Прошу, убей меня! Подлинная история панк-рока Маккейн Джиллиан

Не спрашивай, на что способен бойскаут. Интервью с Роном Эштоном, пленка 1, 27 июня 1994 года, Анн-Арбор.

Рон Эштон: Первый раз в жизни я потерял голову из-за Джона Кеннеди. Он проводил избирательную кампанию в Девенпорте, штат Айова, а я состоял в Почетной гвардии бойскаутов. Конечно, мы были просто дети, и копы тоже держали нас внутри оцепления. Когда машина Кеннеди поравнялась со мной, толпа хлынула вперед, а у меня сорвало крышу. Я в бойскаутской форме, и чувак из контрразведки хватает меня за рубашку. Он тянет меня за застежку молнии, я начинаю задыхаться, а чувак говорит: «Спокойно, мальчик…»

Я протянул вверх руку, Кеннеди стоял совсем рядом со мной. Моя голова точно напротив его члена, и он пожал мне руку, прикинь. Ну, скорее просто коснулся ее пальцами – и в этот момент он смотрелся просто охрененно.

Потом я начинаю толкать народ назад, потому что подъезжает полицейский мотоцикл с коляской, а я не могу отойти – и тут колесо проезжает мне по обеим ногам. Я ничего не почувствовал, так был возбужден. И забыл, что могу доехать до дома, шел пешком пять или сколько там миль.

На следующий день я посмотрел на ноги и охренел: «Ох ты, почему у меня пальцы на ногах черные?» Боли я не чувствовал, потому что совсем обалдел.

Апокалипсис. Интервью с Джимом Кэроллом, пленка 1, 16 июня 1995 года, Нью-Йорк.

Джим Кэролл: В детстве на меня сильнее всего повлиял кубинский ракетный кризис. Им объясняется и вся фигня с наркотой, и нигилизм, и постоянное ощущение, что я выпал из времени.

Один из братьев в католической школе сказал мне: «Не беспокойся, если включатся сирены: в 10 утра мы все соберемся в гимназии, у нас будет запас галет и воды на три месяца, уж три месяца мы там продержимся».

Я подумал: «Не беспокоиться? Сидеть в гимназии и три месяца жрать их ебаные галеты! Зашибись».

Точка, куда по плану русские должны были сбрасывать бомбы, находилась на Сорок второй улице. Вокруг нее были размечены круговые зоны, которые показывали силу удара. Типа: «Если вы находитесь внутри этого круга, вы мгновенно превратитесь в пыль, а если внутри этого – в течение двух дней погибнете от лучевой болезни…»

Я жил в Манхэттене в первой, блядь, зоне, так что мне предстояло превратиться в пыль. Замечательный стимул для моего юношеского нигилизма. Мне все время казалось, что нападают русские – во время первого отключения тока в Нью-Йорке я думал то же самое.

Ну да, я совсем двинулся по этой теме. Мой брат, который на год старше меня, совсем по-другому относился к этой фигне. Когда мы ложились спать, он дразнил меня фразами типа: «Я слышал, все советские послы и представители Кубы сматываются из города. Слушай, наверное, скоро начнут кидать бомбы».

Я отвечал: «Нельзя шутить такими вещами!»

Я боялся просто до усрачки. Так что я говорил ему: «По крайней мере, я, блядь, не просыпаюсь ночью из-за кошмаров после “Creature Features”».

Мама запрещала нам смотреть «Creature Features», потому что мой ебнутый братец вечно потом не мог заснуть из-за своих мудацких кошмаров. Самому мне никогда не снились кошмары после пятничных ужастиков. Так что меня бесило, что он достает меня своими приколами про ядерную войну.

Ведь это было по-настоящему страшно, понимаешь?

Подержи меня за руку. Интервью с Ричардом Хеллом, пленка 1, 22 марта 1989 года, Нью-Йорк.

Ричард Хелл: Сколько себя помню, всегда сильно интересовался девочками. Самая первая любовь, которую я могу сейчас вспомнить, случилась в третьем классе.

Мими Маккаллин. Я с ума по ней сходил. Конечно, в третьем классе ты даже не знаешь, как подойти к девочке. Как-то ночью я лежал в постели, думал о ней – какая она невообразимая красавица – и, помню, подумал, как было бы хорошо, если бы меня сбила машина, а она оказалась рядом.

«Мими, – сказал бы я ей. – Я умираю, подержи меня за руку…» Ха-ха-ха!

Удар по системе. Интервью с Джоном Джиорно, пленка 1, 14 июня 1995 года, Бункер, Нью-Йорк.

Джон Джиорно: Мы с Энди Уорхолом сидели на диване от Тиффани посреди всей кутерьмы в его хоромах на Восемьдесят шестой улице и смотрели прямую трансляцию из Далласа. Уолтер Кронкайт сказал: «Двадцать второго ноября 1963 года погиб президент Кеннеди».

Дрожа, мы обнялись, прижались друг к другу. Я заплакал, Энди тоже. Мы обливались слезами. То, что случилось, было символом катастрофы в нашей жизни. Мы поцеловались, и Энди всосал мой язык; мы поцеловались первый раз – и чувство было такое, как будто целуешь смерть. Такое опьянение, как будто тебя ударили по голове, и перед глазами летают искры. Не то чтобы Кеннеди мне особенно нравился, я даже никогда не голосовал. Но его убийство все изменило: погиб наш человек.

Потом мы с Энди подумали: «Его смерть – лучшее, что он сумел сделать». Мир остановился, везде шли прямые репортажи. Джеки была в больнице рядом с Кеннеди, и про нее сказали что-то вроде: «На ее платье все еще видны пятна крови Кеннеди». Через час, когда она уже возвращалась на самолете в Вашингтон, Уолтер Кронкайт таким серьезным голосом сообщил: «Она все еще в том же платье, испачканном кровью». И я подумал: «Она молодчина. Она делает все как надо!»

Вот так было отмечено начало шестидесятых-семидесятых. Такое напряжение! Как будто ты только что занюхал какую-нибудь новую штучку – такая ясность и пустота. По сравнению с пятидесятыми – все равно что выйти из тюрьмы, в которой ты провел всю жизнь и уже не думал, что когда-нибудь из нее выберешься, а единственный способ сбежать – самоубийство. Все, кого я знал, по нескольку раз пытались совершить самоубийство. И я тоже.

Но день убийства Кеннеди стал таким переходным моментом, когда ты плачешь и плачешь, и в конце концов что-то происходит у тебя в нервной системе, она получает удар. И после этого удара неожиданно все становится четким и ясным.

Избегать ненужного риска. Интервью с Дэнни Филдсом, пленка 1, 5 января 1994 года, Нью-Йорк.

Дэнни Филдс: Эди Седжвик была близко знакома с разными людьми, которые были знакомы с братьями Кеннеди. Эди и спала с обоими, так ведь? Наверно, когда один входил в парадную дверь, другой выходил с черного хода. Получалось, она была с обоими вместе, но не одновременно. Все про это знали.

Мне нравился Бобби Кеннеди. Он был мой политический кумир. Иногда Эди говорила про него: «Он такой милый и привлекательный», – но я никогда ее не расспрашивал. В смысле, что там спрашивать? «Скажи, а у него большой член?» – что ли?

Ненормальная прогулка. Интервью с Джимом Кэроллом, пленка 2, 16 июня 1995 года, Нью-Йорк.

Джим Кэролл: Я знаю Джеки Кертис еще по старым временам у «Макса», тогда я был совсем без тормозов. Между нами всегда происходило что-то странное, особенно в этот ее трансвеститский период, до того у них началось с Джеймсом Дином. Такой вроде флирт. Несколько раз мы выходили через заднюю дверь, и там она мне отсасывала, все дела. Да, уж это она отлично умела, ха-ха-ха! Мужики вообще отлично отсасывают, особенно если им сначала зубы выбить, ха-ха-ха!

У нее зубы были на месте, но все равно было хорошо.

Ленни Брюс без цензуры. Интервью с Роузбад Фели-Петет, пленка 1, 17 мая 1995 года, Нью-Йорк.

Роузбад: В первый же раз, когда мы встретились с Ленни Брюсом, он позвал меня в ванную. Меня предупреждали. Кто-то мне сказал: «Это его основной прием. Он всегда так делает».

И вот он зовет меня в ванную, там он ширяется и говорит: «Слушай, я тут придумал классную штуку. Может, пока я торчу, ты мне отсосешь, и я типа кончу и мне вставит одновременно? По-моему, будет полный улет!»

Я подумала: «Бедняга, наверно, ему это нужно, чтобы остаться в мире своих фантазий». Стала делать ему минет, но он начал командовать, ну, типа: «Теперь помедленней…»

Я сказала: «Ну и соси себе сам», – и ушла. Он очень обиделся, прямо оскорбился. Но на самом деле это не помешало нашей дружбе.

Принял немного с час назад. Интервью со Скоттом Эштоном, пленка 3, 15 февраля 1995 года, Анн-Арбор.

Скотт Эштон: Игги гостил в квартире моего брата, наелся кислоты и квалюйдов и заказал в трех ресторанах огромное количество еды с доставкой на дом. Там же зависала одна чикса, которая совсем влюбилась в Игги – думала, что лучше него нет в мире. И значит, Игги сидит в кресле перед телеком, наевшись кислоты и квалюйдов, и хрустит всякими закусками – а у него всегда были отвратительные манеры. Как раз поэтому моя мама его не любила. Он мог зайти, полезть в холодильник, открыть пакет молока и начать из него пить. Ее это раздражало. Если на столе стоял торт, он поднимал крышку, залезал в торт пальцами и загребал полную горсть – шмяк! Моей маме это не нравилось.

Ну так вот, Игги со своими закусками отрубился прямо перед телевизором, та чикса поняла, что он в отрубе, стянула с него штаны, вывалила на улицу его хер и начала что-то с ним делать. Но он не реагировал. Я сидел там, смеялся, а она смотрела на меня такими глазами, типа: «О боже!»

Ну да, а от Игги нельзя было ничего добиться, ха-ха-ха!

Разбитое стекло. Часть 1. Интервью с Игги Попом, пленка 1, 6 июня 1995 года, Нью-Йорк.

Игги Поп: Швы – это фишка, я тебе скажу. Они были здоровенные, черные, и из них торчали куски всякой фигни. Потом еще долго, когда телки спрашивали: «Ты такой-то такой-то?», – и я говорил: «Угу», – следующим шло: «Да? Ну, а покажи мне свои шрамы…»

Так что вроде бы это хорошая история, то есть в прямом смысле, понимаешь?

Ночевка на сеновале. Интервью с Ричардом Хеллом, пленка 1, 22 марта 1989 года, Нью-Йорк.

Ричард Хелл: Первая девушка, с которой я по-настоящему занимался сексом, была официанткой в автозабегаловке «У Джерри». Мне было около пятнадцати, а ей – восемнадцать-девятнадцать. Я сказал ей, что я студент-медик. У нее была квартира рядом с «Джерри». Я стал ходить к ней. Удовольствие было небольшое. Она была по-настоящему фригидная и совсем меня изводила. Делала все только потому, что я требовал. Понадобилось несколько недель, чтобы ее расшевелить.

Кажется, ее звали Рэйчел. Выглядела и разговаривала она как деревенщина. Деревенщина и была. Волосы каштановые. Веснушки по всему телу. Тогда все взбивали волосы, делали прически с начесом.

Я встречался с ней после работы. В конце концов я получил от нее ключи, из-за чего мы потом и порвали. Один раз я привел туда другую девушку, а она пришла и застала нас. Она рассвирепела. Позвонила моей матери, и та сильно разволновалась. Потому что она заявила, что беременна, и стала названивать маминому боссу. Психовала, короче.

Вскоре после того я договорился о свидании с девушкой, которая жила дальше по улице. Я собирался смыться из дома с бутылкой вина, а она – стырить ключи от маминой тачки. Я еще толком не умел водить, а у мамы был «Фольксваген» с ручной коробкой. С автоматом я бы еще разобрался, хотя у меня и не было прав. Все тачки, которые я водил и угонял, всегда были с автоматической коробкой.

Вывести тачку было очень трудно. Мы катили ее до перекрестка и только там завели мотор. Нам пришло в голову поехать навестить друзей на ферме. Мы почти доехали до их дома. Оставалось уже чуть-чуть. Мы даже нашли улицу, но не могли понять, который дом их. Приходилось поворачивать в проезды, чтобы посмотреть поближе, – проезды, которые ведут к домам. Поворачиваем в один такой. Не тот дом, а развернуться в проезде нельзя. Нужно было сдавать назад до самого конца. Мы выехали на дорогу и свалились в восьмифутовую канаву. Тачку было никак не достать оттуда, а времени два часа ночи. Ночевали мы в каком-то сенном сарае. Я сказал подруге: «Слушай, нам надо плотно прижаться друг к другу, потому что только так можно согреться и поддерживать температуру тела».

На следующее утро нас разбудил коп. Кто-нибудь должен был приехать и забрать нас. Приехала моя мама. По-моему, как раз тогда она так взбесилась из-за меня, что остановила машину на обочине и стала биться головой об руль. Я тупо сидел рядом и размышлял, как следует себя вести в такой ситуации.

Совсем ничего не чувствовал. Наверное, я социопат.

Синхронное плавание. Интервью со Скоттом Эштоном, пленка 1, 15 февраля 1995 года, Анн-Арбор.

Скотт Эштон: Сейбл красила волосы на лобке в зеленый цвет. Она плавала на спине и делала прогиб назад, так что лобок выпирал, и эта зеленая швабра трепыхалась по ветру, ха-ха-ха!

Полуночные ковбои. Интервью с Дунканом Хана, пленка 4, 3 мая 1994 года, Нью-Йорк.

Дункан Хана: Осенью 1974 года я въехал в общагу вместе со студентом-китайцем из Колумбии Эриком Ли, он играл в Marbles. Он был красавчик, брил брови и носил самые обтягивающие штаны и туфли с высоченными каблуками. Мы были парочкой фанов Dolls. А он еще был классическим пианистом. Ходил на прослушивание на репетицию Патти Смит.

Было, кажется, лето 75-го, мы сидели дома и пили. Снаружи было градусов тридцать пять, а мы пили какую-то дрянь… Как всегда, этот «Дункан Скотч». Стоил он типа четырех с половиной за кварту. Жуткое пойло. Мгновенно начинается похмелье. Какое там опьянение – пьешь будто какой-то похмельный концентрат.

Мы напились; кстати, Эрик не мог много пить: выпьет и сразу весь краснеет. Я работал в «Сатлерс», французской кондитерской на Десятой улице, в нее временами заходили Патти Смит или Том Верлен, и я ставил им тарелку тунца бесплатно. А у Эрика не было работы. Он не мог найти работу, вот я и начал напевать ему «53-ю и 3-ю», песню Ramones. Он спросил: «Что это?»

Я сказал: «Сам как думаешь?»

Он сказал: «Слушай, слушай, ну про что она?»

Я сказал: «Про то, чем занимается Ди Ди. Или занимался».

Он сказал: «То есть – чем занимается?»

Я сказал: «Ну, ты разве не был на углу Пятьдесят третьей и Третьей?»

Просто я выбирался в город только ради французского кино, которое шло рядом с «Блумингдейлс». Я проходил Пятьдесят третью и Третью и смотрел на мальчиков, которые там тусовались. Подъезжали машины, они залезали внутрь, я смотрел и думал: «Странно».

Ну вот, он спросил: «Чего там, чего, расскажи?» И я рассказал ему, что знал, и после этого он просто ушел. Вернулся на рассвете с деньгами. Самое интересное, что он был жуткий гомофоб. Не знаю, сколько он там заработал. Я думаю, он даже не знал, сколько надо брать с клиентов. Чтобы доказать себе, что он типа нормальный, на обратном пути он зашел в бордель и переспал с негритянкой. Серьезный бордель, с красным фонарем. Не знаю уж, как, но найти квартал красных фонарей он сумел.

Он все смеялся, и я сказал: «Поверить не могу. Ты чем занимался?» Думаю, он давал мужикам отсасывать в машине.

Да, он сильно переменился. Занялся проституцией. Забавно, особенно если знать, каким он был раньше – воспитанный тайваньский парень, математический талант Колумбийского универа, пианист. И вот он дает отсасывать туристам на Пятьдесят третьей и Третьей, а все из-за одной песни Ramones.

Так что, по ходу, рок-н-ролл действительно дурно влияет на людей, да? Потом он подружился с Heartbreakers – тоже, наверное, не лучшее, что стоило бы делать.

Сейчас он уже умер.

Я жду своего… бармена. Интервью с Дэнни Филдсом, пленка 3, 9 февраля 1994 года, Нью-Йорк.

Дэнни Филдс: Лу для меня был кем-то, кто только пел о героине. Все время от времени торчали на спиде, но я никогда не видел, чтобы он торчал так, как Грязная Рита, или Ундина, или другие крутые спидовые чуваки. По-моему, Лу больше хотелось не торчать, а петь об этом. Он точно пробовал дурь, но не помню, чтобы когда-нибудь отрубался. Он всегда был в форме. Может быть, ему была по приколу романтика самого ритуала. Контакты с дилерами.

Я никогда не видел героин. Вообще не видел никаких наркотиков на «Фабрике». Лу Рид в основном пил. Люди преувеличивают. Хвастаются, как они торчали по-черному, а на самом деле только бухают.

Сленг нью-йоркских наркоманов. Интервью с Филиппом Маркейдом, пленка 1, 22 апреля 1995 года, Нью-Йорк.

Филипп Маркейд: Когда я первый раз встретил Сида Вишеса, было очень смешно. Я шел по Двадцать третьей улице. В мастерскую, забрать из ремонта пылесос. Прохожу мимо «Челси», и тут выскакивает Нэнси Спанджен и кричит: «Филипп!»

Я ее не видел с тех пор, как она ездила в Англию, несколько месяцев. Говорю: «Здорово, как поживаешь?»

Она говорит: «Сейчас Сид выйдет. Ты обязан с ним познакомиться».

И вот наружу выходит Сид, такой, знаешь, в собачьем ошейнике, все дела. Нэнси говорит: «Сид, это Филипп. Мой друг, про которого я тебе рассказывала в Англии».

Мы здороваемся, я не двигаюсь с места, и она спрашивает: «У тебя какие-то дела?»

Я говорю: «Ну, я тут шел забрать кое-что… дурацкая, в общем, штука, просто пылесос».

У Сида глаза загорелись. Он подбирается поближе и спрашивает: «Что забрать?»

Я говорю: «Ну, понимаешь, пылесос».

Он выпучивает глаза, очень ему стало интересно. Придвинулся уже вплотную и продолжает: «Пылесос, понятно. А что это такое?»

Ха-ха-ха! Он подумал, что это какая-нибудь дурь или что-то еще из наркоманского сленга, типа пылесос!

Ну, я и отвечаю: «Понимаешь, пылесос. Такая штука, которой чистят ковры. Типа, врубаешь его, и он начинает так “у-у-у-у-у-у-у-у”», – и тут вдруг врубаюсь, что объясняю Сиду Вишесу, что такое пылесос, ха-ха-ха! А он смотрит на меня, типа: «Что за хуйню он порет?» Типа: «Да, да, ага, конечно».

Ха-ха-ха, вот так я познакомился с Сидом Вишесом.

Толстый Фонзи. Интервью с Большим Диком Манитобой, пленка 4, 11 июня 1990 года, Нью-Йорк.

Большой Дик Манитоба: Список тех, с кем мы выступали, – это «Кто есть кто» американского рока. То есть по крайней мере по разу мы играли вместе с Kiss, вместе с Бобом Сигером, с AC/DC, Cheap Trick, Dead Boys, Styx, Uriah Heep, Foreigner, Rush. Все они козлы, кроме AC/DC.

Джин Симмонс – наверное, самый большой козел, какого я только встречал за свои пятнадцать лет в рок-н-ролле. Нас выкинули из тура Kiss, потому что я говорил на идиш. Я типа сказал несколько слов на идиш Джину Симмонсу, серьезному религиозному еврейскому чуваку.

К тому же однажды я услышал их вопли на сцене и подумал: как же это убого. По-моему, Пол Стенли орал: «Хотите рок?» Так что на следующий вечер я крикнул то же самое, и это был наш последний день в туре. Мне сказали что-то вроде того, что я был похож на толстого Фонзи, ха-ха-ха!

Отлично. Лучший комплимент трудно представить.

Извини, мама. Интервью с Питером Джорданом, пленка 2, 22 сентября 1994 года, Нью-Йорк.

Питер Джордан: Когда я только начинал играть, где-то в 1965-м, как-то я стою с гитарой посреди своей комнаты, въебенил усилок на полную и ору: «На хуй!» – без перерыва, во все горло. И хуярю на гитаре.

Мама открывает дверь. Типа, мой дом, моя спальня, что тут вообще происходит?

И получается что-то типа: «На хуй! На хуй! На хуй! На хуй! Ой, мам, извини».

Она такая: «Что ты делаешь?»

А я не знал, что сказать. Не мог объяснить ебучие мотивы своего охуенно антисоциального поведения.

Music Machine. Интервью со Скоттом Эштоном, пленка 3, 15 февраля 1995 года, Анн-Арбор.

Скотт Эштон: С Джонни Роттеном я познакомился в Англии уже после того, как распались Sex Pistols. Это было, когда мы с Фредом Смитом и Гэри Расмуссеном работали с Игги. По-моему, во время тура «Lust for Life», потому что я не ходил «клубиться»: думал, что это совсем глупо. И мы отказывались играть «China Girl». Я не люблю эту песню. Игги хотел ее спеть, но мы мычали и мямлили до тех пор, пока до него не дошло.

Мы выступали в «Music Machine», и после окончания за кулисы подошли Боуи и Роттен. Все сидят там за большим столом, и Боуи с Игги открытым текстом объясняют Джонни, что ему нужно делать. Ну типа: «Сделай вот это, пошли тех чуваков, соберись, пойди поговори вот с кем…» А он просто сидит и молчит. В конце концов Джонни встал и сказал: «Идите на хуй. Заебали».

Он подошел к нам с Фредом и Гэри, у Фреда оставалась четверть бутылки вискаря, и он говорит: «Можно?» И потом: «Вот с вами я бы посидел, народ». До этого я как-то не обращал на него внимания. А теперь подумал: «Нормальный чувак. Только что послал на хуй Игги и Боуи».