Двойное дыхание (сборник) Соломатина Татьяна
– А кто меня вытащил? – Женька удивлённо осмотрелся вокруг.
Там, вверху, мимо проезжали чуть притормаживающие из любопытства машины, но обочина была пуста, и никаких сочувствующих помощников не наблюдалось.
– Мама сама тебя вытащила, – сообщила ему Анечка. – Какой-то дяденька остановился и спросил: «Что случилось? Может, вызвать “скорую”?» Мама ему нехорошие слова сказала, он пальцем у виска покрутил и уехал.
Женька обнял и поцеловал дочь.
– Как же ты меня вытащила? Я же центнер вешу против твоих пятидесяти.
– При помощи слов, наверное. – И Маша добавила, косясь на дочь: – Тех же самых, нехороших. Я не помню, Жень. Я вообще соображать начала, когда ты в себя пришёл. То есть буквально только что. Резюме: мы живы, здоровы, пара шишек у тебя, похоже, будет гематома голени у меня, и у всех разом – среднетяжёлый испуг. Включая машину.
Женька покосился на слегка примятое чёрное чудовище и живо представил себе, как трёхтонный монстр, сделав в воздухе сальто, приземлился с лёгкостью кошки на все четыре колеса. «Вот почему не сработали подушки, – подумал он. – На хрен им было срабатывать-то?!»
– Гаишников бы надо вызвать. Страховка и всё-такое, – прервала Маша его мысли.
– Может, ну их? А то мы тут от старости умрём, пока они доедут. Страховку так и так получим. Мы в своей стране как-никак. И раз такое дело, – Женька всегда быстро принимал решения, – я не вижу повода!
– Мои родители – алкоголики, – сказала Анечка и по-старушечьи вздохнула.
Машка с Женькой зашлись в приступе хохота.
– Ну, без трактора нам всё равно отсюда не выбраться, – сказал Женька, отдышавшись. – Коньяк есть, сигарет хватит. Анечка, ты как насчёт попить, пописать или согреться?
Дочь их была на удивление терпеливым и где-то даже по-крестьянски мудрым ребёнком, чем напоминала некровную бабушку Анну, нежели собственных родителей. Что правда, она была куда спокойнее госпожи Романовой.
– Всё нормально, папа. У меня есть тёплая кофта, а пописать можно вон там, под кустиками. Ничего у меня не болит, не тошнит, и у меня нет ни сыпи, ни температуры, – очень серьёзно сказала она. – Правда, когда мы летели, я очень сильно испугалась и даже закрыла от страха глаза. Там были фиолетовые и разные линии, а какой-то старый дядя сказал мне, чтобы я не боялась, и дал мне подержать ручную крысу. А мама как заорёт: «Анна Евгеньевна!», и крыса с перепугу прыгнула дяде в карман халата. Он сказал мне, что надо открыть глаза и ответить маме такими словами: «Не знаю, наверное, опыт подсказывает мне, что всё хорошо», и подмигнул. Я так и ответила. А потом вырвала немножко на сиденье. Но я уже вытерла. В кармашке были салфетки.
Женька подошёл к дочери и поцеловал её в макушку.
– Анечка, что ты выдумываешь?! – возмутилась Машка.
– И ничего я не выдумываю! – надулась та в ответ. – Просто ты уже ничего не слышала, потому что вытаскивала папу из машины, била прямо в него кулаком, как в кино про Джеки Чана, а потом плевалась коньяком. Ещё кричала: «Сдохнешь, убью! Сдохнешь, убью!»
– Утонешь, домой не приходи! – засмеялся Женька. – Стоп! В карман какого халата?
– Обычного халата, папочка. Белого. Я пойду, погуляю тут, посмотрим с моим Подвальным, – она поцеловала плюшевого грызуна в нос, – чем тут можно поживиться.
– Ладно, только далеко не отходи, – машинально произнёс родительскую «мантру» Женька. И тут же оторопело, вдогонку: – Со своим – кем?
– Ну, я там, в закрытых глазах, – Анечка для большей наглядности махнула игрушкой куда-то в сторону, – спросила этого дядю, как зовут его крысу. Он и сказал, что фамилия крысы Подвальный и его не зовут, он сам приходит. – И девочка беззаботно отправилась изучать листики-былинки.
– Ну, конец, – сказала Маша. – Может, отвезём её к врачу всё-таки?
– С жалобами на законченно-осмысленные галлюцинации? Маша, она не могла всё это выдумать по той простой причине, что она всего этого не знала. Про подвал, про крысу… Про «опыт»…
– Может, вертелась под ногами, когда мы что-то говорили?
– Наша дочь никогда не вертится под ногами, и ты это прекрасно знаешь. А если и подслушивает чего, то избирательно. Этот талант у неё от тебя. И текущий круг избирательности известен. – Он сделал паузу. – А если начистоту, то можешь и меня заодно записывать на приём. Потому что я как раз собирался передать тебе привет от Петра Александровича. Он просил.
– Кто просил? – Машка оторопела.
– Ну, говорю же тебе… Мы с ним тут как раз бахнули по коньячку. Не пойму только, как это он успел и рюмочку пропустить, и с Анной Евгеньевной пообщаться?..
– Ну всё! – Манька подскочила. – Пока они там, не знаю где и чем сознание себе расширяли, пока им мультики показывали, я одна тут тупо чуть от ужаса не обделалась, и в моей голове пела пьяным голосом тётя Аня: «Если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой».
Из глаз у неё побежали слёзы. Стресс проходил. Она всегда плакала так – тихо, без всхлипов.
– И ни крысы ко мне не приходили, ни коньяка стогосветного не наливали…
– Так у тебя и на этом всегда с собой есть! – Женька засмеялся и обнял жену. – Ну всё-всё, не маши крыльями, а то станет слишком ветрено, а нам ещё трактор поджидать. Кстати, надо ему позвонить – чтобы выдвигался.
– Звони тётке Анне. И они тут все материализуются, ты и «крибле-крабле-бумс» брякнуть не успеешь, – проговорила она, шмыгнув носом. И тут же добавила: – Вечером мне всё расскажешь, ладно?
– О, в тебе проснулся писатель? Так быстро?!
– Да. И называться писанина будет «Все люди как люди, и только у Ивановых всё через жопу». Я тут о нём беспокоюсь, вытащила его, борова…
– Не борова, а сто килограммов весьма соблазнительного мужского тела. И кстати, вдруг бы у меня всё-таки был перелом позвоночника… – вставил Женька.
Машка кинулась на него с кулаками.
– Чуть… с ума… не сошла… хочу узнать… что там ему… привиделось… и какому… специалисту… его… показывать!.. – выкрикивала она, задыхаясь в пылу шуточной потасовки. – А он… ко мне… со своими романами… лезет!..
– С моими?! – с шутливым возмущением вопил Женька.
– Да-да! С твоими! Они под твоей фамилией выходят!
Они свалились на землю и начали целоваться.
– Идиот! – выдохнула Машка.
– Балбеска, – прошептал Женька…
– И это можно назвать родителями? – хмыкала в сторонке Анечка Подвальному. – Машину разбили, в больницу могли попасть, я уж не говорю о ребёнке, а теперь валяются в грязи и целуются! Ничего-ничего. Сейчас бабушка Аня приедет и покажет им, где раки зимуют, даст дрозда и выпорет на обе корки! – Анечка Иванова очень гордилась тем, что знает множество слов и даже значения фразеологических выражений. – Это фразеологические выражения! Понял? – Она усадила свою игрушку на колени. – Они имеют значения! – Она забавно акцентировала последнее слово. Плюшевая крыса по прозвищу Подвальный могла же и не знать, что слова, и тем более выражения, имеют значения. – Бабушка Аня говорила, что все слова на свете и даже фразеологические выражения до одного места вместе со своими значениями. До того самого места, каким папа на работе занимается. Бабушка Леночка на неё шикала, и бабушка Аня сказала: «Ладно. Есть одно слово – единственное и значительное, что ни до одного места». Почему-то, Подвальный, я больше верю бабушке Ане. Хотя бабушку Леночку я тоже… – Девочка на мгновение умолкла, чтобы посмотреть на внезапно зашелестевшую над головой листву. – Люблю.
Эпилог
Последовое
НЕТ СПОСОБА ГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ!
Но «ощутить себя душой призванной – это сродни року. Не в смысле мазохизма случайных нейронных связей обречённого априори жертвенной плотью человеческого мозга. А во Славу! И только во Славу!»
«Быть призванной означает пройти через врата. Спуститься в мир и исполнить. Для этого необходимо избавиться от крыльев. Не отрезать, нет. Ведь нечего отрезать. Те, что пережили смерть, чтобы родиться, говорят о крыльях уже оттуда, то есть как если бы они были птицами. Но они не птицы. И крылья – это скорее музыка. Ритм. И трубный глас, что в этом мире – среди людей – звучит в лучшем случае как призыв, а в худшем – как предвозвестник рока, в музыке сфер скорее напоминает джаз. Забавно. И не жаль. И не плохо. И не хорошо. Отказаться можно. Но как можно отказаться от правды? Что должно быть исполнено – будет исполнено. И не жаль. И не плохо. И не хорошо…»
Она ведала, что творит.
Невозможно передать словами ощущение мгновенной свинцовой тяжести. Тяжести, у которой дальше будет название – боль. Лишь «скрежет зубовный» и рвущийся из тебя крик оповещают мир о смерти. О смерти крыльев. О смерти, что там внизу ждут. Ждут трепетно и надрывно. В болезненном счастье бескрылых существ. И радуются, услышав крик новорождённого. Для них – это рождение жизни…
И Анечка вошла в жизнь.
В том месте планеты, где это произошло, молекулярные связи всего живого в оцепенении пережидали трескучие морозы среднеполосной зимы.
Но жаль, что Анечке, как и всем нам, не удаётся припомнить момент истинного рождения. Но это пока. Это пока…
Ибо это невозможно представить. Это – вне представлений.
Это невозможно объяснить. Это – вне объяснений.
Это нельзя рассказать, написать, снять, посчитать, измерить, взвесить, услышать, увидеть, обонять и ощутить вкус. Это вне молекул, вне атомов, вне квантов. Вне времени и вне пространства.
Это – то, чего нет.
И это – всё, что есть.
Это можно предвидеть.
И это примет нас.
Это никогда не закончится, как никогда и не начиналось.
Ибо это сотворило нас.
И это необходимо пережить.
Рассказы и эссе
Суррогат
– Зина, зайдите ко мне через пятнадцать минут. С документами по текущему проекту.
– Хорошо, Александр Владимирович!
Вот уже десять лет она была всецело предана ему. Восхищалась, была без ума и одобряла всё, чтобы он ни делал и ни говорил. Она любила его. Как любят только дети и собаки – беззаветно, широко раскрыв глаза и стремглав несясь по первому зову. Им было хорошо вдвоём. И ничто не омрачало этих отношений.
Деловых отношений.
Какие ещё могут быть отношения у босса и его «правой руки»?
Все эти десять лет он был её боссом. С тех пор, как она пришла сюда секретаршей «на телефон». А сейчас стала фактически его заместителем. Владела всей необходимой ему информацией. От – в каком ресторане самый лучший гаспачо, до – какие гипотетические подвохи грозят от давно проверенного субподрядчика в связи с переменами в личной жизни и судебным процессом по отчуждению имущества последнего в пользу законного несовершеннолетнего отпрыска. Она была лучшей его «базой данных» и лучшим его советчиком и юристом. Кстати, она и была юристом. Тогда она просто не нашла другой работы. А благостные распределения к тому моменту уже канули в небытие. И очень даже хорошо. Будь они ещё жизнеспособными, те распределения, гнить бы ей где-нибудь в уездном суде или же юрисконсультом при каких-нибудь «Рогах и копытах». А тут она – «правая рука» босса. С зарплатой топ-менеджера. Собственно, она и есть топ-менеджер. Генеральный директор компании, владельцем которой является Александр Владимирович. Так, собственно, и написано на её бархатно-мелованных визитках. «Генеральный директор. Зинаида Ивановна…»
Жуткое, жуткое имя! Зинаида Ивановна!
Так и представляешь себе учительницу географии. Высоченную, как гренадёр, старую деву. Грудь шестого размера входит в класс гораздо раньше её. Поджатые губы, на затылке дуля из неаккуратно поседевших волос. Чёрт побери родителей, что устроили лотерею с выбором имени! Натурально нарезали бумажных полосок с именами пращуриц и покидали их в облезлую заячью шапку-ушанку. Марианна. Евдокия. Зинаида. Олимпиада. И подсунули поимённо перечисленный колумбарий под младенческую ручку. Рефлекторно сжатый кулачок выбрал ещё отнюдь не самое худшее из возможных зол. Могла бы быть Олимпиадой Ивановной. И плевать, что покойная двоюродная бабка всю жизнь представлялась Ольгой. Этим идиотам нужна была очищенная карма. Очищенная чужая карма поголовных неудачниц. Почему нельзя было назвать её Машей или Дашей? Или Катей? Таней-Леной или ещё каким самым обыкновенным, банальным именем вне привязки к семейному могильнику?
Зинаида Ивановна!
И всем плевать, что фигура эталонная, что лицо – прекраснее некуда, что кожа сияет, интеллект зашкаливает, а способность к самоорганизации и организации других – запредельна. Зинаида Ивановна. Или ещё вот Зина. Резиновая Зина. А она – не резиновая. Она любит его долгих десять лет. Чего он, похоже, даже не замечает. Потому что Зина – идеальная служанка, идеальная служебная собака, идеальная файловая папка, идеальный коммуникатор и много ещё чего идеального. Чего! А не кого…
Собственно, он как-то раз с нею переспал. Ну, пусть не он с нею, а она с ним. Но всё равно обидно, что он ничего не помнил. Ничегошеньки! Они были в зарубежной командировке. Деловой, разумеется. Иначе бы к прилагательному «зарубежная» полагалось существительное «поездка», а не «командировка». Был ужин по поводу заключения обоюдовыгодной сделки с иностранными партнёрами, Александр Владимирович выпил лишку и… дальше сами понимаете. А если не понимаете – то никогда вы не ездили в зарубежные командировки с харизматичным начальством, будучи модельной внешности, недюжинного ума и по уши влюблённой. Если не влюблённой – тогда можно. Если влюблённой – то лучше селиться в разных отелях. Иначе сладко потянувшись и пошаривши рукой по той половине кровати, где не так давно возлежало желанное вами тело, обнаружите лишь пустоту. И пустота ни словом… Ни запиской… Ни взглядом… Ничем. Потому что она не любила. Она просто переспала с подвернувшимся никем и теперь жалеет. Но блокирует. И воспоминания и жалость.
– Доброе утро, Зинаида Ивановна! Я прекрасно выспался. У меня такой чудесный номер, с видом на море. Ничто так не убаюкивает, как шум прибоя.
– Да, да, Александр Владимирович. Ничто так не убаюкивает…
Неужели ничего не помнит? Неужели такой прекрасный актёр? «Ей-ей! Не то, чтоб содрогнулась / Иль стала вдруг бледна, красна… / У ней и бровь не шевельнулась; / Не сжала даже губ она». То есть – он. Александр Владимирович.
Обратно летели так же, как и сюда. Как положено. Бизнес-классом. Обсуждая очередные проекты. И детали текущих. И всё такое деловое-деловое.
Хотелось выть. Но не вылось.
Она даже быстренько родила. О, нет-нет! Не от него. Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это было бы слишком мыльной оперой, чтобы в это поверили. Мыльной оперой длиной в восемнадцать лет. Со всеми тяготами и лишениями определения отцовства. Или – ещё лучше – никаких определений, никаких предписаний и никаких алиментов. Просто через восемнадцать лет: «Твой папа – лётчик, погибший при выполнении задания», «Вот, Сашенька, – это твой папа!» Александр Владимирович рыдает, Сашенька рыдает, она рыдает – воссоединение семьи. Хеппи-энд на восемнадцать, на триста шестьдесят пять, плюс високосные – шесть тысяч пятьсот семьдесят четвёртой с половиной серии. Где-нибудь за кадром какой-то из серий его Серая Мышь повесилась. Или сошла с ума. Или выпала из окна. Или отравилась сапожным кремом.
Да! Она любила его. А он любил Серую Мышь.
Александр Владимирович всецело и беззаветно любил свою жену.
Он женился на ней, когда Зинаида Ивановна ещё в первый класс собиралась, а он и его Серая Мышь были простыми студентами. Он любил свою Серую Мышь тогда и ничуть не меньше любил её сейчас. Он любил её всегда.
Серую Мышь Зинаида Ивановна никогда толком и не видела. Знала о ней по редким и неполным рассказам прежнего генерального – сокурсника и друга Александра Владимировича. Серая Мышь не посещала корпоративных мероприятий. Серая Мышь никогда не докучала Александру Владимировичу звонками. Серая Мышь никак и никогда не проявляла себя в жизни Александра Владимировича. Да-да, именно в жизни! Потому что его жизнью была работа!
Зинаида Ивановна знала, что детей у них нет. Впрочем, это знали все, так что никакого эксклюзива.
– Так почему же он с ней живёт? – спросила она у своего предшественника, сокурсника и друга босса, на вечеринке в честь отходной оного.
– Дура ты, Зина. Дура, как есть, дура. Зина, как есть, Зина! – взвыл достаточно уже принявший предшественник.
И ничего больше не разъяснил. А через месяц отчалил в США. На ПМЖ. Так что тихо раздобыть подробности больше было не у кого. Не у Александра Владимировича же?!
Но она попыталась.
– А почему ваша супруга никогда не бывает на новогодних вечеринках, днях рождения компании и ваших? – спросила Зина как-то спустя месяц моральной подготовки. Спросила отрешённо-безразлично, сверяя список званных с размером люфта на непредвиденных гостей.
– Зинаида Ивановна, моя личная жизнь – не ваше дело! – холодно ответил босс.
Хотя к тому моменту они уже переспали и она родила не от него! Мог бы быть и повежливее, учитывая её заслуги перед компанией.
– Кажется, я учитываю ваши заслуги перед компанией, если вы обратили внимание на соответствующий размер заработной платы, Зинаида Ивановна. Всё остальное, простите, Зина, не в вашей компетенции, – чуть мягче добавил он следом.
Ну и чёрт с ним! Или не с ним, а с ней. С Серой Мышью.
Но как-то незаметно сформировался и закрепился в сознании образ врага. Даже так – Образ Врага. Врагом стала Серая Мышь. Именно она мешала счастью Александра Владимировича и Зинаиды Ивановны. Просто Александр Владимирович об этом ничего не знал. Он не знал, что именно Серая Мышь мешает Зине называть его Сашенькой и щебетать милые глупости за субботним завтраком. Милые глупости об их совместном карапузе, собаке, недвижимости где-то не то на юге Франции, не то на севере Италии. И – да, – неплохо бы ещё прикупить домик в Финляндии. «Мы так здорово отдохнули там прошлой осенью. Помнишь? На берегу озера. В лесу. И никаких людей. Только мы с тобой…»
Вообще-то, не то на юге Франции, не то на севере Италии обитала большую часть года именно Серая Мышь. Именно Серая Мышь прошлой осенью отдыхала с Зининым Александром Владимировичем в Финляндии.
Ну да, он же именно её муж…
Это сводило с ума.
Но был ребёнок. От кого, боже ж ты мой?!
От того ночного клуба, в который она отправилась после зарубежной командировки. От кого-то конкретно? Конкретно – не от Александра Владимировича.
А как бы она хотела обратного! Всё проверила! Уж так близки были сроки… Уж так доступно тело босса, равно как и волосы с его головы.
– Подобного рода анализ даст вам знание, но не даст никакой юридической силы, вы понимаете? Чтобы ДНК-экспертиза была признана судом, предписание суда же и требуется. А так…
– Я в курсе. Я сама юрист. И достаточно подкована, чтобы, прочитав соответствующий закон, понять, о чём он, – сухо кинула сотруднику лаборатории Зинаида Ивановна.
Нет. Не от него.
Ну почему?! Почему в одну и ту же фазу цикла от того, от кого жаждешь, – фиг. А от случайной вечеринки в ночном клубе – нате, пожалуйста!
Впрочем, малыш был очень хорош и несколько примирял Зинаиду Ивановну с несправедливостью мироустройства. Она назвала его Сашей.
Кажется, в том конверте, что вручили ей от компании в честь рождения сына, самый существенный вклад был от Александра Владимировича.
И никто ничего не спросил.
Никто и близко не поинтересовался.
Включая босса.
А ведь мог и побеспокоиться. Всё-таки, когда твоя «правая рука» рожает спустя десять лунных месяцев после зарубежной командировки, это должно вызвать хоть малейшие подозрения. Хоть тень неуверенной уверенности разряда: «Не я ли?»
Нет. Ничего. «Мы вас поздравляем, Зинаида Ивановна. Мы очень рады, что вы не вышли в декрет»!
Какой уж там декрет?!
Есть отличные няни.
К тому же если она не будет видеть его долго, то сойдёт с ума. Потому что если вы кого-то любите, то не видеть его – мученическая мука, никак не перемалывающаяся в мук. Ничем. Ни работой, ни сексом, ни ребёнком.
Во всём виновата Серая Мышь. Она – с ним. В особняках. Тут и там. По ночам.
А Зина, как дура. Только на работе.
При этом у Серой Мыши нет детей.
А у Зинаиды Ивановны есть.
Если у кого-то так давно и долго нет детей, то, значит, и не может?
Но личная жизнь босса – слишком личная, чтобы…
К чертям! Он с ней целыми днями, а это больше, чем ночи. И к тому же пятнадцать минут истекло…
– Зина, я могу с вами встретиться сегодня вечером в неформальной обстановке. Я хочу обсудить одно важное для меня дело.
За десять лет он так и не перешёл с ней на «ты», несмотря на то, что однажды они переспали. Она с ним.
– Да, конечно, Александр Владимирович!
Вежливо. Подчёркнуто официально.
Один из «рабочих» ресторанов. Она пришла чуть раньше назначенного. Как и полагается наёмному топ-менеджеру, отправляющемуся на встречу с владельцем бизнеса обсудить одно важное для работодателя дело.
И заказала себе бокал шампанского. Ничего такого. Она и раньше позволяла себе бокал шампанского на деловых встречах с боссом, проходящих по той или иной причине в ресторанах. Чаще всего – именно в этом конкретном ресторане.
Он пришёл вовремя.
Чуть мягче официального приветствие. Чуть суетливее рассадка. Она подскочила, чтобы встретить – как обычно. А он вдруг поухаживал, когда она собралась садиться. Отодвинул-придвинул.
Неужели!!
– Зина, я не буду долго ходить вокруг да около. Мы знакомы уже десять лет. И не просто знакомы, а работаем вместе. И вы знаете обо мне всё – от марок сигарет, спиртного, галстука и даже шнурков, мною предпочитаемых, до… До всего остального. А что не знаете, то наверняка пытались узнать. Вы женщина, а они любопытны, – он жестом попросил молчать.
Она с обычной деловитой готовностью захлопнула рот.
– Зина, как вы относитесь к суррогатному материнству? К самой идее? К подобному действию, ну я не знаю, – институту, что ли? – как таковому? Для начала…
Босс замолчал.
Зина щедро отпила из бокала.
– Александр Владимирович, я как-то не задумывалась об этом. Вообще. В принципе. Эта тема не относится ни к моим рабочим, ни тем более личным интересам. Потому для меня суррогатное материнство – это что-то вроде вулканологии. Я знаю, что есть вулканы и, значит, целая наука о вулканах. Но поскольку я живу не в сейсмоопасной зоне, то ничего ни о вулканах, ни о вулканологии я не думаю. Не скажу, что не знаю, но точно не думаю.
– Так вы подумайте. Вы же умный человек, Зина. И если о чём-то знаете, то и мысли по этому поводу выудить из вашей сообразительной головки вам будет нетрудно.
Ах, «сообразительная головка»! Как же больно умеют бить мужчины, совершенно безразличные к любящей их женщине. Наверняка он и Серой Мыши говорит о сообразительной головке. И наверняка же глаза его тогда полны нежности, а вовсе не суховатого прицела, сфокусированного на конкретной теме. Для одной «сообразительная головка» – это стимул к подумать, для другой та же «сообразительная головка» – безбрежная нежность. Не мог обойтись без этих неуместных ласкательных суффиксов, идиот!
– Подумать о вулканах и вулканологии? – Зина хихикнула.
Прицел пристальных серых глаз не смягчился и не расфокусировался.
– Извините, Александр Владимирович. Слишком неожиданный вопрос. Конечно, у меня есть мысли по этому поводу. Я считаю, что суррогатное материнство – это… Это не вполне нормально. Скажем так: сейчас это главная и даже единственная мысль в моей, как вы выразились, сообразительной головке.
– Почему? Это же единственная возможность родить генетически своего ребёнка для… для многих и многих пар, по тем или иным причинам не имеющим возможности заиметь потомство другим, более естественным путём.
– А почему они не могут, эти многие и многие пары, заиметь потомство другим, более естественным путём? Извините, я не кривляюсь, Александр Владимирович, повторяя вашу фразу. Насколько я разбираюсь в отношениях, приводящих к зачатию, если оба способны, то…
– Ну, предположим, у женщины есть полноценно функционирующие яичники. Но при этом нет труб и матки…
– А у мужчины?
– Что у мужчины?
– У мужчины есть полноценное то, что может зачать? И то, чем… Дурацкий какой-то у нас разговор. Я юрист, я не слишком большой специалист в анатомии и физиологии женских и мужских половых органов. Я нормально зачала и нормально родила ребёнка…
– Скорее в репродуктологии, – перебил её босс.
– Что?
– Вы не специалист в репродуктологии, – он позволил себе нервный смешок. – А я за последние годы уже – да. Так вышло. Поэтому давайте не рассуждать о технике, не задавать вопросов – зачем и почему. Вы мне просто скажите, как относитесь к суррогатному материнству? Причём в узком конкретном случае, а не вообще. Узкий конкретный случай таков: предположим, что я вам делаю предложение: выносить и родить моего ребёнка. Моего и моей жены. И яйцеклетка её, и сперматозоид мой – то есть выращенный в специальной среде эмбрион – он наш. Генетически наш. Ничего вашего. Вы – лишь вынашиваете и рожаете. Вам в матку подсаживают наш эмбрион. Разумеется, за деньги. За большие деньги. С юридическими вопросами вы можете ознакомиться самостоятельно – законодательство на сей счёт достаточно прозрачно. Меня интересует ваше согласие в принципе.
– Почему я?! – Зина выпила оставшееся шампанское залпом и жестом заказала повторить. – Насколько я разбираюсь в этих вулканах, есть разнообразные конторы… Вот только недавно краем уха я слушала какое-то токнутое шоу, где главной героиней была некая Лариса из Тамбова, рожающая на заказ уже третьего ребёнка для совершенно посторонних людей. Я уж не знаю, настоящая та Лариса или подсадная актриса, но если об этом несут по быдлоящику, значит, такая возможность в стране есть.
– Ещё бы! – горько усмехнулся Александр Владимирович. – Есть. И я не стал бы говорить с вами, Зина, на столь деликатную тему, предварительно не рассмотрев иные возможности. Не устраивают меня ни Ларисы из Тамбова, ни Гали из Волчехвостска, ни Ганны из братской Украины. Всё-таки это мой ребёнок. И я хочу, чтобы его вынашивала известная мне женщина. Давно известная. Со всеми своими привычками, образом жизни и, простите, интеллектом.
– Да какая разница, какой там интеллект?! Если ребёнок генетически ваш, а суррогатная мать – просто резервуар, теплица, куда вы пересадили саженец, чтобы он подрос.
– Мне кажется, не всё так однозначно. Даже няню своим детям люди предпочитают искать вменяемую. Не только не пьющую, не курящую, но и ещё такую, что не утирает нос рукавом, грамотно говорит и… Ну, не знаю. К тому же, несмотря на то, что репродуктологи – да! – уверяют меня, что суррогатная мать – это именно что резервуар, но а как быть со всеми этими плацентами и плодными пузырями, они-то формируются из организма суррогатной матери. Не всё так просто, как мне кажется. Как оно на самом деле, никто не знает точно. Нет, ну на уровне доступной физики процесса всё ясно и объяснимо. Но есть же ещё и некая лирика, наличие которой никто не отрицает. Хотя никто её и в глаза не видел. Но это всё так… Мои тараканы. В общем, мне было бы спокойней, если суррогатной матерью были бы вы, Зина. Разумеется, ваша услуга будет более щедро оплачена, чем принято тарифами для Ларис из Тамбова. Вы согласны?
– Александр Владимирович, я не могу так сразу ответить. Если вам нужен ответ немедленно, то он будет: «Нет!»
– Почему?
– Да потому что…
Да потому что я люблю тебя! А ты мне предлагаешь поработать горшком для твоего цветка. Да сама мысль о том, что… Особенно, учитывая тот факт, что ты можешь самостоятельно, вполне обыденным, давно принятым, человеческим способом сделать мне ребёнка. Своего. Нашего!
– Так почему нет, Зина?
– По целому ряду причин. Во-первых, я неплохо зарабатываю, благодаря вам. На жизнь, более чем достойную, мне хватает. Мне и моему ребёнку. Во-вторых, я не очень хорошо себе представляю, как женщина, уже рожавшая…
– Вот! Кстати, это важно! Наличие у женщины, согласной стать суррогатной матерью, здорового ребёнка. Извините, Зина, я вас перебил.
– Да. Так вот, как женщина, уже рожавшая, я не очень хорошо представляю себе, как можно отдать ребёнка, рождённого тобой. Через то самое место. В муках. Не в суррогатных, как я это себе представляю, а в самых нормальных муках. Ребёнка, соединённого с тобой пуповиной. Ребёнка, которого после рождения выложили к тебе на живот… Не представляю, Александр Владимирович. Не представляю.
– Зина, вы всё-таки ознакомьтесь с некоторыми нормативными актами на сей предмет, – босс положил на стол папку. – И с моим предложением. Оно там же, внутри. И пока не отвечайте. Подумайте. Скажем, неделю. Я как раз улетаю в командировку на семь дней. А после мы вернёмся к этой теме. – Он поднялся. – Вы поужинайте. Счёт, как обычно, на меня.
– Александр Владимирович, не легче ли усыновить, если вот так, нормально, не получается? Столько прекрасных детишек, лишённых родительской любви. Или, может быть, если не выходит естественным образом, то и не надо?..
– До свидания, Зина. Говорить вам о том, что разговор должен остаться между нами, считаю излишним.
– Считаете, но сказали.
– Простите меня, иногда я бываю невыносим.
– Что правда, то правда… – прошептала она в его уходящую спину.
* * *
– Саша, если тебе так нужен ребёнок, – давай усыновим! Хотя я лично против. Мне вполне нормально живётся и без детей. Ну не дал бог, значит, и не надо! У него же там свой какой-то промысел!
– Знаешь, если людям даны репродуктивные технологии, то, видимо, Бог был не против того, чтобы и подобным путём. Неисповедимы пути…
– Неисповедимы. Но не слишком извилисты и замысловаты.
– Катя! Мы столько процедур ЭКО прошли и ничего не получилось!
– Тем более. Честно говоря, пару раз я это делала в угоду тебе, потому что чуяла, что ничего не получится. А потом вот ещё и эта опухоль. На голом месте! Хотя сложно назвать «голым местом» то количество гормонов, что было введено мне за последние годы. Ну, нельзя нам с тобой иметь детей. Уж не знаю, почему и за что, но нельзя. Знаю!
– Катя, ты просто устала…
– Устала я или не устала, но суррогатная мать – это уже слишком. Саша, ты сходишь с ума.
Екатерина Владиславовна вовсе не была Серой Мышью. Зинаида Ивановна и близко не могла себе представить, насколько не серой и уж тем более не мышью была жена Александра Владимировича. Красота Екатерины была совсем иного рода, нежели Зинина. Екатерина была аристократкой от кончиков волос до самого кончика ногтя на её прекрасной ножке. Того самого кончика, поглядывая на который, Катя подумывала, что давно пора сделать педикюр. Екатерина Владиславовна была из тех, кому одинаково к лицу бриллианты с мехом и полное отсутствие бижутерии с рваной растянутой толстовкой. У мужчины, попавшего в ареал ауры Екатерины Владиславовны, просто не оставалось шанса. Несмотря на давно не обновляемый педикюр, Катя знала это и берегла мир мужчин от себя. Лишь однажды с однокашником Сашки незадача вышла… Ну да Сашка сам дурак, да и молоды были. Совсем молоды.
Катя очень любила своего мужа.
И он её любил.
Что до её затворничества, так тут Зина ошибалась. Екатерина Владиславовна появлялась в свете достаточно часто. Как только выходила её новая книга, так сразу Екатерина начинала мелькать в свете. Не то чтобы нехотя – она и от этого умела получать удовольствие, но скорее – по делу. Для всех знакомых, знакомых знакомых и тем более сотрудников фирмы Александра Владимировича она была Екатериной Владиславовной. Женой, не слишком интересующейся делами мужа. Для всего остального мира – то есть для того самого «света» – она была успешной писательницей с совсем другими именем и фамилией. С псевдонимом. Даже с двумя. Потому что под одним она писала бульварное чтиво. Такое, где «несмотря на превратности судьбы, он и она будут вместе», как гласили пресс-релизы. А под вторым – серьёзные исследования по истории искусства и моды, весьма востребованные в определённых кругах. Её мало интересовали новогодние корпоративы в фирме супруга и прочая суета менеджеров всевозможных звеньев. Ей на своих, издательских, хватало посмотреть для «ха-ха-ха!» Откуда же ещё было брать этих дев в кроваво-красном, этих псевдонимфеток в лиловом бархате, этих по-иезуитски стареющих чёрно-белых доминошных героинь, как не на «светских» сборищах сильно творческих людей. До бизнес-сферы в её смешных праздничных трепыханиях ей не было никакого дела. И до Сашиных дел – у неё и свои неплохо шли. Если что – хватит обоим на такую же, как и сейчас, безбедную жизнь. Безбедную, с куда меньшими заботами, случись что-то с его конторой. «Форбс» Екатерину не интересовал – столько чёрной икры ей за текущую жизнь не съесть.
Умненькой Зинаиде Ивановне, не говоря уже о ком поглупее, и в голову бы не пришло связать сияющее грамотным гримом с экрана лицо с милой, мельком виденной, уютной домашней мордочкой жены Главаря. Рядом бы Зина, не говоря уже об остальных, не поставила бы обложку глянца с внешним видом Серой Мыши. Вот и не надо. Саша Катиных бульварных покетов на газетной бумаге стыдился. Отлично продающихся в подарочных изданиях исследований – стеснялся. И Екатерину такое положение вещей очень устраивало. Налоговая и бухгалтерия знают всё. Всем прочим во многом знании – многие печали.
Лет десять назад случилась первая внематочная. Спустя пять лет – вторая. А после немыслимого количества циклов ЭКО ещё и опухоль какую-то в матке нашли с «тенденцией к малигнизации». То есть – к озлокачествлению. Матку, разумеется, удалили. Яичники оставили. Молодая женщина, всё-таки.
Катя всё переносила даже не стоически, а с мрачным оптимизмом весёлого фаталиста. «Подумаешь, с женой не очень ладно! Подумаешь, неважно с головой! Подумаешь, ограбили в парадном! Скажи ещё спасибо, что живой…»
Да и Саша вёл себя в лучших традициях Настоящего Мужчины.
И вот, привет – к сорока пяти с головой стало совсем неважно. Причём с его, а вовсе не с Катиной.
Ребёнок – и всё!
И врачи знакомые – за такие-то мытарства обзаведёшься хорошими специалистами в ближайшем круге общения – отговаривали. Мол, посмотри, во Франции, в Германии – запрещено. Хотя среды для выращивания эмбрионов и все самые современные технологии – оттуда. В Англии и Израиле – только по предписанию суда. Зато в России – Украине – Индии, обратите, Александр Владимирович, внимание на «звукоряд», – добро пожаловать! Сырьевые державы. Животноводческие фермы, теперь и с человеческими тёлками! Зачем оно вам? Нет, нам, как зоотехникам, всё равно. Деньги – товар. Но вам-то это зачем?!
И священника мужу нашла продвинутого. Прямо психолог-виртуоз, а не священник. Всё так Сашке преподнёс, что другой бы уже свечку поставил за то, что Бог миловал.
Нет. Суррогатная мать, и баста! Тебе что, яйцеклетки жалко?
Юристов подключили. Те со своей стороны всё объяснили, мол, приоритетное право на родительство имеет суррогатная мать, хоть там сто раз генетически ваш ребёнок. Все договоры ровно до факта регистрации действительны только на бумаге.
Так теперь ещё вот – не было только этой печали, – не просто суррогатная мать, а чтобы умница, красавица, образованная, да ещё и из близкого круга знакомств.
Показал Екатерине Зину. Ну что, красивая девка. Он что, настолько глуп, что не замечает, что эта Зина его любит, как не в себе? Вот же дурак, не смотри, что самый умный! Может, как-то его ей и сплавить? И пусть делают себе детей самым что ни на есть положенным Господом способом, а её оставят в покое? В конце концов, она через свою любовь к Сашке готова переступить. Особенно ради сохранения его психического здоровья. Единственное, через что Екатерина Владиславовна была не способна переступить – так это через право собственности. Сашка – её. Если уйдёт – будет не её. Но на два дома – коммунального пользования – не будет.
И даже не это. А тот самый гипотетический ребёнок. Сто раз можно понимать, что он генетически твой. Но он же при этом рождён другой женщиной? Это как идея книги. Вот сюжет «Ревизора» считается пушкинским. Но автор кто? Правильно! Гоголь. Сто раз генетически Пушкина идея, но родил-то Гоголь! Кто сказал, что с ребёнком иначе? Ну, её она – Катина яйцеклетка. А что там, в недрах этой Зины, будет с тем эмбрионом происходить? Как он будет преформироваться? Какими «сюжетными разветвлениями» и «второстепенными линиями» обрастать? Кто-то это подсчитал? Нет. Потому что невозможно это подсчитать.
Да и ей, Кате, хорошо без ребёнка. Когда сама – это одно. А когда принесут тебе новорождённого, типа твоего, это как? Это только в книгах написано, что, увидев, вы никогда… А вдруг действительно никогда? И будет жить в доме посторонний человек. И ладно бы только в доме – посторонний человек навсегда поселится в твоей жизни, и никуда уже от него не убежишь, хоть и в нескольких домах твой ареал.
К психологу Сашку водила. К заранее сориентированному психологу. К отличному, заранее сориентированному психологу. Нет! Хочет и всё! Недаром он так в бизнесе успешен.
– Саш, ну а если я не соглашусь? Не сдам яйцеклетку для этой, прости господи, зоотехнической манипуляции. Тогда что? Бросишь меня?
– Ты так легко от меня не отделаешься! – смеясь, он целовал жену.
– Не уходи от ответа. Вот не сдам – и что? Или внезапно – вот прямо сейчас! – климакс! И что?
Читать бесплатно другие книги:
