На край света Бунин Иван

14. На моржовом промысле

Чем становилось светлее, тем быстрее сменялись краски моря. Час назад, когда на черном небе блистали звезды, волны были черными словно чернила. Тогда они казались густыми и тяжелыми.

Рассвет сначала сделал море свинцовым. Вспыхнула заря – по волнам заплясали красные гребни. Но вот лучи светила брызнули сквозь туманы, волны вмиг преобразились, став оранжевыми.

А солнце – все выше! Оно смеялось над бессильной ночью. Туманы таяли под шум теперь уж сине-зеленых волн. Но рокот волн не был единственной музыкой торжества засиявшего дня. Какой-то рев, могучий, то исполненный гнева, то радости, сливался со звуками моря.

То ревели моржи, тысячи моржей, пробудившиеся на корге. Клыкастые ластоногие чудовища крепко проспали ночь, плотно прижавшись друг к другу. Тогда они только сопели да тяжело вздыхали. Теперь огромные бурые туши зашевелились, расталкивая друг друга.

Первыми всполошились моржихи, тревожившиеся за своих сосунов-моржат. Моржихи вечером вышли на берег последними и потому они были ближе к воде.

Держась в море поодаль от берега, клыкастые мамаши видели, как первыми на сушу вышли старые самцы – секачи[137].

Маститые патриархи моржового общества грузно, вперевалку проковыляли подальше от берега. Они искали места поспокойнее, где можно было бы выспаться без помехи. За ними следовали самцы помоложе. Эти заняли большую половину берега. Затем матери сосунов пропустили и тех самок, что ходили с годовалыми и двухлетними детенышами. Только после них толстухи рискнули выйти на берег. Им осталась узкая полоска возле самого прибоя. На ней они и улеглись. Каждая заботливо прикрыла ластом своего единственного малыша.

Едва же первый утренний рев возвестил о пробуждении стада, как моржихи подхватили ластами своих еще спавших детенышей и тотчас ушли в воду.

А с берега до них доносился рев, слышный вокруг на многие версты. Движение стада к морю с каждой минутой усиливалось. Задние звери, недовольные медлительностью движения, рыча, залезали на спины передних и переваливали через них, образуя кучи живых копошащихся глыб.

Можно себе представить, насколько внушительным было это зрелище, если вспомнить, что толщина моржа часто превышает рост человека, а каждая усатая голова вооружена парой аршинных бивней. Все это ползущее и лезущее друг на друга тысячеголовое стадо хрюкало, рычало и ревело. Моржи угощали друг друга толчками, увесистыми ударами ласт, а иной раз и бивней.

Эту необычайную картину наблюдало несколько человек, прятавшихся меж камнями возвышенной части корги.

– Рев-от какой! Страсть! – произнес Фомка, качая головой не то восторженно, не то удивленно.

– Ровно черти свадьбу играют! – отозвался Сидорка хриплым шепотом.

– Вонища от них, что в свинарне у худого хозяина, – Григорий Байкал брезгливо пошмыгал носом.

– Не время ль зачинать, приказный? – спросил из-за камня Василий Бугор.

Дежнев оглянулся. Он увидел приподнятую бровь Бугра и его губы, подергивавшиеся от нетерпения.

– Рано. Пошто все стадо пужать? Пусть себе сходят в море.

– Не упустить бы…

Некоторое время зверобои лежали молча, присматриваясь к движению животных.

– Ватага, слушай! – вдруг тихо произнес Дежнев.

Зверобои подняли головы.

– Видите тех старых самцов, что начали подыматься, на отшибе за белыми камнями? Их отрежем… Фомка! Тебе с Сидоркой и Гришкой Байкалом валить того секача, что первым пошел за стадом.

– Ну, рыбий глаз, бери рогатину, – сказал Сидорка Байкалу. – Будешь счастлив – запоешь, будешь несчастлив – заплачешь.

– Счастье, Сидорка, мил человек, легко на помине не бывает, – возразил Фомка.

– Верно, Фомка. Счастье без ума – дырявая сума, – сказал Дежнев. – С богом!

Фомка поднялся, опираясь на рогатину, поглубже нахлобучил шапку и широким шагом двинулся наперерез группе моржей. Сидорка с Байкалом поспешили за ним.

– Того самца, что идет справа, валить тебе, Василий, с Данилой да с Иваном Казанцом. Идите.

Василий Бугор, Данила Филиппов и Иван Казанец поднялись.

– А на этого матерого секача, что заходит слева, пойдешь со мной ты, Савва, и ты, Артемий. Тебе же, Федот, – заключил Дежнев, обращаясь к есаулу Ветошке, – зверя не бить, а с остальными людьми отгонять этих самцов от стада.

Огромный морж, выбранный Дежневым, переваливаясь, полз к стаду, от которого его отделяло саженей десять.

– Чудно же он ходит, морж-от! – прошептал Тюменец. – Переднюю лапу вперед пальцами ставит, а заднюю – вроде бы пятой!

– Не лапы, ласты у него, – так же тихо ответил Артемий Солдат, на круглом веснушчатом лице которого было написано напряженное внимание.

– Слушай, Савка, – вполголоса произнес Дежнев, не отрывая взгляда от зверя. – Ты зайдешь справа и будешь колоть моржа чуть-чуть сзади переднего ласта.

– Ладно.

– Слушай дальше. Втыкай рогатину разом, что ни есть силы. Тут же выдерни ее и беги в сторону.

– Так.

– Не сможешь выдернуть рогатины – брось ее и беги. Помни: моржу тебя нужно задеть лишь раз. Заденет – и ты уж мертвый. Так не зевай!

Охотники медленно приближались к зверю.

– Артюшка, ты зайдешь слева. Ну, ты знаешь, как колоть.

– А ты, дядя Семен? – не утерпел Тюменец.

– Я-то? Я спереди пойду. Как он мной займется, улучите время и бейте.

Охотники были уж в двух саженях от моржа, когда он вдруг резко повернулся, чтобы встретить их грудью. Приподнявшись на передних ластах, морж закинул голову и направил на людей клыки. Он был страшен, этот самец-секач, подобный лежавшему на брюхе слону. Спина зверя была четверти на две – на три выше каждого из подошедших людей. Голова же приподнявшегося на ластах зверя была выше людей по крайней мере на аршин. Необъятная грудь зверя, вся покрытая, словно куяком, желваками-шишками, с кулак каждая, была пегой от множества рубцов и ссадин. Это был боец, видавший виды.

У Тюменца мороз пробежал по коже, когда он глянул в гневные глаза зверя.

В гордой осанке моржа не было заметно ни тени страха. Морж выпятил вперед раздвоенную мясистую верхнюю губу, усаженную длинными жесткими усами, фыркнул, разбрызгивая пену, и несколько раз издал короткий, но мощный рык.

Дежнев осторожно подходил к моржу спереди, выставив перед собой рогатину. Когда же морж неуклюжим рывком бросился на него, Дежнев отпрянул.

Сам не зная как, Тюменец оказался сбоку от зверя и недолго думая ударил его под ласт рогатиной. К великому удивлению Тюменца, бывалого медвежатника, перо его рогатины не прокололо прочной кожи зверя. Позже, свежуя моржа, молодой охотник узнал, что кожа моржа толщиной в два пальца. Упругий слой подкожного жира смягчает удар.

Тюменец отпрыгнул после неудачного выпада, но морж бросился на Артемия Солдата, ранившего его с другой стороны. Солдат также отскочил, едва избежав удара ластом, способного переломить ребра.

Тут изловчился Дежнев и нанес моржу рану в шею, правда, легкую. Тюменец же, возбужденный своей неудачей, изо всех сил вонзил перо рогатины под самый ласт зверя. Быстрота, с какой разъяренный морж повернулся к Тюменцу, ошеломила охотников. Тюменец не успел опомниться, как ратовище рогатины было выбито из его рук и сломано словно соломинка.

Тюменец отшатнулся, поскользнулся, упал! Дежнев увидел, как мощный ласт моржа вскинулся у самой головы Тюменца. Морж рванулся к лежавшему охотнику, чтобы проткнуть его клыками. Тут Дежнев глубоко поразил зверя в грудь почти одновременно с ударом Солдата. Тотчас же ласты смертельно раненного зверя ослабли, и он упал на грудь, уперев клыки в землю.

– Спасибо, дядя Семен, – сказал Дежневу поднявшийся на ноги Тюменец.

– За что, сынок? – недоуменно посмотрел на него Дежнев.

– Кабы не ты, – не жить бы мне, – едва проговорил Тюменец, моргая глазами.

– Э! Полно! Сегодня я тебя выручил, завтра – ты меня. На том стоит наше товарищество, – ответил Дежнев.

Тюменец повернулся к моржу. Зверь уже не рычал, а лишь тяжело вздыхал. Кровавая пена капала с его губ.

Дежнев подал знак Солдату прикончить зверя.

Вечерело. Дежневцы заканчивали разделку туш убитых моржей. Одни снимали с них шкуры, другие срезали и складывали в бурдюки сало, вырезали мясо. Третьи очищали головы зверей. Черепа моржей вместе с их клыками, называемыми «рыбьим зубом», шли в государеву казну и тщательно учитывались.

Дежнев, снова и снова думая о Попове, медленно возвращался на коч. Как и другие охотники, он нес одну из тяжелых сум, наполненных охотничьей добычей.

Движение стада моржей, ложащегося на ночь, постепенно стихало. То там, то здесь между моржами возникали короткие схватки. Рев и беспорядочная возня вспыхивали и быстро затухали.

– Дядя Семен! – обратился к Дежневу шедший за ним Савва Тюменец. – Парус!

– Юрий Селиверстов подходит. Не гораздо он торопился.

– Но куда же он, рыбий глаз, прет? В самое лежбище!

– Всех маток распугает, мухоморный пьяница! – проворчал Артемий Солдат.

С подходившего коча слышалась громкая перебранка.

– Молчать! Я – хозяин! Где велю, там пристанешь! – донесся до Дежнева грубый окрик.

На коче спустили парус. Судно подошло к моржовому лежбищу на веслах и врезалось в гальку. Ближайшие моржихи, подхватив детенышей, кинулись в воду.

Дежнев бросил свою суму и решительным шагом направился к подошедшему кочу. Его спутники последовали за ним.

Дежнев был в сорока шагах от коча, когда в наступивших сумерках он увидел, что несколько человек сошли с него на берег. Почти сразу же грянул выстрел. Стрелявший целил в моржонка, выглянувшего из-за круглой спины своей матери.

Моржонок хрюкнул и свалился замертво. Выстрел всполошил все стадо. Невообразимый рев поднялся со всех сторон. Моржи зашевелились.

Широкими шагами Дежнев подошел к высокому костистому мужчине, отличавшемуся рыжеватым цветом короткой бороды и глубокими складками на щеках. Это был Юрий Селиверстов. Он с любопытством наблюдал, как моржиха, издавая жалобные стоны, подталкивала к воде убитого детеныша. Она ползла у самых ног людей, пытавшихся палками и рогатинами преградить ей путь. Моржиха не видела людей, не обращала внимания на удары…

– Ты что делаешь? – гневно спросил Дежнев.

Селиверстов неторопливо обернулся.

– А что?

В этот миг моржиха схватила ластом мертвого детеныша и бросилась с ним в воду.

– Упустили, дурачье, – процедил сквозь зубы Селиверстов и сплюнул.

– Ты что хочешь? Все стадо распугать?! – еще более грозно спросил Дежнев.

– А ты что ко мне пристал? – нагло ответил Селиверстов, заложив руку за пояс.

Он в упор смотрел на Дежнева. Несколько мрачный взгляд его выражал бесстрашие и уверенность в себе. Перед Дежневым стоял человек, привыкший грубой силой сметать со своего пути препятствия. Дежнев понимал, – Селиверстову бесполезно что-либо доказывать. Жизненный опыт научил его, что доказывать справедливость есть смысл лишь человеку, имеющему и ум, и совесть. Селиверстов же не был лишен ума, но с совестью у него обстояло не столь благополучно.

– Тотчас отведи коч за те камни, – приказал Дежнев, не спуская глаз с Селиверстова. – Поставишь его рядом с моим.

– «Отведи!» – насмешливо повторил Селиверстов. – Что я тебе? Покрученик? Батрак?

– Не выполнишь, – отберу коч и живо спроважу тебя с корги, – раздельно, не повышая голоса, проговорил Дежнев.

Поворчав, Селиверстов, однако, подчинился. Он вернулся на коч и отошел от берега.

Лишь один человек с его коча остался на берегу. Ему можно было дать лет сорок. Одетый, как большая часть промышленных людей, в грубошерстный кафтан, он тем не менее отличался от них лицом и манерами, обличавшими человека образованного и бывалого. Это был торговый человек Анисим Костромин, пришедший на Анадырь около пяти лет назад с отрядом Семена Моторы. Здесь, на Анадыре, Костромин превратился в промышленника-зверобоя, добывая моржовую кость наравне с прочими. Ему Дежнев поручил довести до корги коч, одолженный Селиверстову для промысла.

– Ну что, Анисим? – спросил Дежнев Костромина, обратив внимание на его озабоченный вид.

– Зря ты, приказный, дал этому волку коч. Напрасно пустил его на нашу коргу.

– Что поделаешь! – вздохнул Дежнев. – Воеводский наказ привез.

– Хорошего человека употчуешь кусом, а худого, видно, не употчевать и гусем. Уж чего только мы ему не сделали! И все хорошее. Корм дали. Избу ему освободили: живи-поживай! Два коча дали. На коргу пустили. Так нет же! Что хаму ни дай, все ему мало!

– Что ж он сделал? – нетерпеливо спросил Дежнев. – Уж напакостил?

– Хочешь знать, отчего мы испоздали? Только ты ушел, Юшка Селиверстов гонца стал сряжать, Аверку Мартемьянова.

– Куда же гонец-от понадобился?

– На Колыму. Дале того – в Якутский острог!

– Ишь ты! А ведь ничего не сказал мне! И я бы с тем гонцом послал отписки воеводе. Давно о наших нуждах надобно ему отписать.

– Где там! Гонец-от тайный был!

– Зачем же ему быть тайным?

– Зависти ради. Селиверстов ложно написал воеводе, что не мы с тобой, Семен, нашли эту моржовую коргу, а он, Юшка!

– Чтоб его болячка удавила! – послышался в темноте голос Сидорки.

– Пять лет, мол, уж тому, как он с Михайлой Стадухиным эту коргу нашел, а Дежнев, мол, его, Юшкиными, трудами пользуется!

– Ему, как свинье, век на небо не глядеть! – прогудел бас Фомки.

Старик был глубоко возмущен поступком Селиверстова.

– Как ни хитри, а правды не перехитришь – сказал Дежнев.

Он глубоко задумался. Предстояла новая, неожиданная борьба. Нужно писать, оправдываться, доказывать, что день белый, а ночь черная.

В густых сумерках зверобои пробирались на коч, захватив свои брошенные бурдюки и сумы с «рыбьим зубом».

В небе вспыхивали мигающие звезды.

15. Новые тревоги

Следующее утро было ветреным. Обрывки облаков стремительно летели над головой. Море нахмурилось и несло беляки на волнах. Оба коча зверобоев мотались на якорях, описывая мачтами широкие дуги.

Большая часть людей ночевала на берегу под кожаными пологами.

Кивиль рано поднялась и умывалась в море, когда зверобои начали пробуждаться. Умывание водой прибоя – дело хитрое. Нужно сторожить волну у предела ее взбега на бережину и подставлять ей либо посудину, либо пригоршни. Кивиль ловила воду пригоршнями, и волны вымочили ее с ног до головы.

Возвращаясь, Кивиль встретила у полога Дежнева. Он спросил у нее:

– А ты, доченька, как жить-то думаешь?

Кивиль, подняв голову, грустно взглянула на Дежнева.

– Проживу, Семен, хоть пути и не вижу, – тихо ответила она. – Мой народ говорит: и у великих гор есть проходы, и у матери-земли – дороги, и у синей воды – броды, и у темного леса – тропы.

– Добрые слова. Человек всегда может сыскать дорогу. На то и живем. Где вот тебя пристроить, доченька?

– Позволь мне, Семен, жить недалеко от тебя, чтобы было у кого защиту просить.

– Защиту у меня завсегда найдешь, – обнадежил ее Дежнев.

– Не то, дитятко, – сказал подошедший Фомка, – живи-ко в моей и Сидоркиной избе. Будешь мне заместо дочки, а Сидорке – племянницей.

– Спасибо, Фома, – ответила Кивиль, – я буду хорошей дочерью.

Зевая и потягиваясь, к собеседникам подошел Юрий Селиверстов. Он пристально смотрел на Кивиль.

– Чья бабенка? – вдруг нарочито небрежно, ковыряя в ухе, спросил он у Григория Байкала.

– Вдова Федота Попова Холмогорца.

– А нешто он помер?

– Федор Алексеич упокоился, – ответил за Байкала Дежнев.

– Вона! – произнес Селиверстов.

Он снова обернулся к Байкалу и спросил:

– Муж у нее есть?

– Видно, нет.

– Добро! Стало быть, я ей мужем буду.

– Не по шерсти рыло! Этого тебе не донюхаться! – выпалил Сидорка.

– Где бы ястреб-от ни летал, везде ему свежий мосол, – вздохнул Фомка.

Кивиль стояла безучастно, словно речь шла не о ней.

– Быть ли тебе ее мужем, то надо еще у нее узнать, – глухо промолвил Дежнев.

– За малым дело, – презрительно сказал Селиверстов. – Эй, бобриха! Подь-ка ко мне!

Кивиль не шелохнулась.

– Не глухая ли ты тетерка?

– А ты насыпь соли пташке на хвост, – может, и дастся тебе в руки, – съязвил Сидорка.

– Кивиль, – мягко обратился Дежнев к молодой женщине, – этот человек спрашивает, не хочешь ли ты быть его женой. Что ответишь?