На край света Бунин Иван

12. Корга

Прошло около четырех лет.

В середине июня 1654 года ледоход уж отшумел в устье Анадыря. Влажный юго-восточный ветер нес над Анадырем белые облака. На шестиверстной шири реки гуляла крупная волна. Карбас не смог бы пройти по ней, но новому пятисаженному кочу, осторожно спускавшемуся на веслах к устью, такие волны были не страшны. Коч слегка покачивался под их ударами.

Можно было бы принять этот коч за «Рыбий зуб», если бы не надпись на его корме «Корга» и если бы не было известно, что «Рыбий зуб» погиб у Олюторского мыса. Нос коча, как и у «Рыбьего зуба», был украшен клыкастой головой моржа; так же гордо поднималась высокая корма; столь же высока была мачта, отнесенная ближе к носу. Не один ли мастер делал «Коргу» и «Рыбий зуб»?

На борту коча – человек шестнадцать. Большая половина из них гребла, мерно взмахивая веслами. На одних людях – вишневые кафтаны и красноверхие собольи шапки; на других – серые сермяги.

Семен Дежнев стоял на носу, опершись о борт, и всматривался в очертания левого берега. Его лицо озабоченно, но взгляд тверд. Вишневый кафтан плотно облегал его широкие плечи.

– Меряй, Сидорка! – отрывисто приказал кормщик стоявшему возле него Емельянову.

Шмыгнув носом, Сидорка взмахнул наметкой[127] и погрузил ее в воду. Согнувшись пополам, он пытался нащупать речное дно.

– Нет! Не достать…

Сидорка выпрямился. Его щеки теперь более впалые, а рыжая бороденка заметно поредела. Однако на его обветренном лице не заметно и следа уныния, а в выцветших глазах – прежний смешок.

– Эй, на руле! – крикнул Дежнев. – Фомка! Прими к берегу!

Фомка повернул руль. Он был все тот же. Так же сивые брови нависали над прищуренными глазами, но картофелеобразный нос стал более сизым, а борода – более седой. На Фомке – новая серая сермяга и яловые сапоги с загнутыми вверх острыми носками.

Кочевой мастер Степан Сидоров, выйдя из поварни, окинул коч, свое детище, ревниво-заботливым взглядом и, найдя непорядок в снастях, недовольно тряхнул остриженной в скобку головой. Тотчас же Сидоров принялся распутывать снасти.

Лишь Фомка, Сидорка да Степан Сидоров остались у Дежнева из его ватаги, с которой он обошел Чукотку. Кроме них, на коче находились бывшие моторовцы и стадухинцы – Никита Семенов, Артемий Солдат, Василий Бугор, Иван Казанец. Но были там и новые люди, совсем недавно пришедшие на Анадырь в ватаге бывшего стадухинца Юрия Селиверстова.

– Не зевай, Сидорка! – раздался голос Дежнева. – Подходим к перебору[128].

Наметка Сидорки погрузилась в воду лишь на две трети.

– Мель!

– Табань! Отдай кошку![129]

Солдат и Казанец сбросили в воду огромный камень, заменявший якорь.

– Суши весла!

Дежнев отер лицо ладонью и обернулся к дружинникам:

– Здесь обождем прибылой воды. Скоро вздохнет Батюшко.

– А пошто нам ее ждать? – удивленно спросил Григорий Байкал, самоуверенный и щеголеватый красавец, впервые спускавшийся по Анадырю.

– Запомните это место, – сказал Дежнев, обращаясь ко всем новичкам в плавании по Анадырю, – здесь начало песчаного перебора. Он всю реку перегородил, и глубина – не больше аршина.

– А длинен ли перебор этот? – поинтересовался Савва Тюменец.

Серьезным и внимательным выражением лица, а также любознательностью Тюменец напоминал погибшего Михайлу Захарова. Дежнев положил руку на плечо молодого человека:

– Верст с пятнадцать, должно быть, тянется.

– А вон, мил человек, видишь горку? – подошел к Тюменцу Фомка. – Под той горкой у нас первая землянка была вырыта. Голодны и сиры, лютую зиму мы в ней перемаялись.

– Эй, Данила! – крикнул Сидорка, смотревший вверх по реке. – Куда ж этот, рыбий глаз, твой начальник Юшка Селиверстов запропастился? Его паруса и в помине нет!

– Был бы он только «рыбий глаз», то было бы полбеды, – ответил ему чернобородый мужик с серебряной серьгой в правом ухе.

Это был Данила Филиппов, промышленный человек из ватаги Юрия Селиверстова.

– Беда, что он еще и завистливый глаз, – многозначительно прибавил Данила.

– Кому ж, мил человек, он, Юрий, позавидовал? – спросил Фомка, прищурившись.

– Кому? Да приказному вашему Семену Дежневу, его товарищу Никите Семенову, тебе, Фомка, всем вам, ватажникам Дежнева!

Дежнев усмехнулся:

– Нашел кому завидовать! Не нашим ли кровавым ранам, не голодному ли терпению нашему, когда мы лиственничную кору и всякую скверну ели, он позавидовал?

– Нет, – засмеялся Григорий Байкал, – этого нашему приказному не надобно! Моржовой корге! Вот чему он позавидовал!

– Корге?

– А думаешь, чему? – спросил Данила Филиппов. – Как услыхал он от тебя, Семен, про ту коргу, что нашли вы два года назад возле Анадыря-реки, что морж на нее в великом множестве вылегает, что набрали вы там заморную кость «рыбий зуб», – так он, Юрий, даже позеленел от зависти.

– Позеленел, говоришь?

– Не вернуться мне к малым детушкам, коли вру! Спросите хоть Савку Тюменца с Гришкой Байкалом. Пусть они скажут.

– Обозлился, – подтвердил Байкал.

– Он у нас такой, – вздохнув, согласился и Савва Тюменец.

– А опосля, только вы все ушли, – продолжал Данила, – он подозвал нас к себе, посмотрел эдак пронзительно, да и говорит: «А не та ли это корга, что я, Юрий, вместе с Михайлой Стадухиным, тому уж пять лет, как нашел?»

Вся ватага дружно захохотала.

– Эк, куда метнул! – воскликнул Иван Казанец. – Забыл только он, гадюка, что и кроме него есть люди, что пять лет назад ходили морем со Стадухиным. Я, к примеру, Васька Бугор…

– Мы-то знаем, что лжет он без совести, – подтвердил Василий Бугор. – Мы-то знаем, что со Стадухиным не только до Анадыря, а и далеко до Большого Каменного носу мы не дошли. Всего-то семь ден ходу было…

Пока ватага «Корги» возмущается притязаниями Юрия Селиверстова, расскажем о событиях последних лет на Анадыре.

Дежнев, Мотора и вся их дружина с облегчением вздохнули после ухода Стадухина с Анадыря. Они построили четыре коча и каждое лето ходили на них, исследуя реку; они ловили рыбу, охотились на оленей и, делая летом запасы, научились легко переносить суровые зимы.

Летом 1652 года сбылась мечта дежневцев: у северного берега Анадырского залива они открыли моржовую коргу – косу, служившую лежбищем тысячам моржей. Охотникам даже не приходилось истреблять большое число животных: на корге было много «заморного» рыбьего зуба – клыков моржей, издохших от старости или погибших в схватках.

Полтора месяца назад сухим путем, как в свое время Мотора и Стадухин, явился новый искатель «рыбьего зуба» – Юрий Селиверстов. Это был тот казак, которого Стадухин отправил в 1650 году в Якутский острог с отписками и несколькими моржовыми клыками.

Человек наглый и лживый, Селиверстов одурачил нового воеводу Дмитрия Францбекова. Каких только небылиц не рассказал он воеводе о своем плавании со Стадухиным! И четыре реки-то за Колымой он видел; и людей-то там очень много; и заморная моржовая кость лежит там на берегу моря, подходи только и нагружай ею целые суда!

Воевода поверил Селиверстову. Он выдал ему наказную память и новый, хорошо снаряженный коч. Селиверстов получил порох, свинец, «промышленный завод» – орудия для моржового промысла, подарки для иноземцев и товары для обмена на меха и моржовую кость. Более 3600 рублей стоила воеводе «справа» Селиверстова.

Прибыв на Колыму, Селиверстов не пошел в море за заморной костью, существовавшей лишь в придуманной им сказке. Он предпочел, оставив коч, перевалить через горы на Анадырь, чуя там более легкую поживу.

Дежнев и Никита Семенов, заменивший погибшего три года тому назад Мотору, простодушно рассказали ему о корге и дали два коча для моржового промысла. Один из этих кочей Селиверстов успел потерять по своей небрежности, даже не спустив на воду: коч разбило в половодье плавником.

Дежнев взял к себе на коч часть людей Селиверстова, а ему дал опытного кормщика Анисима Костромина. Третий из оставшихся кочей Дежнев отправил на ловлю белой рыбы. Она обычно шла в начале июня…

Но возвратимся к кочу, названному «Коргой» в память желанной находки.

Морской прилив наконец погнал воды Анадыря вспять, создав сильное обратное течение. Вода в реке быстро поднималась. Дежнев не спешил. Но едва начались первые признаки отлива, как он посадил всех людей на весла и поднял якорь.

Коч понесся вдоль берега. Гребля и течение быстро проносили его мимо береговых утесов и снежных забоев – громадных пластов снега, высотой в несколько сажен, нанесенных вдоль крутых берегов зимними метелями. Снежные забои не успевали растаивать даже до августа.

– Забой пошел! – вдруг крикнул Сидорка, увидевший, что снежная масса двинулась.

Дежнев круто отвернул от берега. Подмытый снизу, забой оторвался от приютившей его скалы и всей своей массой рухнул в реку. Фонтан воды взлетел в воздух, обдав ватагу ливнем. Вода закрутилась, и огромная волна ударила в борт коча. Не отверни кормщик вовремя, коч был бы потоплен.

Открывалась ширь Анадырского залива. Отойдя от берега, Дежнев поднял парус и пошел к моржовой корге. Позже ее прозвали Русской кошкой. Это песчаная коса в несколько верст длиною.

Сквозь шум моря издалека слышался рев животных.

– Кто-то их тревожит, – проговорил озабоченный Василий Бугор, поглядывая на приказного.

Дежнев ввел коч в узкий залив, что с запада от корги. Хоть главное лежбище моржей было на восточной стороне корги, но и здесь огромные неподвижные туши лежали вдоль всего берега.

Григорий Байкал, не видевший раньше моржей, почесал затылок:

– Вот так зверь, – что твоя жирная свинья!

Круглая морщинистая голова моржа вытянулась из складок толстой шеи, задние ласты показались из-под брюха, маленькие глаза сверкнули. Зверь поднялся на мощных передних ластах и взревел. Огромные клыки придавали ему вид допотопного чудовища. Пыхтя, морж неуклюже заковылял к берегу и бросился в воду. Он вынырнул возле коча, ловкий в воде и теперь уже не кажущийся безобидным. Он пыхтел и фыркал, удивленный и грозный. Снова нырнув, морж попробовал клыками прочность коча.

– Эта «свинья», мил человек, – сказал Фомка Байкалу, – пострашнее ведмедя. Ошкуй к нему редко подходит.

Байкал поднял пищаль.

– Положь пищаль, – строго приказал Дежнев. – Зря зверя бить не дозволяю.

Григорий Байкал еще более удивился.

– Не понял, рыбий глаз? – напустился на него Сидорка. – В воде моржа убьешь, – он тут же потонет. И зверя убил, и пользы нет!

– Слушайте, что скажу, – обратился Дежнев к ватажникам Селиверстова. – У нас такой закон: самок не бить; бьем на берегу старых самцов с добрыми клыками. Вы, трое новичков, будьте со мной рядом. Делайте, что скажу…

– Глянь-ко, приказный! – вдруг перебил Дежнева Степан Сидоров. – Корякская байдара!

– На нашей корге!

– Надо их отвадить. Не то все стадо переведут, – сказал Василий Бугор.

– Неужто им много надо? – спросил Савва Тюменец.

– Много им не надо, а зверя зря губят, – резонно заметил Бугор. – Копья у них плохие. Ранят зверя, а он в воду уходит и тонет. Чтобы от двух моржей сала добыть, они двадцать губят.

Коч пристал к берегу. Вооруженные пищалями и рогатинами охотники вышли на не занятую моржами часть берега. В полуверсте виднелись две вытащенные на берег байдары и группа коряков, разделывавшая туши. Приближение русских, видимо, их не испугало.

– Дозволь, приказный, пугнуть этих приятелей, – обратился к Дежневу Артемий Солдат.

– Пугнуть – пугните. Но стрелять дозволяю лишь в воздух, – ответил Дежнев.

13. Судьба Попова

С громкими криками охотники побежали к корякам мимо обеспокоенных моржей. Потревоженные звери с ревом ковыляли к морю. Раздались выстрелы.

Среди коряков началось смятение. Они бросились к байдарам и потащили их на воду. Несколько стрел полетело в сторону русских.

С удивлением Дежнев увидел одетую в меха фигуру, внезапно отделившуюся от группы коряков и побежавшую к русским. Как будто это была женщина.

– Назад! – грозно крикнул ей один из коряков.

Он стоял в воде, укладывая в байдару бурдюки с моржовым салом.

Двое коряков кинулись за беглянкой.

С пищалью в руках, Сидорка огромными скачками несся навстречу женщине. За ним спешили Дежнев, Фомка, Артемий Солдат, Байкал. Сидорка выстрелил на бегу в воздух. Коряки повернули к байдаре.

Женщина, протянув руки, устремилась к русским. Слезы катились по ее лицу. Добежав, она бросилась на грудь к Дежневу.

– Деж-нев! Сем-ен!

– Кто ты, сердешная? – ласково спросил Дежнев женщину. – Скажись, как тебя звать-величать?

Женщина зарыдала.

– Семен, Семен, – едва выговаривала она, – это же я…

– Да кто ты? Откуда ты меня знаешь? – спрашивал все более недоумевавший Дежнев.

Приподняв за подбородок заплаканное лицо женщины, Дежнев побледнел:

– Кивиль!

– Наша Кивиль! – воскликнул Фомка, выронив пищаль.

– Рыбий глаз! Как же я ее не узнал! – хлопнул себя по лбу Сидорка.

Не узнал! Трудно было узнать розовощекую, веселую, цветущую Кивиль в этой поблекшей неряшливой женщине в грязном корякском платье. Охотники собрались вокруг Кивили, оставив заботу об уходивших байдарах и ревевших моржах.

Кивиль долго не могла успокоиться и только всхлипывала. Слезы катились по ее щекам. Мало-помалу она затихла.

– Добро, – сказал Дежнев, погладив ее по голове, – расскажи нам теперь, доченька, о Феде. Где он? Жив ли?

Слезы снова брызнули из глаз Кивили.

– Нет Феди, – проговорила она наконец, – умер он.

– Умер? А его люди?

– Погибли.

– Пойдем-ко, доченька, к нам на коч. Отдохнешь. А там ты все нам расскажешь, – Дежнев обнял дрожавшую Кивиль за плечи.

Вокруг потемнело. Облака летели низко, и моросил дождь. Корякские байдары скрылись за его завесой. Ватага молча следовала за Дежневым.

Кивиль напоили кипятком с медом, привезенным издалека торговыми людьми.

– Ну, Кивиль, поведай нам, что было с тобой, с Федей, со всеми его товарищами, – попросил Дежнев.

Кивиль растерянно обвела взглядом окруживших ее охотников.

– Как начать? Все спуталось…

– Не спеши. Что за чем приключилось, тем порядком и сказывай.

– Голова такая стала смешная… все кружится…

Жалкая улыбка появилась на лице женщины.

– Помнишь, была буря, – подсказал Дежнев.

– Буря!

– Разбойные волны крушили наши кочи. Ты с Федей плыла на «Медведе».

– Тогда Федя был со мной, – в раздумье начала Кивиль. – Куда ты пропал, Семен? Морской Тойон гневался. Он раскачал море. Оно стеной вставало сзади, спереди. Я боялась, что Тойон унесет Федю. Все кружилось. Мы падали туда-сюда. Ночь! Молния!

Кивиль вскочила, закрыв лицо руками. Ужас пережитой бури вновь охватил ее.

– Черная вода вокруг!

Дежнев снова усадил Кивиль на нашесть коча.

– Забудь ее, бурю. Пошумела и стихла… А вы все шли?

– Много дней и ночей. Федя хотел увидеть землю. А я не думала о земле. Морской Тойон смиловался. Федя был со мной. Я смотрела на него. Ведь с больного места не сходит рука, а с любимого – глаз. Я была счастлива.

Казаки и промышленные люди слушали Кивиль с серьезными лицами.

– Утренняя заря осветила землю. Горы стояли, как зубцы на гребне. Одна гора, что была выше облаков, курилась[130].

– Курилась?

– Так сказал Федя. Дым шел. Та гора заворожила Федю. Шаман-гора! Он не смотрел на меня, а все на гору. Он повел коч к той горе. Мы вошли в реку.

– Как река-то зовется, доченька? – спросил Дежнев.

– Уйкоаль[131]. Так зовут ее ительмены[132].

– Как же прозвание той землицы?

– Федя звал ее: Кам-чат-ка.

– Камчатка? – переспросил Василий Бугор, слушавший Кивиль с напряженным вниманием.

– Сказывай, милая, сказывай, – успокоительно приговаривал Дежнев.

– Я надела на Федю куяк и железную шапку. Мы сошли на берег. Гора, что выше облаков, была близко. Из нее шел дым и огонь.

– Что же на ней горело? Лес? – допытывался Василий Бугор.

– Там не было леса. Только – снег. Ительмены говорят: там покойники топят свои юрты. Они варят там китов.

– Где же они китов ловят, громом их разрази?! – удивился Сидорка.

– Ительмены сказывают, – тихо проговорила Кивиль, – они ловят их в подземном море.

– Ладно, – вмешался Дежнев, – пусть их себе ловят. А ты, доченька, про Федю сказывай.

– Федя был светел, как месяц, – снова оживилась Кивиль. – Куяк и железная шапка его блестели. К нам подошли ительмены. Я испугалась. Страшные. Щеки, губы толстые. От них пахло рыбой, как от гагар. Они подняли копья. Вдруг гром загремел под землей. Земля закачалась, словно коч.

Артемий Солдат переспросил:

– Что закачалось?

– Земля, – тихо ответила Кивиль.

– А ты… не врешь?

Поглощенная воспоминаниями, Кивиль не слыхала вопроса. Закрыв глаза, она закинула голову. Величественная и грозная картина извержения Ключевской сопки ярко осветилась в ее сознании[133].

– Река вышла из берегов и снова ушла. Шапка Шаман-горы загорелась. Огонь реками потек вниз. Ительмены выронили копья и пали перед Федей. Они назвали его Тыжил-Кухту. Меня назвали Сидуку[134]. Федя сведал после: Тыжил-Кухту – их бог.

– Вот бы тебе, Артюшка, богом сделаться хоть у наших анаулов! Небось, не оплошал бы, – засмеялся Павел Кокоулин, хлопнув по спине Артемия Солдата.

– Слушай, рыбий глаз! – свирепо прикрикнул Сидорка.

– За бога, стало быть, Федю сочли, – улыбнулся Дежнев.

– В лесу, когда Федя убил Улуу-Тойона и победил Курсуя, – сказала Кивиль, – я тоже думала, что он – сам Юрюнг-Айыы-Тойон. Федя тогда смеялся надо мной… Ительмены целовали ему ноги, и мне – тоже. Они дали нам мясо, ягоды, меха.

– А гора? – спросил Василий Бугор.