Двойное дыхание (сборник) Соломатина Татьяна
– Ни-ког-да! – пролаял Принц и демонстративно помочился на Серёжины тапки.
– Ой, вот только не надо! Мне до «белки» далеко, а ты не ньюфаундленд. И если уж ты решил со мной разговаривать, так делай это хотя бы голосом Василия Ливанова, как положено, а не писклявым сопрано нашей бывшей супруги.
Пекинес подошёл и ласково лизнул Серёжкину волосатую лапищу. Умильная мордочка этого существа, ни за что ни про что награждённого глупой кличкой Принц, выражала сочувствие и готовность порвать любого, кто обидит такого большого и такого доброго, хотя слегка и не от мира сего, хозяина.
– Да, знаю я, знаю! Я тебя тоже люблю. Ладно, всё равно этим тапкам уже год как самое место на помойке.
Псина согласно затрясла головой.
– А почему мы уже целую неделю не сменим тебе это дурацкое имя на что-нибудь более подходящее грозному кобелю, а? Какой ты, на хрен, Принц?
Лохматый плюшка на коротких ножках залаял согласным басом.
– Ты будешь… Ты будешь… Надо на «П», да? Пиндос. Не хочешь? Пантелей. Тоже нет? Пифагор?
Пёс шлепнулся на спину и в отчаянии замахал передними лапами.
– Плутарх. Плутоний. Преднизолон. Перун. Пенис. Представляешь, гуляю я с тобой в скверике, а ты убежал, тварь эдакая, и я ношусь по газонам и ору: «Пенис, ко мне! Пенис, вернись, это я, твой хозяин, я волнуюсь!»
Пёс уселся на задние лапы и посмотрел на хозяина с укоризной.
– Ну, я не знаю, не Путиным же тебя величать. Сам тогда предлагай.
– Гав-гав-гав! – заливисто залаял временно безымянный пекинес на будильник.
– Полвосьмого!!! – в ужасе завопил Серёжка. – Ах я пидорас! Нет-нет, даже не думай! – Он строго посмотрел на кобелька. – Как ты себе представляешь это «ко мне!»? Будешь пока просто Пёс. Невзрачно на первый взгляд, конечно… Зато всё-таки на «П». Ладно, быстро собираемся, делаем свои большие собачьи дела прямо во дворе, назло дворнику, и папа быстро уходит. У папы дежурство! И вот только не надо скулить. Я что, по-твоему, должен с тоски издохнуть на Новый год? Нет уж! Папа специально поменялся. Я пойду в роддом, там люди. Там анестезистки – снежинки, санитарки – снежные бабы, маленькая ёлка и большая жизнь. Не переживай, я тебе оставлю целую гору корма и чистый лоток. Впрочем, если тебе будет невыносимо тоскливо – гадь, где твоей душеньке угодно. Если кто тебя и осудит, так только не я. А больше тут и нет никого.
Пёс вздохнул. Серёжа вздохнул. Скрипнув, вздохнула дверь, и надрывный астматический лифт повёз их на утренний моцион.
Жена от Сергея Алексеевича уходила последние два года регулярно. И на сей раз ушла, похоже, навсегда. Во всяком случае, наконец забрала вещи, микроволновку и единственный компьютер.
Они были очень красивой парой. Он – высокий форматный брюнет. Она – выше среднего тонкая блондинка. Кроме внешней сочетаемости, они совершенно ничем не подходили друг другу. Сергей – добросовестный честный парень, любивший свою работу и отлично с ней справлявшийся. В нём было врачебное предвидение. То, что выдаётся лишь немногим и по большому блату Тем Самым, В Кого Мы Верим. Или не верим. Ему всё равно. Сергею был щедрой рукой выписан бонус на предощущения изменений гемодинамики пациентов. Не задумываясь, он инстинктивно выполнял именно то, что спасало и стабилизировало. Его руки сами по себе творили верное в верном месте чужого организма. Это было шестое чувство в периоде. И дар этот был отнюдь не из лёгких. Он мучил своего обладателя. Довлел над ним. Сергей Алексеевич не был врачом – он был встроенным в организм пациента сверхчувствительным датчиком. И датчик этот улавливал всё. Всё – это значит не только жизненные показатели, но и дым посторонних переживаний, отливы чужих событийных рядов и приливы роковых волн. Это модно именовать «экстрасенсорикой». Его называли хорошим диагностом и ремесленником, что в комбинации и есть лекарский талант. Сам себя он считал поломанным приёмником. Таким, что не настраивается на нужную волну, а улавливает из эфира всё подряд.
Пройдя Крым и рым всевозможных реанимаций и хирургических отделений, Серёжа осел в акушерском стационаре, где верят, не веря, и, саркастически усмехаясь, молятся божку Интуиции. В предыдущих врачебных департаментах он не уживался отчасти и потому, что всегда шёл наперекор начальству, если был уверен в своей правоте. Он выписывал дорогостоящие медикаменты для «ничейных» старушек и не боялся процедуры списания наркотиков, если речь шла об онкологическом больном. Он был слишком человечен для врача и слишком чувствителен для анестезиолога. И ещё – он не умел вымогать деньги, хотя искренне пытался научиться. Даже с хирурга он не мог стребовать причитающуюся ему долю от блатной операции, «ничейным» же пациентам, а то и просто бомжам закупал нехитрую провизию и элементарные медикаменты на свою зарплату.
Елена Николаевна была хорошим, умным начальником – она ценила Сергея за настойчивость. И верила ему даже там, где другие анестезиологи имели кардинально противоположное, подтверждённое лабораторно, мнение на предмет врачебной тактики.
А красавице жене всё это – пришибленность, увлечённость и особенно безденежье – крайне не нравилось. Она преподавала математику в школе и очень неплохо считала чужие заработки. Особенно – врачебные.
– Клюкин машину купил. Новую. А ты?
– А я не купил, – честно отвечал Серёжка, обезоруживающе улыбаясь.
– А Фирсов – квартиру, – ворчала она.
– А моя фамилия Зимин.
– Моя, к сожалению, тоже не Гейтс, – говорила жена и, хлопнув дверью, отправлялась «учить дебилов решать уравнения».
Иногда родители «дебилов» нанимали Софью не-Ковалевскую репетиторствовать, но эти скромные доходы никак не соответствовали её чаяниям. Впрочем, от Сони быстро избавлялись. Она была не в меру истерична и совершенно не ладила с детьми.
Лишь в одном они были похожи, как однояйцовые близнецы: оба – и Серёжа и Соня – были окончательными, гениальными «ходоками».
Сергей Алексеевич не мог пропустить ни одной новой юбки. Вернее – пижамы. Включая санитарок. Софья Алексеевна охотно ложилась подо всё, что способно шевелиться, включая отцов учеников. Но если Серёжка радостно дарил дамам себя, то Сонечка требовала от мужчин мзды за подаренные утехи. Обожала презенты – желательно стоящие, да и деньгами не брезговала.
Они охотно совокуплялись и друг с другом. Сергей был равнодушен к Сониным изменам. И это её бесило. Сама она – напротив – была ревнивой до коллапса. Причём – в буквальном смысле этого слова. От ярости у неё падало артериальное давление чуть ли не до запустевания сосудов головного мозга, и Серёжке приходилось выполнять профессиональные обязанности на дому. Также она обожала публичные сцены, а Сергей, как это ни странно, был парнем домашним, уютным и где-то даже стеснительным и трепетным.
Детей за пять лет брака у них так и не случилось. Да им не особо-то и хотелось. А вот месяц назад Сергей приобрёл собаку. Вернее, ему – в благодарность от пациентки – подарили щенка, получившегося от слияния элитной собачьей яйцеклетки с не менее элитным собачьим сперматозоидом. Серый носился с несчастным пекинесом, как мать родная, а Сонька лишь снисходительно-одобрительно взглянула в сопровождавшие пёсика бумаги и назвала его Принцем. Более никакого участия она в жизни животного не принимала. Принц же люто возненавидел математичку. Он гадил в её обувь похлеще шкодливого кота, растрепал в лохмотья все её сумки, умудрялся с ювелирной точностью куснуть новые колготки так, чтобы привести в негодность вещь, ни капельки не ранив человека. Чтобы не вызвать гнев Хозяина. Потому что Серёжка – Собачий Бог – над стрелкой на колготках посмеётся, а за отмеченную зубами ляжку можно и получить веником. В общем, пекинес Соню за человека не считал. Тем более – за собаку.
Пёс стал поводом. Когда нагадил на разложенное на кровати новое Сонино платье. Причин было и без того предостаточно. Тем более Сонечка уже недели две желала уйти к очередному любовнику, более перспективному в материально-финансовом плане, чем «вечный неудачник» Сергей Алексеевич. Последний скорее обрадовался, чем расстроился, и тут же отправился в долгожданный загул. Неделю назад он с ужасом осознал, что грядёт Новый год, а встречать его не то чтобы не с кем, а скорее не хочется – именно с теми, кто имеется, не хочется ни есть, ни пить, ни спать. Он быстренько поменялся – практически молниеносно. На всю голову семейный и добропорядочный Саша совсем не был согласен с составленным графиком, но он так давно не дежурил по праздникам, что отвертеться не смог. А тут – такая удача сама нашла. Он пообещал Серёжке деньги за дежурство, бутылку хорошего коньяка и поддаться в нарды. На такой подарок Серый и рассчитывать не мог, потому что Александр Николаевич был бессменным чемпионом оперблока по этой такой незамысловатой и такой многосложной игре. На то он и Новый год, чтобы мечты сбывались.
– Ладно! Папа пошёл, не грусти! Вода у тебя свежая, много. Еда вкусная, ещё больше. – Глядя на умильную лохматую мордочку, Серёжка почувствовал себя злым-презлым и гадким-прегадким папашей, который оставляет малого ребёнка взаперти. Одного! Да ещё когда?! В новогоднюю ночь. – А завтра мы будем долго-долго гулять и пойдём в гости к мерзавцу Клюкину. Хочешь, он покатает тебя на новой машине? А смотри, что папа тебе купил! – Серёжка извлёк из-за спины фигурную «косточку» из сухожилий, мячик и резинового поросёнка с пищалкой. – В общем, не скучай, пищи во всю мощь, а от салюта можешь спрятаться под подушку. Разрешаю тебе её сгрызть. В конце концов, у тебя должен быть снег и конфетти. А завтра мы нарядим маленькую ёлочку. Ну и что, что мы одинокие мужчины? Это ненадолго, уверяю тебя. Может, всё-таки назвать тебя Пенис?
Он поцеловал забавную грустную собачку в мокрый нос и быстро закрыл за собой дверь. Лифта дожидаться не стал. Печальное поскуливание погнало его вниз по лестнице.
5. Дежурный неонатолог
– Ты с сахаром? – спросила Таня.
– А ты не помнишь? – Вадим Георгиевич, прищурившись, посмотрел на неё.
– Ну мы же разводимся. Вернее – расходимся. Ты так и не был на мне женат. – Она пожала плечами.
– И ты считаешь, что в связи с этим я перестал пить кофе с сахаром?
– Ну мало ли. Вдруг. В твоей жизни перемены…
– Что не имеет смысла менять – не имеет смысла менять никогда.
– Например?
– Например, кофе с сахаром.
– Вадим, ты всегда был демагогом.
– Я называю это риторикой.
– Ты невыносим.
– Это правда.
– Боже, ты согласился!
– Не ехидничай. Я всегда соглашаюсь с правдой.
Они мирно пили кофе на кухне. Никаких разводных страстей ни он, ни она не испытывали. Вадим вообще не любил продолжать что-либо дольше того, пока оно естественным образом длится. Почему-то считается, что закапывать надо только мертвецов. А с мёртвыми чувствами можно продолжать жить, со временем принюхавшись к приторному запаху тления и не замечая трупных пятен тромбированной застойной мёртвой субстанции, некогда снабжавшей живое.
А она… Что ж, ей было грустно. Но Татьяна понимала, что ничего не изменить. Не с ним.
Это внезапно началось на какой-то новогодней вечеринке три года назад, куда Вадим пришёл со своей прежней женой, и плавно сошло на «нет» с течением времени. Она тогда хотела его. Он – хотел её. Они получили друг друга. Просто чувства одного оказались менее жизнеспособны, чем такие же – другого. Потому что она хотела его и сейчас. Это извечная проблема парных игр. Тех же нард, к примеру. Один ещё азартен донельзя, а второй бросает кости лишь по инерции. Вадим был не из тех, кто по инерции. Он сообщил Татьяне о своём решении, как только понял, что Света – это не просто партия. И не просто – серьёзно. Света – это единственно возможное. Единственное то самое. Та самая. Жизнь. В которой он и она – звенья одной ДНК и не живут друг без друга.
Теперь он просто ждал. Ещё в детстве он уловил сакральный смысл сказки о Царевне-Лягушке и отлично понимал, чем грозит преждевременное сожжение «прежней жизни». Всё должно пройти само. Она должна пройти через это сама. Чтобы в конце концов осталось только начало, не омрачённое залежавшимися в шкафу скелетами. К тому же он, как никто другой, знал, чем опасны преждевременные роды чего бы то ни было. Неонатолог. Издержки профессиональных знаний.
– Странный Новый год. А ты помнишь тот, в который мы встретились? – Таня отвлекла его от мыслей.
– В общих чертах. Я был пьян. Ты навеселе. Бабник я был изрядный. Была ёлка, и ты была очень красива.
– Почему «был»? Ты и есть изрядный бабник. И почему «была». Я и сейчас очень красива.
– Нет. Наверное, на самом деле и не был. Просто я искал. А ты – да – и сейчас очень красива.
– Нашёл?
– Нашёл.
– А я?
– Что ты?
– А мне как жить дальше?
– Тань, не начинай всё по новой. Ни я тебе, ни ты мне жизнь не портили. Мы встретились, провели некоторое время вместе. В этом некотором времени были неплохие моменты, и давай не будем их перечёркивать.
– А мы будем встречаться, когда я перееду?
– Зачем?
– Ну-у-у…
– Я понимаю. Это извечно бабское. Прости, женское. Нет, не будем. Ты очень скоро найдёшь себе кого-нибудь.
– Мне не нужен кто-нибудь. Мне нужен ты.
– Тебе не нужен я. Разве нужна человеку уже ампутированная конечность? Просто ты не умеешь жить одна. Вот и пришла пора научиться.
– Как же отвратительно зануден ты бываешь! А ещё работаешь с детьми! – Она даже слегка притопнула ногой.
– Дети, с которыми я работаю, обладают целым рядом замечательных достоинств. Самым важным, пожалуй, является то, что они не умеют говорить, – рассмеялся Вадим. – В принципе, если бы люди умели сохранять в себе ребёнка, а временами и младенца, – это было бы прекрасно. Мы бы улыбались, когда нам хорошо, радовались, когда сухо и тепло, хмурили бровки, если у нас болит живот. И нам было бы абсолютно всё равно: последней ли коллекции у нас комбинезон или в наследство от соседа Петьки. Главное – чтобы уютно.
– Кстати, о «комбинезонах». Почему ты купил мне квартиру, а просто не оставил эту. Мы ведь некоторое время уже просто живём под одной крышей. Без секса. Жили бы и дальше, пока любовь всей твоей жизни не разберётся в своей.
– Таня, если ты будешь говорить о ней в подобном тоне… или вообще говорить о ней, то ты больше вообще не будешь со мной говорить и прямо сегодня отправишься в ту самую квартиру, которую я тебе купил. Несмотря на незаконченный ремонт, который я, позволь тебе напомнить, оплачиваю. Несмотря на то, что ты мне на бумаге никто. Просто не в моих правилах выкидывать кого бы то ни было на улицу – ни собаку, ни человека. Кстати, это было бы замечательно – встретить Новый год под новой крышей. И я напоминаю тебе, что сюда ты можешь вернуться не раньше второго января следующего года. Желательно – за вещами.
– Ладно, не сердись. Я не буду говорить о ней. А всё-таки зачем тебе именно эта квартира? Отходной вариант? Своя берлога?
– Ты всё-таки хочешь нарваться. Но я тебе отвечу – эту квартиру мы оставим своим детям.
– Это не твои дети.
– Это… Короче, достаточно!
– Ладно-ладно, закрыли тему. А что ты подаришь мне на Новый год? – Таня кокетливо улыбнулась.
– Ничего. Прости, мне пора. И не забудь поставить квартиру на охрану, когда будешь уходить.
Когда Вадим ушёл, она набрала подругу, у которой сегодня и намечалась вечеринка, и долго плакала, отвлекая ту от маникюрши, на тему: «Что Вадим нашёл в этой старой безобразной карге с двумя детьми?» Света была ровесница Вадима. То есть на десять лет старше красивой и молодой Татьяны совсем без детей и прочих проблем.
6. Дежурный врач отделения гинекологии
Игорь Анатольевич проснулся, как обычно, у себя в кабинете. В кабинете заведующего гинекологическим отделением. Нет-нет, у него была квартира. Модная квартира в модном районе с модным ремонтом. Когда-то у него даже была модная жена. Она ушла от модного заведующего модным отделением гинекологии к немодному шофёру-дальнобойщику. Дело в том, что Игоря почти никогда не было дома. И не потому, что Игорь так уж любил свою работу, хотя и это тоже. Более всего – жены, сына и работы, вместе взятых, – Игорь любил деньги. Любил первозданной чистой любовью. Испытывал блаженство, пересчитывая тугие пачки, сложенные в «дипломат». Был практически близок к нирване, получая гонорар за очередной аборт, прооперированную внематочную, вскрытый абсцесс и прочие женские проблемы. Он не стеснялся называть суммы в лоб. И суммы эти, надо признать, были немалые. Впрочем, он не брезговал и потёртыми купюрами мелкого достоинства, а также подношениями всех видов и сортов – от мешка картошки до раритетной бутылки виски. Поэтому, если разобраться, в гинекологии работал он один. Ну, и Елена Николаевна. Которая конечно же была в курсе положения вещей и сидела на неплохой ежемесячной «откатной» сумме. Её это устраивало. Особенно если учесть то обстоятельство, что Игорь Анатольевич был, при всём при том, специалистом экстра-класса. Ординаторы же гинекологического отделения вели больных в до– и послеоперационный период – естественно, под чутким руководством заведующего. Держали крючки, писали истории болезней и жаловались друг другу в курилке на жизнь.
Иногда у Игоря случались приступы немотивированной буйной щедрости, и он одаривал своих подчинённых подарками. После таких кризов он месяц мучился отвратным послевкусием жадности.
У него были любимчики, регулярно менявшиеся примерно раз в полгода. Он учил их оперировать, материально поощрял доносы на коллег, приближал к себе вплоть до совместных завтраков, обедов и ужинов. А потом так же внезапно холодно и резко отстранял от себя. Чтобы спустя месяц завести нового фаворита. Или фаворитку. Пол не имел значения. Плотские стороны жизни Игоря Анатольевича не интересовали. Импотентом он не был, но так любил деньги, что никакие другие страсти уже просто не помещались в его жизнь. Да и сил, надо признать, не оставалось – вламывал он нехило.
Иногда он снимал какую-нибудь девицу – преимущественно профессионалку – и закатывался с ней в кабак и затем – по этапу – в свою модную квартиру. Ни разу не забыв между оргазмами перезвонить в отделение и спросить у дежурного врача, не привезли ли что-то «стоящее». Если привозили хоть кого-то – через полчаса он был на месте.
Он открыл глаза, потянулся и проорал в приоткрытую дверь:
– Лена!!! – Графики дежурств персонала отделения гинекологии, в том числе среднего и младшего, Игорь Анатольевич помнил наизусть. Ещё бы. Ведь именно он их и составлял.
По коридору шустро затопали тапки на мягком ходу.
– Быстрее!!!
Тапки побежали.
– Да, Игорь Анатольевич? Доброе утро, Игорь Анатольевич! – Запыхавшаяся санитарка, услужливо изогнувшись, заглянула в дверь.
– Свари мне кофе и сделай пару бутербродов. И это… Сегодня, что, тридцать первое уже? Ну да. Я дежурю. Возьми там, на столе, бабки – сгоняй в супермаркет, купи чего положено. Можешь себе пару сотен взять за работу. Мясо только такое, как я люблю, купишь. И курицу. Кто там сегодня из акушерок в физиологическом родзале дежурит? Вроде Семёновна? – Игорь лукавил, он помнил наизусть графики дежурств всего родильного дома, встраивая людей в исполнение своих желаний. – Скажешь ей, что Игорёк сациви попросил приготовить, старой лярве приятно и мне радость. Всё поняла? Дуй давай.
– Хорошо, Игорь Анатольевич! – Санитарка быстро понеслась исполнять.
– Эй!!! Кофе и бутерброды мне в кабинет принеси!
– Да-да, Игорь Анатольевич! – бодро донеслось из коридора.
Игорь встал, надел на зелёную пижаму белый халат, взял два пакета – один с банными принадлежностями, второй – со свежими пижамой и халатом и прихватил со стола руководство по эндоскопической хирургии. Ненадолго задумавшись, посмотрел в окно на белый снег, на топающих по дорожкам людей, на паркующиеся машины сотрудников и отправился в одну из пустующих палат-люксов. Со вкусом почитать на горшке и принять душ. Новый год. Время ургентной помощи. Гламурные дурочки с хроническими сальпингитами и аднекситами отпросились по домам.
7. «В лесу родилась…»
Девочка.
Новый журнал родов открыла Кузнецова Мария Владимировна, восемнадцати лет, ВИЧ-позитивная пользовательница инъекционных наркотиков, незамужняя, направленная в родильный дом врачом следственного изолятора, которая 01.01. в 00.01 родила плод живой доношенный женский, вес 3500 г, рост 57 см, с оценкой по шкале Апгар – 10 баллов.
Простите, автор увлёкся. Наверняка он хочет уже побыстрее поздравить всех с наступающим или наступившим – какая, в сущности, разница? – Новым годом, захлопнуть ноутбук и с чистой совестью выпить за никак не наступающее или давно наступившее новое счастье. Потому что счастье старым не бывает, не так ли? Счастье – оно всегда свежепокрашенное, причёсанное, с новым маникюром, не писает на тапки и у него соответствующее имя. У счастья не бывает в крови вируса иммунодефицита человека, никогда не случается депрессий, и оно не пустит себе пулю в голову, как Папа Хэм.
У счастья здоровый цвет лица, нет катарального ринита и седых куцых волос. Счастье не пьёт, не курит, и от счастья не уходят жёны и мужья. Счастье не сбивает дальнобойная фура, и его не извлекают из покорёженного металла. Счастье – оно как девушка с обложки глянцевого журнала – всегда улыбается, не имеет гормональных проблем и не обвиняется в убийстве. Простите. Наверное, автор не сейчас поставит финальную точку. Он выпьет за старое сопливое седое покалеченное счастье и вернётся ненадолго в 31 декабря не важно какого года в некогда любимый автором родильный дом к навсегда любимым автором людям.
– В завершение нашей утренней конференции ещё раз хочу напомнить всем, что тридцать первое декабря для нас не просто рабочий день, а рабочий день повышенной опасности и повышенного внимания. Все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо. Вы не поверите, но даже мне.
Врачи, акушерки и медсёстры весело загомонили в ответ на подобное заявление Елены Николаевны. Она призывно постучала ручкой по столу. Все затихли.
– Поэтому никаких мне! До окончания рабочего дня. В семнадцать ноль-ноль я жду всех в конференц-зале, где мы выпьем по бокалу шампанского и разъедемся по домам, вручив штурвал нашего ковчега Петру Александровичу. Команда сегодня собралась достаточно сильная во всех отношениях. Если что – звоните. Я немедленно прибуду – вы знаете. Всё. Разошлись по рабочим местам.
Обходы, осмотры, писанина. Обычная рутина. Не слишком ответственные беременные отпущены домой. Слишком ответственные, надув губы, ушли плакать по палатам. Никто не хочет встречать Новый год в больнице. Как встретишь, так и проведёшь. Как будто эта условная точка, за которую в одно мгновение с боем падают стрелки, – есть переход в действительно новое, в неизведанное. Как будто любая другая такая же точка – каждая чёрточка на циферблате – не есть переход? Люди. Рабы условностей и стереотипов. Склонные начинать новую жизнь в понедельник, а нового счастья ждать непременно на Новый год, а не гуляя во дворе с собакой.
До обеда было три кесаревых. Одно ургентное в обсервации – привезли необследованную даму, которая рожала на дому в компании мужа, сестры и духовной акушерки. После того как из влагалища начала подтекать тёмная кровь, «помощница» собрала свои «духовные» манатки и смоталась. Благо, жили они недалеко, и муж, успевший уже «на радостях» принять, тем не менее успешно проехал «огородами» пробки. Преждевременная отслойка нормально расположенной плаценты. Оперировала Елена Николаевна. Ассистировала Светлана Анатольевна. Анестезиологическое пособие оказывал Сергей Алексеевич. Виктор Давидович даже тридцать первого декабря раздобыл два флакона плазмы. Вадим Георгиевич тоже без работы не остался. Спокойно наложив два маленьких шовчика на порезанную слегка щёчку младенца, – Елена Николаевна была у операционного стола Богом, но плод неправильно лежал, и хотелось спасти не столько ребёнка, сколько мать, – он «загрузил» первый реанимационный кувез.
Оставив Светлану Анатольевну капать плазму, а Виктора Давидовича писать протоколы, Елена Николаевна с Петром Александровичем поднялись наверх в физиологический оперблок.
И выполнили ещё два кесаревых. Уже плановых. Одно – после экстракорпорального оплодотворения – в связи с тем, что мамаше было просто необходимо родить непременно в этом году. Что-то она там насчитала. Да ещё и непременно – тридцать первого декабря. Хозяин-барин. При доношенной беременности в предполагаемый плюс-минус срок родов только глупец будет добровольно отказываться от денег. Квартиры, шубы и машины не с небес падают и не на зарплату врача в нашей стране приобретаются, как ни прискорбно. ЭКОшная двойня была отправлена к Вадиму Георгиевичу, а не в обычное детское отделение, скорее с целью перестраховки.
Вторая операция возникла неожиданно. В истории родов было записано: «Вопрос о методе родоразрешения решить ex consilium с началом родовой деятельности». А она возьми да и начнись именно тридцать первого декабря. Клинические признаки, в совокупности с данными ультразвукового и прочих исследований, показали анатомо-функциональную несостоятельность рубца на матке, и женщина во второй раз отправилась на операционный стол.
Пока начальство оперировало пациенток «верха», Светлана Анатольевна приняла ещё двух женщин в «низ». Одну с регулярной родовой деятельностью и признаками излития вод со слегка недоношенной беременностью. Дама приехала в гости к подруге из другого города. Они выпили по бокалу шампанского за приезд и… отправились в родильный дом.
Вторая – Кузнецова Мария Владимировна, восемнадцати лет, прибыла в родильный дом на очень специфическом транспорте в сопровождении конвоиров и была оставлена в изоляторе родзала с надзирательницей.
Все осмотрены, записаны, обслужены.
Приезжая родила достаточно быстро и очень расстроилась, потому как её ребенок мог быть на целый год моложе.
Кузнецова Мария Владимировна, подававшая все признаки ломки, была осмотрена начмедом совместно с ответственным дежурным врачом и анестезиологом. В связи с первичной слабостью родовой деятельности ей был назначен медикаментозный сон. Надзирательница расположилась на кровати по соседству. Прежде акушерки и санитарки щедро напоили её кофе, усадили обедать и снабдили женскими ироничными детективами, рекомендовав в случае чего тоже поспать. Потому что это скорее всего надолго.
Игорь Анатольевич прооперировал апоплексию яичника в ургентной операционной главного корпуса. Любящий муж, вернувшийся из дальних странствий, дорвался до любовных утех и, простите, затрахал свою любимую супругу. Надо ли говорить, что Игорь остался доволен благодарностью безутешного совестливого супруга?
В 17.00 все собрались в конференц-зале, чтобы, стоя вокруг стола с нарезкой и держа в руках пластиковые стаканчики с шампанским, выслушать ежегодное поздравление – оно же разнос – от начмеда. И получить от неё же конвертики с подарками. Кто сколько – по её, Елены Николаевны, мнению – заслужил. Врачи не получали эту «тринадцатую» зарплату. Подобного она удостаивала лишь средний и младший медперсонал.
А в 17.46 всех снесло ургентным звонком.
Комбинированная политравма. Жесточайшее ДТП. Гружёная фура выехала на встречную. Чей-то мужчина торопился домой на Новый год. Устал. Уснул за рулём. По встречной за город к друзьям торопилась молодая семья. Муж, находившийся за рулём, погиб сразу. Сзади сидела беременная жена. Срок – 35–36 недель.
Елена Николаевна не ушла домой.
Реанимация пополнилась ещё одним новорождённым.
Больничный морг пополнился ещё одним трупом бывшего женским пола.
Несмотря на пятичасовой марафон у операционного стола.
Не по акушерским причинам умерла молодая женщина. В тот момент у стола были уже хирурги. Но она умерла в родильном доме.
– Итого – четыре материнских за год, вместе с этой, Петь. Много. Очень много. Отымеют нас на всех этапах по самое не балуй. Убить бы врача этой «скорой»! Какого хрена он её в приёмный покой главного корпуса не повёз? Извлекли бы мы плод и пошли бы себе с ним дальше. И моя мягкотелость. Зачем я её позволила на обсервационный стол уложить? – Елена Николаевна залпом выпила сто граммов коньяка и закурила. Они с Петром Александровичем сидели за плотно закрытыми дубовыми дверьми в кабинете начмеда.
– Лен, а как ты могла не позволить? Пока суд да дело, и плод бы погиб. Странно, как он при таких внутренних кровотечениях вообще выжил.
– Ну, и кому теперь этот ребёнок? Блин, а ты говоришь – дети. Эту девку тоже кто-то родил. И, быть может, всё ещё жив и здоров. Наверняка звонил дочери и зятю, поздравлял с Новым годом. А может, и нет никого. Никто же ещё не появился. Появятся… «Кучерявые» ребята, судя по всему, были. Фельдшер «скорой» сказал – на последней бэхе. Всмятку. Спасатели металл резали, чтобы достать. Дети – это боль, Петь. А я – агрегат, совершенно не чувствующий боли. Меня больше волнует статистический отчёт. Скоро сядем считать. Ладно. Нашей вины нет, тут уж никто не оспорит. Весело старый год заканчивается, ничего не скажешь. – Она горько усмехнулась. – Ты-то небось бросился своим звонить, как только из операционной вышел? Спросить, как они, и сказать, чтобы были осторожнее на дорогах? – Пётр Александрович молча покачал головой в знак согласия и разлил коньяк по бокалам. – Вот! А мне и звонить никуда не надо. Впрочем… Позвоню своему. Пусть сюда приезжает. Я тут останусь. Взвою я дома. А если он и разобьётся – так мне ни холодно ни жарко. Погрущу – и дальше пойду.
– Лен, ты говоришь страшные вещи.
– Неужто ты все ещё не перерос эти глупые суеверия, Петь? Пока у нас есть близкие – мы страдаем и будем страдать. Ты вот чего от Светки своей не уходишь? Ты ведь не уклад разрушить боишься – по фигу тебе уклад. Ты боишься заставить её страдать. Ты ведь знаешь, что она будет страдать. И на Аньке своей ты никогда не женишься. Поскрипишь ещё лет двадцать – тридцать, может, даже ребёнка ей заделаешь. А потом? Что она одна будет делать в расцвете бабьих лет, ничего не умея, не научившись бороться за жизнь? Страдать она будет, Петь, страдать.
– Ты просто устала. И говоришь чушь. Лен, Новый год всё-таки.
– Ах, ну да. Как я могла забыть. Сакральный переход, за которым всех ждёт новое счастье.
– Не юродствуй.
– Могу я хоть с тобой расслабиться? Или ты хочешь, чтобы я вышла к ним, – махнула она рукой туда, за дверь, где в недрах родовспомогательного учреждения бурлила жизнь: кто-то рожал, кто-то мыл пол и сооружал праздничный стол в ординаторской отделения обсервации. Пришибленный Серёжа, переживший множество смертей у себя на столе, но так и не научившийся профессиональной холодности, курил, сидя на корточках, заботливо прикуренную для него надзирательницей сигарету. Витёк хотел было присоединиться, неумело затянулся и закашлялся. Русоволосая Анечка, щедро покрывшая голову лаком с блёстками, рассмеялась своим естественным детским смехом. «Старая лярва» Семёновна мягко улыбнулась и сказала не своё: «Я слишком сама любила смеяться, когда нельзя»…
– Можешь, Ленка. Можешь. Со мной ты можешь всё. Страдать из-за незнакомой тебе женщины, умершей полчаса назад. Плакать из-за неузнанного нашего ребёнка, тридцать лет тому оставленного в лотке абортария. И ни в этом, ни в том нет ни твоей, ни моей, ни чьей-либо вины. Есть переменчивая Жизнь. И постоянная Смерть. Сёстры-подружки. Младшая и Старшая. – Из Ленкиных бесцветных глаз катились слёзы. – И мы тасуем переменные в этом древнем, как «каналы» на Марсе, уравнении, чтобы в конце концов все – и двоечники и гении – вышли на одну и ту же постоянную. Просто способы решения разные. А корень – всегда один. Ну, всё, не реви. Пошли, мать. Слышишь? Там уже расставляются бокалы. Гремят биксами акушерки и шуруют швабрами санитарки. Испуганно курят на улице твои и мои ученики, и даже эта симпатичная надзирательница, напуганная до смерти. – Он хохотнул. – Хотя, казалось бы… И они все ждут. Ты же знаешь – Деда Мороза им всё равно не дождаться. Выйдем хоть мы. Им ведь совсем не обязательно знать, что мы тоже понятия не имеем о том, что делать с этим самым единственным корнем уравнения. Может, не в корне дело-то, а всё-таки в УРАВНЕНИИ, а?!. В связи с чем предлагаю немедленно пойти и выпить! Ты в мою акушерскую интуицию веришь?
– Верю.
– А в УРАВНЕНИЕ?
– Верю.
– Ну, тогда «кушать подано!»
P.S.
Кузнецова Мария Владимировна умерла спустя пару месяцев от пневмоцистной пневмонии в тюремной больнице. Её даже не успели осудить за непреднамеренное убийство матери-алкоголички, приобщившей её к «трассовому» бизнесу.
Игорь Анатольевич, как и прежде, работает на должности заведующего гинекологическим отделением. В конце концов, он на самом деле весьма неплохой хирург и организатор. Кроме денег, в этой жизни с ним более ничего не произошло.
Виктор Давидович женился. На Анечке. Он переехал от маменьки в квартиру молодой жены. Пётр Александрович сделал им царский подарок на свадьбу, оформив дарственную на квартиру и уплатив все налоги. Анечка управлялась со свекровью похлеще дрессировщика тигров. У старой дамы даже прекратились гипертонические кризы и чудесным образом прошли невралгии. Кто бы мог ожидать такого от «беззащитного щенка»?
Сергей Алексеевич стал жить гражданским браком с надзирательницей. У которой конечно же были имя и фамилия, вполне привлекательная внешность и масса прочих достоинств. Она железной рукой обустроила Серёгин быт и уважительно относилась к его профессии и Псу. Спустя некоторое время у них родилась дочь. Пекинес перестал писать в неположенных местах, а Серёжа купил машину у Клюкина. Потому что Клюкин купил себе новую.
Светлана Анатольевна вышла замуж за Вадима Георгиевича.
Пётр Александрович и Светлана Григорьевна все ещё вместе. После того как у Петра Александровича прошла язва, он занялся с внуками авиамоделированием.
Елена Николаевна удочерила ребёнка, рожденного Кузнецовой Марией Владимировной. Конечно, у неё возникли некоторые трудности в связи с возрастом, но в нашей стране за деньги можно всё. Иногда это неплохо. Диагноз «ВИЧ-позитивная» был со временем снят по данным лабораторных и клинических исследований. Её муж гордо вышагивал по скверу с коляской поросячьего колеру, пока жена была на работе, и ни за что не хотел отдавать дочь в детский сад.
– А как же Новый год? – спрашивала его Лена, улыбаясь.
– Что Новый год? Я с ней буду по утренникам ходить, – бурчал он в ответ.
– Нет! Ты не понимаешь! – строго указывала ему Елена Николаевна. – Одно дело смотреть спектакль и совсем другое – участвовать. Надо самой быть снежинкой, а не только наблюдать, как где-то в глубине небес рождаются и падают другие.
Коротышка Чак
Так неловко глядеть на мир снизу вверх.
Не из-за того, что шея затекает. А именно неловко. Как бы говоря: «Извините!» Но это поначалу. Только поначалу…
«Зачем я такой? Мой мир должен был быть ниже…»
Так думал Чак, сидя на диване, прижав колени руками к подбородку и созерцая через огромный экран окна бисер дождевых капель, которые быстрыми паучками иногда сбегали по стеклу вниз… «Всё стремится вниз. Вода стекает, камень падает, самолёты рушатся, корабли уходят на дно… А я живу в каморке на семнадцатом этаже. Мир смеётся надо мной. Правда, сверху есть ещё восемь этажей. Ну, тогда в пентхаусе должны жить уже совсем карлики. Потому что на первом этаже живёт Билл – он баскетболист. Высоченный, как телеграфный столб. Смотришь на него и думаешь: „Почему он не падает?“ Так и хочется врыть его в землю по пояс. Для устойчивости. Выше – семейная пара. Он – сноб, а она – красивая. И я ей по плечо. Биллу она, наверное, по пупок. Своему снобу – по нос. Идеальное сочетание. Тот, в свою очередь, Биллу по грудь. А я на семнадцатом. И если чуть-чуть напрячь воображение – они, наверное, смогли бы носить меня в карманах по очереди…»
О таких вещах Чак думал всегда. Сколько себя помнил. А помнил он себя – так чтобы хорошо, осмысленно, – наверное, лет с шести. Ростом он тогда был чуть выше табуретки.
«Я вырасту и всем вам покажу!» – кричал он своим сверстникам в кривляющиеся подбородки. «Я вырасту!» – топал он маленькой ножкой на отмахивающихся от него, как от назойливой мухи, вредных девчонок.
И он рос. Не спеша, как все.
«Класс, встать!» Все встают. А маленькому Чаку, что встать, что остаться сидеть – ни черта всё равно не видно. Что так – одни спины вокруг, что эдак. Правда, и его тоже не видно… Эх, маленький, маленький Чак. Человечек по прозвищу Чекушка.
«Почему я такой? Я должен быть выше… Как все!»
И он становился выше. Просто как будто отставал немного. Задержался на старте и теперь никак не мог нагнать. И это отставание, этот разрыв – не давали ему покоя.
Неплохой колледж – спасибо родителям. Детские простые и грубоватые насмешки сверстников остались в прошлом. Их сменили перешёптывания и политкорректные смешки девочек на трибунах в спортзале.
Какие-то ферменты, витамины, гормональные препараты… Родители старались помочь, чем могли.
«Я должен! Должен быть выше!»
И он становился выше. Но мужчины и женщины вокруг тоже становились выше. Старые приятели становились выше и женились. Становились выше вредные девчонки и выходили замуж. Рожали выросшим мужчинам детей, и те, в свою очередь, становились выше не по дням, а по часам, догоняя Чака в его вечной «гонке за лидером».
Он никогда не опускался до высоких каблуков, приподнятой феном шевелюры или, там, бейсболки на размер меньше, нет. Он боролся. Часами – до посинения фаланг пальцев, висел на турнике, встроенном в дверной проём. Бассейн каждый день. Гимнастика на растяжку. В общем, всё, что советовал терапевт. Пожилой симпатичный добрый дядька. Невысокий, к слову. Всего-то метр семьдесят. Но не метр же сорок семь! Каково, а?! Нет, каково каждый день по нескольку раз садиться в лифт с НОРМАЛЬНЫМИ людьми и дышать им в пупки, в подмышки?! Бояться, что они перепутают тебя с мебелью и поставят на голову сумочку, чтобы дать отдых рукам!
Мужчины – как призрачные тени великанов в вагонах метро. Женщины – недоступные прекрасные вершины…
Метр сорок семь. Вот уже больше года без изменений. Как приговор.
Квартирка на семнадцатом. Офис на двадцать четвёртом. Лифт – четыре раза в день минимум. Метро – два раза. Автобус. Раздевалка в бассейне… К чёрту бассейн! Всё бессмысленно. Крепкая фигура, широкие плечи… Что толку! Если на тебя в гостях набросят пальто, как на вешалку, если вообще заметят!
«Я ничего больше не могу изменить в себе. Просто МОЙ мир должен был быть ниже…»
Так думал Чак в тот печальный дождливый вечер, сидя на диване, прижав колени руками к подбородку и, созерцая через огромный экран окна бисер дождевых капель, которые быстрыми паучками иногда сбегали по стеклу вниз…
«Вниз, вниз, ниже, ниже…»
Интересно, сколько ещё коротышек думали похоже в этот час? Видимо, достаточно. Ибо иначе дальнейшие события никак не объяснить.
Открыв глаза, реагируя на звук будильника, Чак понял, что заснул вчера на диване. Он встал, потянулся вверх по многолетней привычке и… чуть не разбил руками плоский стеклянный плафон люстры над головой.
Вам, НОРМАЛЬНЫМ, не понять. Представьте – если бы вы вдруг ночью вышли в палисадник подышать воздухом, потянулись и… дотронулись до Луны. Представили?
От неожиданности Чак резко пригнулся, отскочил в сторону и быстро огляделся. Всё вроде на месте, никаких изменений… Кроме… Кроме одного. Чак оглядывал свою квартиру СВЕРХУ! Да, именно такая мысль первой пришла ему в голову. А вторая мысль:
«Боже мой! Языческая сила! Я ВЫРОС!!!»
Ни о чём больше не думая, он метнулся к дверному косяку, где над последней жирной линией – как приговор – было выведено маркером: «1 м 47 см». Чак даже не удосужился сделать всё по правилам – повернувшись спиной и с линейкой. Он просто встал перед роковой отметкой и понял, что она оказалась где-то на уровне солнечного сплетения…
Будильник запищал повторно. Прошло десять минут.
Спохватившись, Чак оторвался от созерцания нового чудесного соотношения между собой и дверным косяком и стал быстро приводить себя в порядок и собираться. Вырос ты или утрясся – на работу опаздывать нельзя.
Захлопнув дверь, он выскочил в лифтовый холл и нажал кнопку вызова. Послышался приглушённый звук тронувшейся где-то несколькими этажами выше кабинки. Под сердцем неприятно кольнуло. Опять… Да нет же! Никогда! Больше никогда он не будет чувствовать себя тумбочкой для чужих вещей!
Двери почти бесшумно разъехались. Никого. Странно… Чак глянул на часы – всё как обычно. Ну, значит, миг триумфа просто отсрочен, подумаешь. Он гордо шагнул в недра лифта, на глаз оценив, что от его макушки до притолки всего каких-то несколько сантиметров.
«Надо привыкать. А то, не ровён час, с непривычки ещё голову себе где-нибудь расшибёшь!»
Эта мысль почему-то жутко развеселила. Чак хихикал и кривлялся всю дорогу, пока двери не открылись в фойе первого этажа.
Первым, кого он увидел, был Билл.
При виде его что-то внутри Чака съёжилось и затрепетало так, что он чуть не сел прямо на пол.
Билл был ВСЁ ТАК ЖЕ ОГРОМЕН!
Он стоял у стекла, сосредоточенно созерцая улицу.
Матиас – консьерж – и ещё жильцы с первых этажей толпились на крыльце за дверью и что-то горячо обсуждали, жестикулируя.
Только спустя несколько секунд, глубоко вздохнув, Чак осмотрелся внимательнее и понял, что ужас от увиденного сразу после того, как открылись двери лифта, он испытал вовсе не от того, что Билл остался таким же телеграфным столбом, как и был. Это-то дело привычное. А от того несоответствия, которое представляли фигуры увиденных им знакомых людей и… всего остального. Окон, дверей, конторки консьержа… Люди по отношению к Чаку остались прежними. А вот всё остальное уменьшилось. Да что тут говорить! Фигура Матиаса – невысокого относительно человека – была на голову выше проёма парадной двери! Что уж говорить о Билле, который стоял, сгорбившись и склонив голову, чтобы не упираться в потолок. Который в холле был выше метра на два, чем в любой квартире дома.
Со смешанным чувством Чак пересёк пространство фойе и вышел на улицу. Матиас и жильцы, стоявшие на крыльце, не обратили на него никакого внимания.
– Да я чуть не пробила головой дыру в потолке, что вы мне говорите! – кричала, обращаясь к консьержу красивая жена сноба. – А двери?! Муж померил – два метра пять сантиметров! А на самом деле они мне по подбородок, что вы на это скажете?!
– А у меня ванна теперь размером с унитаз! А унитаз… Знаете, что я вам скажу – в стакан из-под кофе проще помочиться… Вот, что я скажу! – гневно рокотал рядом старик с четвёртого.
– А лифт! – не унималась красивая. – Я что, на четвереньках теперь должна в нём подниматься, а! Как вы себе это представляете?
Матиас, по долгу службы смиренно перенося все эти крики, бормотал что-то вроде «экстренная помощь», «уже звонили», «служба эксплуатации»… Но хор жильцов не умолкал.
Чак огляделся.
Улица была запружена людьми. Кругом стояли без движения маленькие скутеры, маленькие такси, маленькие автобусы… Чак поднял голову. Бог ты мой! Весь город как будто просел, съёжился. Сплюснулся.
Вдруг раздался звонкий сигнал клаксона. Сквозь всю эту неразбериху медленно пробирался маленький автобус. Из громкоговорителя, оборудованного на крыше, неслось над толпой: «Сорок седьмой. Сорок седьмой. Остановки по требованию. Проходите на посадку… Кто влезет». Реплика завершалась плохо скрываемым хихиканьем.
Маленький автобус остановился у тротуара. Можно было разглядеть через боковые стёкла водителя – низкорослого коренастого человека в бейсболке, повёрнутой козырьком назад.
По толпе людей, запрудивших улицу, прокатился то ли вздох, то ли стон.
Чак нерешительно сделал шаг.
«Сорок седьмой… Метр сорок семь… Надо же! Никогда бы не подумал…»
И он решительно двинулся к остановке. Как бы там ни было, а на работу опаздывать было нельзя.
Читать бесплатно другие книги:
