На край света Бунин Иван
Семь суток шли кочи Стадухина, не спуская парусов. Миновали остров Айон. Остался сзади и мрачный утес – нос Эрри.
За носом встретилось множество больших плавучих льдин. На некоторых льдинах лежали моржи, и Стадухин не мог удержаться от соблазна поохотиться.
Зверобои не кололи спавших моржей, зная, что у них кожа собрана в упругие складки, не пробиваемые носками. Расставив носошников и забочешников[121], Бугор приказал «отпрукать» моржей. Промышленники будили моржей криком и бросали в них куски льда.
Моржи просыпались. В этот момент Селиверстов, Казанец и Баранов вонзали в зверей свое оружие.
Разъяренные звери защищались клыками и ластами. Селиверстов добил моржа, в шкуре которого уже торчало несколько носков. Второго моржа удалось убить Бугру. Остальные звери ушли в воду.
– Эй! Лед сзади! – крикнул Иван Казанец, когда распаленный охотой Бугор еще не успел выдернуть рогатины из туши зверя.
Бугор оглянулся. Огромные куски ледяного поля окружали коч.
– Все на коч! – крикнул Бугор.
Оставив убитых моржей, промышленники поспешили на коч, схватили шесты и весла. Напрягая все силы, люди пытались спасти коч.
Бугру не повезло. Льды сжали коч. Услышав треск ломавшегося дерева, люди поняли, что коч гибнет.
– Руби мачту! Парус на лед! – кричал Бугор. – Выноси оружие! Муку!
– Вот те на! – проговорил Евсей Павлов, худощавый парень с землистым цветом лица и бегающими глазами. – Шли пировать, а будем горе горевать!
– Что ни шаг, то и спотычка, – пробурчал Ерофей Киселев, завидовавший, что не он, а Бугор кормщик коча.
– Кабы на коня не спотычка, ему б и цены не было, – возразил Казанец.
В суматохе крушения, когда еще была возможность что-то спасти, Казанец работал быстро, порывисто и сделал, пожалуй, больше всякого другого. Когда же все было кончено, он спокойно смотрел, как льдины размалывали остатки коча.
Придя в себя, Бугор оглядел ватагу. Все пятнадцать человек были на льду. Увы! Мало что удалось спасти из хлебных запасов!
В отдалении на большом разводье разворачивался коч Стадухина. Скоро он подошел к льдине, на которой ютились потерпевшие крушение, и принял их на борт.
Стадухин, разгневанный потерей коча, изругал Бугра, как мог. Обиженный и угнетенный неудачей, Бугор удалился в дальний угол кормы и сидел там молча, ни с кем ни слова.
Стадухину некогда было долго предаваться гневу. Теснимый льдами, он отошел назад, в сторону носа Эрри.
Осматривая берег и горный кряж, тянувшийся вдоль него, Стадухин увидел чуть заметный дымок. Кликнув своего писаря Ивана Казанца и Ивана Баранова, Стадухин указал им на дым.
– Идите и приведите языка. Буду ждать три дня.
Казанец переглянулся с Барановым. Оба воина молча пошли сряжаться.
Стадухин неслучайно выбрал этих людей. Он знал и Казанца, и Баранова. Худощавый, жилистый Казанец служил писарем поневоле. По духу это был отважный воин и сметливый прирожденный охотник. Немногословный, несколько хмурый с виду, он проявлял спокойствие и отвагу в бою, а в поиске был хитер и дерзок.
Иван Баранов, участник первого морского похода Дежнева, отличался упорством. При неудаче он лишь стискивал зубы, играя желваками на скулах, и тотчас же обдумывал новый способ добиться цели. Он редко не достигал ее, будь то преследование зверя или выслеживание противника.
На исходе третьих суток разведчики привели двоих связанных коряков. У Казанца была рассечена щека, а зипун пропитан кровью.
– Наша взяла, хоть рыло в крови, – проговорил он, сбрасывая зипун.
Старый казак Иван Пуляев, опытный лекарь, занялся ранами Казанца. Ему предстояло лечить и раненного в бедро Баранова.
Коряки смотрели гордо и старались не выказывать страха.
Стадухин приказал развязать их.
– Далеко ли Анадырь-река? – спросил Стадухин.
– Не слыхал о такой, – ответил старый коряк, желтое лицо которого было испещрено морщинами.
– Какая река? – спросил молодой коряк с белыми, блестящими зубами. – Вот камень-утес, – коряк показал на горный кряж, – конца ему не знаем.
– Об Анадыре-реке спознал? Где Погыча-река? – добивался Стадухин.
– Не слыхали, не ведаем, – ответили коряки, разводя руками.
Стадухин видел, что они не лгали.
– Прошлый год здесь прошли кочи. Такие, как этот. Семь кочей, – Стадухин отсчитал семь пальцев. – Видели их?
– Видели, – ответили коряки.
– Где они?
– Две больших байдары, как твоя, разбило море. Близко отсель разбило.
– Где люди?
Пленные долго молчали, переглядываясь. Однако, осмелев или устрашась сказать неправду, ответили:
– Наши люди побили их здесь, на земле. Не всех. Остальные жили у моря. Куда ушли, не знаем.
К великому удивлению коряков, Стадухин не убил их после этого признания. Он стал допрашивать их об остальных кочах.
– Куда ушли те пять кочей?
– Туда, – старый коряк махнул рукой на восток.
– Что слышно о них от оленных людей? Оленные люди приходят оттоль.
– Не слыхали, – ответили оба коряка.
Отпустив не нужных ему больше коряков, Стадухин стал думать, что делать. Большая часть хлебных и рыбных запасов погибла с кочем Бугра. До Анадыря, видимо, далеко. Льды заступили путь. Кто знает, пропустят ли они коч этим летом!
После долгого раздумья Стадухин встал, хмурый, но по-прежнему твердый.
– Решил я вернуться, чтоб вы напрасной смертью не померли, – сказал он своим людям.
Седьмого сентября под проливным дождем Михайло Стадухин добрался обратно на Колыму.
Что ни день, то новые хлопоты и огорчения одолевали беспокойного Стадухина. Целовальник Кирилла Коткин с торговыми и промышленными людьми, совладельцами угнанного коча, потребовал возмещения убытков. Трудно было ублажить этих крикливых людей, угрожавших судом.
Стадухин все же кое-как угомонил их. Одним он выдал заемные кабалы – расписки с обязательством уплаты после возвращения с Анадыря (Стадухин и не думал отказываться от похода на эту реку). Других он принял к себе в дружину, как имевших паи и право участия в дележе будущей добычи «рыбьего зуба». Главная же досада была от другого. Пока Стадухин бесплодно терял время в морском поиске, казаки Семен Мотора и Никита Семенов выведали от ходынцев о сухом пути с Колымы на Анадырь.
Семен Мотора набрал до сорока охочих людей, чтобы идти на Анадырь через горы. В отряд Моторы перебежали от Стадухина некоторые беглые казаки – Артемий Солдат, Шалам Иванов, Павел Кокоулин. Мало того, Мотора получил наказную память от приказного Василия Власьева!
Лицо Стадухина покрылось красными пятнами, когда он услыхал обо всем этом. Тут было от чего взбеситься. Не хватало, что Дежнев, возможно, уж на Анадыре. Какой-то Мотора, которого Стадухин считал тупицей, будет приказным на Анадыре, обогнав его, Стадухина, знатного землепроходца, имеющего наказ от самого воеводы. Не в дураках ли он, Стадухин? Все войско будет над ним смеяться, надрывая животы!
Была минута такого гнева, что Стадухин стал задыхаться и выкрикивал бессвязные ругательства. Несколько успокоясь, он пришел к Моторе и показал ему свой наказ от воеводы.
– Ты видишь, я приказный на Анадыре! – сказал он, тыча пальцем в бумагу. – Куда же ты лезешь со своим рылом!
Круглоголовый, слегка лысеющий украинец выслушал Стадухина, прибивая подметку.
– А на що мне, батько, твоя грамотка? Из нее сапога не зробишь. – Хитро прищурясь, Мотора посмотрел на Стадухина.
– Дубина! Тебе ж толкуют – я хозяин на Анадыре! Лишь под моей рукой быть тебе на этой реке.
– Який ж ты хозяин, коль Анадыря и не бачив? – Мотора глядел на Стадухина снизу вверх. Мелкие морщинки лучами разбегались от обоих глаз. – А я так гадаю, чи не Дежнев ли там хозяйнует! Що ж ты хочешь со своей грамоткой? Зимой прошлое лето кликать? – Мотора невозмутимо оглядывал сапог, точно любуясь своей работой.
– Дежнев! Такой же он самозванец, как и ты! – крикнул Стадухин, не в силах более сдержать себя.
Он кричал, ругался, грозил. Все напрасно. Чем больше он кипел, тем спокойнее отвечал упрямый Мотора. Стадухин плюнул, пообещал разгромить Мотору в пути и пошел к приказному Василию Власьеву. Однако сын боярский не забыл дерзости Стадухина на Яне и наотрез отказался отменить свою наказную память, выданную Моторе.
Половина зимы прошла в ссорах между стадухинцами и моторовцами. Доходило до драк.
Перед уходом с Колымы Стадухин наказал Юрию Селиверстову дождаться лета в Нижне-Колымском остроге и с первым же кочем отправиться в Якутский острог с его, Стадухина, отпиской и образцами моржовой кости.
В конце февраля отряд Моторы, состоявший из сорока человек, и несколько более многочисленный отряд Стадухина двинулись вверх по Малому Анюю на некотором расстоянии один от другого. Враждуя меж собой дорогой, мешая друг другу, они тем не менее упорно продвигались по неизвестной и малодоступной горной местности.
11. Сборщики ясака
После гибели Андреева, Зырянина, Астафьева и семерых анкудиновцев Дежнев и его спутники пережили в землянке суровую зиму. Вскоре от заражения крови, вызванного обмораживанием, умерло еще трое бывших анкудиновцев.
Двенадцать человек дождались весны. Построив из плавника карбасы, они поднялись вверх по Анадырю до места, где в наши дни стоит село Марково. Там русские встретили одно из юкагирских племен – анаулов. Дежнев привел анаулов в подданство русскому государству и обложил их ясаком. Он построил себе зимовье вблизи стойбища анаулов.
В первое же лето дежневцы начали заготовлять белую и красную рыбу и охотиться на диких оленей. Вторая зима на Анадыре прошла несравненно легче первой.
Какова же была радость новых анадырцев, когда в апреле 1650 года, выйдя из избушки, они услыхали русские голоса и увидели большой отряд казаков и промышленных людей, подходивших с верховьев Анадыря! Это был отряд Моторы.
– За нами, батьку Семен, еще гости до тебе жалуют, – сказал Мотора после первых приветствий, – твой дружок Михайла Стадухин.
– Идет?
– Ну и досаждал же он нам дорогой! – рассказывал Мотора. – Видно, повитухой его ведьма была, а черт в люльке качал…
– Словно иноземец, он отымал у отставших и собак, и нарты, – перебил Мотору торговый человек Анисим Костромин. Подвижное и выразительное лицо этого еще не старого человека горело возмущением.
– Оружие отымал! – тряхнув кулаком, воскликнул есаул Федот Ветошка.
Отнять оружие! Есаул считал это наивысшим преступлением Стадухина.
– Михайла мешал нам и ясак собирать, – продолжал рассказывать Мотора.
– А было с кого? – спросил Дежнев.
– Этого аманата[122], Чекчоем его зовут, мы взяли в верховье Анюя, – показал Ветошка на молодого юкагира, стоявшего поодаль под присмотром двоих казаков.
Аманат озирался, присматриваясь к новым лицам. Гремя железными наручниками, он поправил черные волосы, спускавшиеся ему на глаза из-под шапки.
– Юкагир он ходынского племени, – пояснил Мотора. – Отец его – мужик добрый[123]. Да родных братьев у него четверо. И иных родников много.
Дежнев подошел к Чекчою и дружелюбно потрепал его по плечу.
– Держись, парень, – сказал он Чекчою. – Тебе у нас худо не будет. А железа мы с тебя скоро сымем, – добавил он, показав на наручники.
Чекчой нерешительно улыбнулся.
– Там же на перевале, – сказал Ветошка, разглаживая начинавшую седеть бороду, – послал он, Чекчой, свово младшего брата Кеоту к старшим братьям и велел им быть к нам на кош[124] с ясаком. Его братья пришли. Да не одни – со многими родниками. Дали они нам девять соболей ясаку.
– Тут Стадухин – чтоб его женка родила кикимору! – учинил стрельбу! – вскричал Мотора. – Ходынцы испужались и показали пятки.
– А мы чаяли больше с их взять. Было их немало: человек с полста, – пояснил Ветошка.
– А много ли у Стадухина людей? – спросил Дежнев.
– Душ пятьдесят. Васька Бугор и многие беглые у него.
– А ты поведай-ко, Мотора, как Стадухин тебя в полон взял, – усмехаясь, сказал Никита Семенов, степенный, неречистый казак, похожий на крестьянина.
Мотора мотнул круглой головой.
– И то було. Это уж на Анадыре-реке. Отошел я от стану. Ну, оплошав! Стадухинцы мене и сгреблы!
– Где бы муха ни летала, а квакушке в рот попала, – промолвил Сидорка с самой невинной рожей.
Мотора покосился на него и, сделав вид, что не расслышал, продолжал:
– И як же, ты думаешь, он, бисов внук, сделав? В колоду мене посадив!
– В колоду? – удивился Дежнев.
– Бувают же в трухлявых колодах дупла… Лежит там у берега така колода, як труба…
– Он тебя в нее и засунул? – Сидорка вытаращил глаза.
– Засунув или посадив – усе одно. Я в ней лежав…
– Рыбий глаз! – восхищенно воскликнул Сидорка, любивший смешные положения.
Хохот долго не затихал.
– Кому – смехи-потехи, а кому – пытки-муки, – надуваясь, ворчал Мотора.
– И долго ты в ней лежал? – поинтересовался Дежнев.
– Девять днив лежав, як барсук.
– А что ж ты не вылез? Что не убег? – спросил Сидорка.
– Подывився бы я, як бы ты, скоморох, вылез! У обоих концов колоды, и у ног, и у головы, в землю здоровые дрючки вбили…
Подавляя улыбку, Дежнев спросил:
– Что же хотел от тебя Стадухин?
– Признай, говорит, мене приказным – отпущу. И вымучив он у мене в той колоде письмо. Подписал я, господи прости: на Анадыре, мол, мне особо не быть, а служить под началом у него, Михайлы.
– Пошел, знать, по шерсть, а воротился стриженый! – Сидорка безнадежно махнул рукой.
– Ан нет, мимо! – возразил Мотора. – Лишь приплелся я в свой стан, тут же велел ему сказать: на вымученное, мол, письмо плюнул. Нехай он, пупырь, из него блохоловку склеит!
– Властолюбив он, Михайла, – проговорил Дежнев, задумавшись.
– Он, как сова, все на верхушку садится, – сказал Ветошка.
К зимовью подтягивались последние нарты моторовцев. Беглые казаки Артемий Солдат и Степан Вилюй помогали собакам вытаскивать их из сугробов. На нартах лежал человек, укрытый меховыми одеялами.
– Кто это? – спросил Дежнев.
– Шалам Иванов, – ответил Мотора.
– Что с ним?
– Ранен в грудь. Не чаем, выживет ли.
– Кем он ранен?
– Ходынцами. Когда мы брали в аманаты этого Чекчоя.
Дежнев подошел к нартам. Взглянув на бескровное, желтое лицо старика, лежавшего с закрытыми глазами, Дежнев подумал, что он умер.
– Шалам! – позвал Дежнев раненого.
Единственный глаз старика медленно открылся.
– Здравствуй, Шалам!
– Ты, Семен? Вот и свиделись.
– Плохо тебе?
– Конец чую, – едва слышно ответил старик, закрывая глаз.
Сколько новостей привезли моторовцы! Правда, их новости не отличались свежестью. Из Москвы до Якутского острога они доходили за два года. Для колымчан свежими новостями были события трехлетней давности. Что же касается дежневцев, потерявших связь с внешним миром с 1648 года, то их знания событий ограничивались происходившим на Руси лет шесть назад.
Дежневцы узнали, что скоро пять лет, как умер царь Михаил Федорович, и что на престол взошел его шестнадцатилетний сын Алексей. Торговый человек Анисим Костромин рассказал о дерзком набеге на Московское государство, учиненном четыре года назад крымскими и ногайскими татарами, а приказчик Гусельникова, Василий Марков, – о московском восстании 1648 года. Потрясенные слушатели не успели еще переварить полученных новостей, а уж Семен Мотора заговорил о подвигах Богдана Хмельницкого…
Михайла Захаров обрадовался, увидев среди моторовцев своего земляка – соликамца Дружину Алексеева. Земляки мало знали друг друга в Соликамске. Оба давно ушли из родного города, а когда там жили, Захаров был еще мальчишкой, Алексеев же, старший лет на десять, уже состоял при отцовском деле – торговле иконами и старыми книгами. Но теперь земляки не могли вдосталь наговориться. Они вспоминали каждую улочку, каждое деревцо, каждого знакомого. Захаров пытался расспрашивать Алексеева и про свою мать, забывая, что тот давно из Соликамска.
Радость от прибытия отряда Моторы почти тотчас же омрачилась появлением Стадухина. О нем возвестил «лучший» мужик анаулов Каллик, прибежавший сломя голову. На бегу его низенькая, на коротких ножках, фигура с толстым животом казалась катящимся шаром. Желтое опухшее лицо Каллика всегда выглядело хитрым, но сейчас оно выражало страх.
– Ох, беда! – кричал он, тяжело дыша и протягивая руки к Дежневу. – Я отдал тебе в аманаты сына Колупая. Я дал тебе ясак. Гляди, – пришли новые люди. Новый ясак давай! Громят анаулов!
Дежнев и Мотора, оставив несколько человек у зимовья, тотчас же поспешили к анаульскому острожку, расположенному в двух верстах. Со стороны острожка слышались выстрелы и крики. Как оказалось, анаулы заперлись в острожке, а стадухинцы обстреливали его из пищалей.
Из-за невысокого тына, окружавшего несколько юрт многочисленных семей Каллика и Обыя, летели стрелы.
Анаулы перестали стрелять, увидев Дежнева. Широко шагая, Дежнев подошел к Стадухину, делавшему вид, что не замечает соперника.
– Здравствуй, Михайла!
Стадухин не ответил, искоса смерив взглядом Дежнева.
– Негораздо ты делаешь, Михайла, – продолжал Дежнев, – что побиваешь ясачных иноземцев.
– Какие ж они ясачные? – зло ответил Стадухин, круто обернувшись.
– Ясачные.
– А коль так, вызови их из острожка. И ясак с них возьми. Мы посмотрим.
Дежнев направился к острожку. Стадухин вразвалку шел следом, похлопывая по сапогу плетью. Михайла Захаров, Сидорка, Фомка и другие землепроходцы не отставали от своих приказных.
– Эй, Обый! – крикнул Дежнев. – Отвори острожек. Выходи без страха.
– Зачем? – спросил из-за тына Обый, отец аманата Негово.
– Дай государев ясак.
– И я, и Каллик уж дали ясак, – ответил Обый.
– Потерпи, Обый. Я зачту тебе этот ясак за другой год. Так нужно.
В острожке послышались возня и приглушенные голоса. Скоро из-за тына показалась рука, подавшая Дежневу связку собольих шкурок.
Стадухин шагнул к Дежневу и вырвал соболей из его рук.
– Ты что? Опомнись!
– Я покажу «что»! Я здесь приказный! Вот тебе, самозванец! Вот!
Не помня себя от гнева, Стадухин дважды хлестнул соболями по лицу Дежнева.
Дежнев рванулся вперед, схватясь за рукоять сабли. Перед его глазами было перекошенное злобой лицо Стадухина и рука, также метнувшаяся к оружию.
Но клинки не вылетели из ножен. Кровь не пролилась. Едва руки противников сжали рукояти сабель, как Василий Бугор и Пуляев схватили за руки Стадухина. Михайла Захаров с Сидоркой повисли на руках Дежнева. Фомка бросился меж противниками, расставив руки.
– Побойтесь бога! – закричал Фомка.
– Под суд угодишь, – старался вразумить Стадухина Василий Бугор.
Бугра поддержал Пуляев:
– На кого руку подымаешь? Не на свово ли брата?!
– Чирий тебе на шею, рыбий глаз! – кричал Сидорка, тыча пальцем свободной руки в сторону Стадухина. Другой рукой он держал Дежнева.
Казаки и промышленные люди сбегались со всех сторон. Противников развели.
– А ты не прав, – сказал Василий Бугор Стадухину. – Ты худо поступил.
– Мое дело. Не суйся! – гаркнул разъяренный Стадухин.
– Хоть дело и твое, а я в него сунусь. Я не служу больше у тебя! Уйду служить к Дежневу, – решительно заявил Бугор.
– Я тоже пойду к Дежневу, – сказал Иван Казанец, забрасывая пищаль за спину. – За неправду стоять не буду!
Прихрамывая – он вывихнул в пути ногу, – Казанец отошел к группе Дежнева.
– И я к тебе, Семен, попрошусь, – обратился к Дежневу старик Пуляев. – Уважь меня, прими.
Пуляев даже не взглянул на оторопевшего Стадухина.
Для дружины Дежнева наступило тяжелое время. Жизнь замутилась. Стадухин стоял недалеко. Его люди нападали на сторонников Дежнева и Моторы, избивали их, отнимали пойманную рыбу, убитых оленей. Дежнев еле удерживал своих людей от ответных действий.
Что делать? Этот вопрос стоял перед каждым дежневцем и требовал немедленного ответа. Посоветовавшись с Моторой, Семен Дежнев решил уйти с Анадыря.
– Земля не клином сошлась, – сказал он своей дружине. – Пойдемте-ко поищем иную реку. Там за камнем, слышь, есть река Пенжина. Поищем-ко ее.
Не теряя времени, осенью Дежнев и Мотора двинулись искать реку Пенжину. К несчастью, у них не было проводников, так как анаулы откочевали далеко в тундру. Дружина заблудилась меж горными отрогами.
Проблуждав три недели, изрядно победствовав, Дежнев вернулся на Анадырь, чтобы спасти людей от голодной смерти…
Тем временем Стадухин пытался собирать ясак. Еще до ледостава он отправил вниз по Анадырю девять человек для сбора ясака с анаулов. Эти люди пропали.
После ледостава Стадухин послал Ерофея Киселева на розыски ясачных сборщиков. Отряд Киселева нашел их трупы. Анаулов не было видно. Их следы занесло снегом. Киселев вернулся назад. Сгоряча Стадухин тотчас же начал собираться в погоню за анаулами. Но поход пришлось отложить из-за бурана. К этому времени вернулся отряд Дежнева и Моторы с поисков Пенжины-реки. Соперничество с Дежневым вытеснило у Стадухина другие заботы. Ему стало не до анаулов.
Началась зима. Стадухин одумался и, поняв, что на Анадыре славы не заслужишь, сам решил идти на поиски реки Пенжины. Неудача Дежнева лишь поощрила Стадухина.
В феврале, погрузив запасы на нарты, Стадухин ушел с Анадыря со всеми своими людьми. Много лет о нем даже и слуху не было…
Дежневу пришлось расхлебывать кашу, заваренную Стадухиным на Анадыре. Вскоре после ухода соперника Дежнев собрал дружину.
– Не ладно получилось, други, – сказал он. – Князец Когюня поубивал девятерых русских людей. Повинную не принес. С государевым ясаком к нашему зимовью не пришел.
– Смирить надо Когюню, – предложил Мотора.
– Коль мы ему спустим, – продолжал Дежнев, – ни один анаул не принесет ясака.
– Скажут: что им, кошкодавам, носить ясак? Дежневски, мол, ребята хватски – семеро одного не боятся! – пропищал Сидорка.
– Хуже того: они снова могут покуситься на убийство наших людей, – сказал Дежнев.
– А без тех соболей, что я и Семен объявили, уходя с Колымы, нам лучше назад не вертаться, – напомнил Мотора.
Дежнев приказал собираться в поход.
– Эх, размахнись рука, раззудись плечо! – воскликнул Кокоулин.
– Пашка не кочеток, а подраться любит, – усмехнулся Костромин.
– Дело служилое, – сказал Сухан Прокопьев. – Скажут «в поход», – пойдем. Скажут «за обед», – сядем.
После многодневного перехода по занесенным снегом берегам Анадыря дружина Дежнева подошла к острожку анаулов.
Ожидая расплаты за убийство ясачных сборщиков, Когюня подготовился к обороне. Тесно поставленные юрты были обнесены земляным валом. С наступлением морозов анаулы поливали вал водой. Он выглядел ледяной стеной. Чтобы увеличить высоту вала, анаулы приморозили на его гребне ледяные глыбы. Меж ледяными зубцами виднелись узкие бойницы.
– Крепкий орешек! – проворчал Сидорка, почесывая за ухом. – Встречу изготовили.
Дежнев послал Павла Кокоулина, Артемия Солдата и Евтюшку Материка обойти острожек по большому кругу и везде развести костры.
– Пусть думают, что вокруг много войска.
Сопровождаемый Захаровым, Дежнев также обошел острожек, высматривая слабые места в обороне анаулов. Затем Дежнев проверил принесенные бойцами лестницы и указал места для приступа.
– Михайла, – приказал Дежнев Захарову, – возьми рожечника, хоть Артюшку, ступай с ним вперед, но не дальше вон того куста, и вызывай анаулов из острожка. Вели им повиниться. Вели принести ясак. Иди.
Михайла Захаров срубил ветку лиственницы, поднял ее над головой и направился к острожку. Рядом шагал Артемий Солдат и старательно дул в рожок, издавая высокие, пронзительные звуки.
Глашатаи остановились на указанном месте. В ста шагах блестели ледяные стены острожка, казавшегося вымершим. Захаров громогласно выкрикнул, что ему было велено. Едва он замолчал, как стрела лязгнула о железные бляхи его куяка и отлетела в сторону.
– А! – вскричал Артемий Солдат, выронив рожок.
Захаров увидел, что кровь заливает лицо товарища. Стрела попала Артемию в лоб. К счастью, она была на излете и не смогла пробить черепа.
– Ложись! – крикнул Захаров.
Читать бесплатно другие книги:
