появился Джонни Фандерс. Это был кошмар. По-моему, он был в европейском турне или что-то типа того. Стив и Джонни были хорошими друзьями, Каролина тоже его обожала, но Ди Ди заявил Стиву: «С Джонни ничего хорошего не получится. Главное убрать его куда-нибудь».

Наверно, Стив не знал, что делать. Он совсем не хотел ни с кем спорить, но Джонни как раз был в Париже, и уже на второй день объявился у нас. Ди Ди вроде остыл, расслабился немного, типа: «Ну ладно, фиг бы с ним». Они начали думать, что делать с группой. Планы слегка изменились, когда мы приехали: теперь в составе предполагались Стив Бейторс, Джонни Фандерс, Ди Ди и ударник из группы Майка Монро Hanoi Rocks.

В общем, они готовились к прослушиванию и решили устроить что-нибудь эффектное. Вырядились как только могли. Даже приятно было смотреть: каждый по два часа вертелся перед зеркалом, накручивая прическу и подбирая шмотки. Только машина опоздала на два часа. У Ди Ди пунктик на этот счет – он начал кричать, что у Ramones было все четко, что все должно быть по расписанию. Хотя он уже полтора года как ушел из Ramones, все должно было быть как в Ramones. Так что Ди Ди просто бесился, что машина опаздывает.

Стив сказал: «Ты уже не в Ramones, ты в другой группе и вообще в другом городе». Ди Ди все равно продолжал: «Да мне по хуй. Что это за херня?»

Стив попробовал ему объяснить, что Париж – не Нью-Йорк, что все тут опаздывают, и если назначено в полдень, надо приходить где-то часа в два. Что это в порядке вещей. Но Ди Ди не хотел понимать. Когда через два часа водитель появился, у Ди Ди уже крыша поехала. Мы с Ди Ди, Стив, Джонни Фандерс и Каролина влезли в фургон, и тут Стиву с Джонни понадобилось достать наркоты. Джонни хотел покурить травы или хэша, так что нам пришлось подождать, пока он надыбает где-нибудь дури.

Ди Ди заявил: «Ну что за херня! Опять Джонни со своими заморочками».

Стив сказал: «Ди Ди, это тебе не Ramones, понимаешь? Уймись ты». Мы пытались его успокоить, но он выскочил из фургона, побежал за Джонни и все-таки нашел его. Джонни ел фалафель и болтал с каким-то челом, с виду вообще художником, про наркотики там не было ни единого слова.

Биби Бьюэл: Мне казалось, что Стив с Каролиной могли погубить друг друга. И еще – что они по-настоящему любят и просто созданы друг для друга. Я не думаю, что они жили в согласии, но это не значит, что Каролина мне не нравилась. Она на самом деле любила Стива. Никто его так не любил. Она никогда не оставила бы его и не изменила бы ему, но разве они заботились друг о друге? Они нормально питались? Не думаю. Они нормально спали? Ха, по-моему, такого пункта вообще не было в их расписании.

Лора Аллен: Пока мы жили у Стива с Каролиной, Джонни Фандерс все время лежал на диване и спал. Ужасно. Ему постоянно нужно было ширево. Вскоре после приезда у меня пропали часы, темные очки, а у Ди Ди – пальто.

Был январь или февраль, в общем, холодно, так что Ди Ди начало клинить на тему пропавшего пальто. Он сразу свалил все на Джонни: «Ну все, теперь Джонни ворует у нас вещи. Это пиздец».

Мы перерыли чемодан Джонни и нашли там пальто Ди Ди.

Ди Ди не выдержал. Совсем съехал с катушек. Я не могла с ним ничего сделать, до того он взбесился. Решила – будь что будет, все равно.

Помнишь гитару Джонни, кажется, «Гибсон 1957 Sunburst»? Ди Ди разбил ее, потом набрал «Драно», всяких растворителей, «Виндекса»[71] – все, что там было, облил этим всю одежду Джонни и стал рвать ее, рвать просто в клочки. Мама моя!

Стива с Каролиной не было дома: кажется, они пошли в ночной клуб, так что появились они только в шесть утра. Ди Ди начал буйствовать часов в одиннадцать, и я не спала всю ночь, пытаясь заставить его успокоиться. Ди Ди рвал и метал, а я ждала, когда придут Стив и Каролина.

Когда они наконец вернулись, Каролина была не совсем в порядке, она сразу убежала в ванную и не выходила оттуда. Ди Ди совсем ошизел. Психовал по-настоящему. Орал: «У Лоры украли часы, у Лоры украли очки, а мое пальто оказалось у Джонни в чемодане! Какого хрена он тут делает, я с самого начала говорил, что нужно послать его куда подальше! Я знал, что так будет! Я так и знал!»

Полная шиза. Ди Ди вытащил нож и загнал меня с этим, Габой, на диван. Габа был отличный парень, француз лет двадцати с небольшим. Фанат Джоуи Рамона. Он обожал Ramones и чуть не молился на Ди Ди и Джонни Фандерса, а тут Ди Ди размахивает перед ним ножом. Мы все сидим на диване. Жуть!

Ди Ди хотел ширнуться. Требовал героина. Он водил у нас перед глазами ножом и реально угрожал: «Или вы мне достанете геры, или я всех на хуй прирежу. Всех, сейчас я всех тут искромсаю. Гоните мне героин, или я всех убью!» Потом он решил, что я должна ударить его ножом: «Давай, бери нож, ну давай, попробуй – что, не хочешь?» Я говорю что-то типа: «Нет, ты что». Тогда он поворачивается к Стиву: «Ну, Стив, а ты? Давай, давай, посмотрим на тебя, ну, бери нож, бери, давай, попробуй меня ударить».

Ди Ди прыгает вокруг с ножом. Стив, слава богу, начал его успокаивать: «Ди Ди, мы же друзья, я очень извиняюсь, что привел Джонни, но ведь он тоже наш друг, понимаешь? Спокойнее, все будет нормально».

Потом Стив позвонил куда-то, пришел чувак с дурью. Ди Ди вмазался и успокоился наконец.

Все вещи Джонни, конечно, были испорчены, а гитара, которая ему была дороже жизни, разломана на кусочки. И вся одежда была изорвана и пропитана «Драно». Стив поговорил с Ди Ди, и Ди Ди сказал: «Короче, надо нам убраться отсюда, а то неизвестно, что будет, когда Джонни увидит. Понятно, он не оставит это просто так».

Стиву пришлось позвонить в аэропорт, сказать, что у нас непредвиденные обстоятельства, умер родственник, и нам с Ди Ди крайне необходимо попасть на следующий рейс в Нью-Йорк. Потом он вызвал такси. Потом помог нам донести вещи. Он так заботился о нас. После нам уже не довелось увидеться…

Чита Краум: Сначала мне рассказал об этом Ди Ди. Он начал с того, что Джонни Фандерс трахал Каролину – это, конечно, полная чушь. Потом рассказал, как он изорвал одежду Джонни, облил ее «Клороксом» и разбил его гитару. Причем не сказал, из-за чего. Джонни, когда он вернулся в Нью-Йорк, было очень плохо. Он не понимал, что случилось. Наверное, Ди Ди считал, что Джонни спер у него «Chinese Rocks».

Я говорил об этом со Стивом по телефону, Стив тоже не знал, что случилось с Ди Ди. Стив сказал вроде: «Не знаю, что там за хуйня с Ди Ди, все с ним было нормально, потом появился Джонни – и пиздец».

Не знаю, не знаю, я иногда просто не понимаю, что творится у Ди Ди в голове.

Патти Джордано: Джонни жил со мной на Двадцать второй улице, когда вернулся из Парижа. Он сильно злился на Ди Ди. Говорил, что зря Ди Ди это сделал, что Ди Ди – урод и он еще посчитается с ним. То есть для Джонни это был настоящий удар, он возмущался и хотел отомстить Ди Ди. Я пробовала даже починить его гитару. Отнесла ее в студию, один мастер в компании звукозаписи, где я работала, должен был починить ее.

Как раз тогда это и случилось. Джонни рассказал, что он сидел ночью в «Скрэп-баре», потом туда пришел Ди Ди и не заметил, что Джонни тоже там. Джонни подкрался к нему и слегка дал ему по затылку пивной кружкой. Долбанул Ди Ди по голове и убежал оттуда.

После этого Джонни пришел прямо домой, весь такой радостный, и все твердил мне: «Теперь этот пидор получил по заслугам! Как я его! Как!» Знаешь, как ребенок прямо: «Получил! Получил!» Тем все и кончилось.

Джеймс Слаймен: Из Парижа позвонила Каролина и сказала, что Стив умер. Я позвонил его родителям. По ходу, Стива сбила машина, когда они с Каролиной гуляли по городу. Водитель вроде был пьяный.

Короче, давай я объясню. Каролина сказала, что она отвезла Стива к врачу, тот осмотрел его и сказал, что травм нет, они отправились домой, легли спать, и во сне Стив умер. Оказалось, что у него образовался тромб, который перекрыл сосуд в мозгу, и вообще после такого никто не идет домой и не ложится спать. Ну, а Стив ушел.

Майкл Стикка: Так глупо все. Мы через столько всего прошли со Стивом, а когда он ушел из Lords of the New Church, я наговорил ему всякого: «Ну и хуй с тобой, мудила, нашел время, когда съебываться, не мог подождать до конца тура, ну и иди на хуй, кому ты тут нужен».

И вот на следующий день после этой хуйни я узнаю, что Стив умер.

Глава 42

Джанки больше нет

Биби Бьюэл: Последний раз мы виделись с Джонни в «Лаймлайт», вместе с Ли Чайлдерсом и еще несколькими знакомыми. Мы все пришли посмотреть на группу, которой занимался Ли, – Rockin Bones, что-то такое. На Джонни был блестящий зеленый костюм, сам он выглядел паршиво. Щеки впалые, на коже желтоватые пятна – не знаю, что это такое, я не доктор, но смотреть на них было страшно.

Только он мне все равно нравился и, на самом деле, я особенно нежно смотрела на него в этот вечер. Я крепко обняла его, больной он или нет – было наплевать, понимаешь, о чем я? Я так радовалась, в общем. Сказала себе: «Не знаю, может быть, это и заразно, но сегодня я просто не буду об этом думать».

Тогда, в «Лаймлайт», Джонни рассказал, что собирается в Бангкок, он нашел там классный магазин и хотел прикупить пару костюмов. И еще собирался забрать все деньги, которые ему за что-то там заплатили.

Потом мы с Джонни удивлялись, как это до сих пор мы ни разу не занялись сексом. Ха-ха-ха, мы серьезно обсуждали этот вопрос! Начала я, с вопроса: «Как это так получилось, что мы ни разу даже не сходили на свидание?» А Джонни сказал: «Знаешь, а ведь еще не поздно». Но я подумала: «Нет, теперь уже поздно».

Ли Чайлдерс: Боб Груэн повел меня с группой, Биби и Джонни на лестницу, чтобы устроить там фотосессию. Джонни был как в лихорадке, лицо местами желтое, местами бледно-зеленое. Он выглядел просто ужасно. И, должен признаться, я показал на него своему любовнику – одному пареньку из группы – и сказал: «Посмотри на него и подумай, стоит ли пробовать наркотики. Просто посмотри на него».

Боб Груэн: Я последний раз видел Джонни после того, как он вернулся из Японии. Он отыграл там свой тур, потом, кажется, поехал в Бангкок – ну, закупить костюмы, затариться наркотиками. Потом приехал сюда, позвонил мне в полдевятого утра и спрашивает, не хочу ли я с ним позавтракать. Я очень удивился, что в такую рань он уже не спит, но подумал, может, он еще не перешел на наше время. И понадеялся, что это не из-за того, что он не спал всю ночь.

Мы договорились встретиться рядом с рестораном Дэвида Потбелли на Кристофер-стрит. Джонни опоздал, я ждал его снаружи. Когда он показался, было видно, что кокс у него только что не лезет из ушей.

Он только что нанюхался. Ну ладно, мы позавтракали, не помню точно, что он там заказывал, но помню, что говорил про свои планы поехать в Европу и продюсировать какую-то группу в Германии. Он собирался слетать в Англию, купить запас метадона на несколько месяцев, а потом отправиться в Германию: ему там предложили десять штук только за то, что он будет сидеть в студии. И еще у него было около двадцати штук, которые он получил в Японии.

В общем, карманы у него набиты сотенными. Как-то непривычно даже. Короче, со всяких старых пьянок он был мне должен пятьдесят баксов, про которые я давно забыл. А он не забыл и отдал их тогда прямо за завтраком, я всегда про это вспоминаю. Потом рассказывал про свою группу в Германии. Потом весь разговор был на тему взять деньги, поехать в Новый Орлеан, устроиться там, найти хороших блюзменов и записать акустический альбом. Он давно уже мечтал об этом, и теперь наконец нашлась такая возможность. Появились деньги, появилось время. Скоро появятся еще деньги, он достанет метадона, смотается из Нью-Йорка, слезет с иглы, поедет в Новый Орлеан и запишет этот долгожданный альбом.

После завтрака мы поехали к нему, потому что я потерял где-то часы и подумал, может, как раз у него дома. Но по пути ему понадобилось зайти кое-куда на Двенадцатой, и он сказал: «Слушай, мне тут надо на минуту».

Он знал, что я уже завязал, и на самом деле спрашивал: «Тебя не напряжет, если я тут кое за чем зайду?»

Я сказал: «Ладно, только давай побыстрее».

Мы поехали на какую-то точку в Нижнем Ист-сайде, и таксисту там не очень понравилось, потому что место было довольно стремное. Такой квартал – везде торчат копы, ему хотелось скорее убраться оттуда. Я сказал: «Сейчас, ему просто нужно тут кое-что занести одному другу».

В конце концов Джонни вернулся и мы поехали к нему на Двадцать первую, а у него дом как раз напротив участка. Кругом куча копов и всяких стажеров из полицейской академии. Джонни тянет из кармана ключи, и на дорожку вываливается здоровенный пакет кокса. Он быстро оглядывается по сторонам, типа «Никто ничего не заметил?» Потом быстро сует его обратно в карман и говорит: «Прости, Боб, низкий у меня класс».

Я говорю: «Да, точно, у тебя отличный стиль, но низкий класс».

Джерри Нолан: У нас с Джонни, конечно, иногда получалось сыграть, но все равно он порой был невыносим. Когда начинался концерт, Джонни всегда пытался что-нибудь отмочить, и приходилось говорить ему: «Джонни, бери гитару и играй, а то я засуну ее тебе куда-нибудь».

И Джонни брал гитару и играл. Ему так нравилось. Стоило только чуть прижать его, сказать, что я выбью из него эту дурь, как он сразу начинал вилять хвостом и смотреть такими невинными глазами. Он вечно наглел и пытался всеми командовать, но людей, которые ему поддавались, ненавидел. А тех, кто отвечал ему тем же, считал лучшими друзьями. И от меня он хотел того же. Было в нем что-то от мазохиста.

Так вот, он пробовал уговорить меня поехать с ним в Новый Орлеан. Он хотел переехать туда и собрать новую группу. Я сказал, что помогу, если он серьезно собирается этим заниматься. Он ответил, что так и есть.

Боб Груэн: Вечером я снова поехал к Джонни, попрощаться с ним перед отъездом. В аэропорт его собирался отвезти Дэнни, его двоюродный брат. Пока Рэйчел собирала ему чемодан, Джонни сидел на полу в ванной и пытался поймать вену.

Я пожелал ему удачи в Новом Орлеане и сказал, что надеюсь, что он завяжет, потому что я очень хотел бы увидеться с ним еще раз. А он поднял взгляд и как-то так посмотрел на меня, будто был уже далеко-далеко и хотел попрощаться навсегда. Жуткий взгляд.

И хуже всего, я знал, что он в самом деле хочет слезть. Я видел его, когда он во второй раз вышел из «Хезелден», реабилитационного центра. Мы сидели в «Кэт клаб», пили содовую, кто-то подошел и спросил: «Эгей, Джонни, забьем косяк?» Джонни ответил: «Нет, чувак, все, я в завязке». Тот выдал что-то типа: «Тьфу, да что за хуйня с тобой?» Только я уже говорил про это с Джонни; как-то я сказал, что он – Чак Берри нашего времени. Я пытался сказать, что у него огромный талант, и еще лучше было бы, если б он завязал. Пытался дать ему понять, что не обязательно быть конченым наркоманом, чтобы на тебя шли толпы народу. Пусть всякие отморозки кричат: «Фигня, он сегодня даже ни разу не свалился со сцены», – найдется много других, кто скажет: «Он отлично сыграл». В смысле, незачем напрягаться по этому поводу. Джонни нашел свой особый стиль и звучание, которые копировали все гитаристы моложе его.

Вилли ДеВилль: Новый Орлеан – чудесный, но очень странный город. Много всякого может случиться с неосторожным человеком в Новом Орлеане. Люди из Нью-Йорка приезжают сюда, смотрят на стройплощадки, которые уже заросли деревьями, и думают, что никто их тут не тронет. Ну, а на самом деле тут надо быть осторожным. Перепьешь как-нибудь в баре, или попробуешь достать у кого-нибудь наркотиков, или пойдешь с кем-нибудь в незнакомое место… В Новом Орлеане пропало столько людей, что страшно подумать. В воздухе тут что-то такое. Что-то трагическое, еще со времен невольничьих рынков, наверно.

Странно, как так получилось. Обычно я весь день сижу у себя на крыльце, напротив гостиницы Святого Петра и играю на гитаре. Но когда в город приехал Джонни Фандерс, меня там не было.

На следующий день, как обычно, я сижу на ступеньке, играю на гитаре. Было около полудня, может, полпервого. Мы с парнями сидели там, пили пиво и разговаривали – и вдруг выскакивают копы.

Естественно, мы пошли посмотреть, что за фигня там происходит. Сначала думали – кража. Потом кто-то подслушал, что сейчас придет следователь. Мы засмеялись: наверное, какой-нибудь старпер снял шлюху и ночью схватил инфаркт или что-нибудь в таком роде.

Потом пришел следователь, потом наружу выбегает парень, сынок владельца отеля, – и ко мне: «Э… Вилли, этот чувак был от тебя?»

Ребят из музыкального бизнеса, которые приезжают в город, я обычно отправляю в этот отель, потому что он рядом с моим домом. Так что паренек спрашивает: «Это ты вписал к нам этого музыканта, какую-то рок-звезду из Нью-Йорка?»

Я говорю: «Ты про кого это вообще?»

Он говорит: «Ну, там какой-то рокер из Нью-Йорка. Зовут Джонни Фандерс».

Я ответил: «Нет. Я даже не знал, что он приехал».

Ли Чайлдерс: Вечером того дня, перед тем как умер Джонни, мне позвонила Биби Бьюэл и сказала, что у ее группы будет выступление в «CBGB». Мы все пришли, отлично провели время, потом кто-то остался, а мы пошли пообедать, и зашел разговор про Джонни.

Мы шутили по поводу Джонни и его денег. Боб Груэн вспомнил, что как раз несколько дней назад туда приходил Джонни со своими десятью тысячами в кармане. Груэн сказал Джонни: «Ты не выживешь с десятью штуками в кармане. Они тебя убьют. Эти твои десять штук убьют тебя».

Но Джонни сказал: «Ты за меня не волнуйся. Я собираюсь на джаз-фестиваль в Новый Орлеан, там будет просто сказка. Ты за меня не волнуйся». На следующий день я ушел на работу, в десять утра позвонил Груэн и сказал: «Джонни Фандерса нашли мертвым».

Вилли ДеВилль: Не знаю, откуда стало известно, что я живу рядом, но телефон у меня просто разрывался. Звонили из Rolling Stone, из Village Voice, звонили родственники, а потом позвонил еще его гитарист. Я не знал, что говорить. Да, все закончилось трагически – в смысле, Джонни ушел в ореоле славы, ха-ха! Ну, я и подумал, что могу сделать его вообще героем – понимаешь, чисто из уважения к нему, – так что я взял и рассказал всем, что, когда Джонни нашли, он лежал на полу, а в руках у него была гитара.

Это выдумка. Когда его выносили из отеля, трупное окоченение дошло до такой степени, что тело согнулось пополам. То есть он лежал на полу весь скрюченный, в позе эмбриона – в общем, когда выносили похоронный мешок, он сложился вдвое. Невозможно было смотреть.

Чита Краум: Я играл в «Континентале» вместе с Lost Generation. Ко мне подошел один знакомый и спросил: «Мне только что сказали, что умер Джонни Фандерс. Это правда?»

Оставалось пять минут до начала, я пошел вниз взять гитару, потом снова поднялся наверх и как раз позвонил тот знакомый. Он сказал: «Это правда».

Я вышел на сцену и просто сказал: «Для Джонни».

Вилли ДеВилль: На следующий день ко мне пришла одна девушка, которая работала в отеле, и попросила: «Вилли, ты не сходишь со мной в ту комнату? Мне нужно собрать его одежду и остальные вещи и отослать родственникам. Я раньше никогда не убирала комнату, в которой кто-то умер, и чуть-чуть боюсь туда заходить».