Двойное дыхание (сборник) Соломатина Татьяна

1. Ответственный дежурный врач

Пётр Александрович смотрел на жену. Во сне она была особенно некрасива. Куцые седые волосы размазались по белой наволочке. «Как свалявшаяся собачья шерсть», – подумал он и тут же больно получил в солнечное сплетение от совести. – Чёрт! – Все ещё красивый форматный мужчина без малого шестидесяти лет ойкнул и присел на краешек кровати. – Петенька, опять болит? – произнесла женщина сквозь сон. – Проклятая язва! Почему ты себя не бережёшь? Разве в новогоднюю ночь некому дежурить? – Она привстала и нежно погладила его по щеке.

– Света, ты прекрасно знаешь, что праздничные дни, а особенно – ночи, в роддоме наиболее ответственны.

– И больше в Новый год дежурить некому? – в который раз спросила жена, заранее зная ответ.

– Некому, Свет.

– А Ленка твоя?! – Она встала, набросила халат и начала причёсываться перед зеркалом.

«Господи, если бы не эти клочкастые спутанные пейсы»…

– Эй, о чём задумался?! А Ленка твоя?!

– Ленка «моя», как ты её изволишь величать, – начмед. А им по штату не положено ночных дежурств.

– А заведующему родильно-операционным блоком положено?

– Положено. И ещё сверху придавлено.

– Вот-вот… А что тогда твоя Ленка там по ночам делает, если ей не положено?

– Елена Николаевна по ночам роды принимает, оперирует своих девочек или если особо сложные случаи.

– И свои девочки и особенно особо сложные случаи, – насупилась жена, – возникают именно на твоих дежурствах?

– Не только. Поверь, она бывает в роддоме по ночам гораздо чаще, чем я. – Он улыбнулся через силу. «Ничего, ещё полчаса, и ты уйдёшь на работу. Всего тридцать минут между туалетом-ванной-кухней, и всё», – проматывал он спасительную мантру.

– Я сварю тебе овсяной каши.

«Успокойся, продукты успеешь купить по дороге, а уж девочки сообразят». Он мечтательно улыбнулся.

Надо сказать, что Светлана Григорьевна, почтенная супруга Петра Александровича, мать двоих взрослых сыновей и четырежды бабушка, совершенно зря ревновала своего мужа к Елене Николаевне. Это было так давно, что уже могло считаться артефактом. Сто лет назад, когда Санька и Ванька ещё пускали пузыри в близнецовой коляске, а Пётр Александрович был молодым тридцатилетним, хотя уже и многоопытным хирургом, в родильный дом – ещё не этот – пришла совсем юная ординатор Елена Николаевна. У неё была русая коса до пояса, стройные ноги, тонкие запястья и совершенно правильные черты лица. Будучи классически красивой женщиной, она отнюдь не производила подобного впечатления. Всё благодаря пресной близорукости глаз. Но она была покорна, позволяя Петру Александровичу наматывать косу на ладонь. Такая у него была странная прихоть. Молодая жена после очередного бытового скандала в пику ему постриглась чуть ли не наголо… Ох, как не вовремя появилась Лена с её безразличными глазами. Роман длился три года – как раз столько, сколько потребовалось жене Свете вновь обрести подобие косы, а ординатору Елене Николаевне – выучиться у Петра Александровича ремеслу и сменить его на более перспективного любовника. Уходить от жены она никогда не просила. Он сам как-то предложил, мол, если хочешь… Но она лишь рассмеялась. Смех у неё был такой же пресный – под стать глазам.

После окончательной отставки в апогее страдания он даже уволился. И Елена Николаевна поменяла место работы – перейдя на повышение.

Спустя пятнадцать лет, когда Саша и Ваня уже неумело елозили по своим щекам папиной бритвой, Пётр Александрович и Елена Николаевна снова встретились. В только построенном крупном родильном доме, входящем в состав многопрофильной клинической больницы. Его пригласили заведовать отделением гинекологии, а она была назначена «сверху» начмедом – заместителем главного врача по акушерству и гинекологии. Де-юре. Де-факто Елена Николаевна являлась главным врачом родильного дома. Встретились как две старые полковые лошади, поржали над прошлым, по-товарищески впряглись и потащили этот нелёгкий лечебный и административный плуг по кочкам женского нездоровья, оврагам плохого финансирования и прочим лесам, перелескам и болотистым местностям, обозначенным на карте как «государственная медицина». Жена Света закатила было истерику и… очень быстро поняла, что попала «не в тему». Тем не менее вяло, но перманентно подкармливала необоснованные подозрения настоящего мумифицированными фактами прошлого.

Александр Петрович вместе с Иваном Петровичем покинули родовое гнездо, обзавелись собственными стойлами, и Пётр Александрович, проснувшись однажды утром, обнаружил рядом с собой в постели совершенно чужую, седую почти, пожилую женщину, которая называла его Петенькой. Кажется, именно тогда впервые у него нашли вначале гастрит, а потом перестраховались и поставили язву желудка. От болевого синдрома долгое время ничего не помогало. Ни клинических, ни лабораторных, ни даже инструментальных признаков чего-то фатального – не было. А боль – вот она. Страшная, сгибающая пополам спастическая боль. Особенно по утрам при виде жены. Гастроэнтерологи и друзья-хирурги были уже почти в тупике – Пётр таял, его всегда такие живые глаза стали близнецами белесых безжизненных очей начмеда. И тут появилось оно – Самое Лучшее Лекарство от язвы. Вернее – от «экзистенциальной тоски», как именовал сам Пётр Александрович своё внезапное недомогание.

Анечка. Акушерка. У неё была русая коса до пояса, стройные ноги, тонкие запястья и совершенно правильные черты лица. Будучи классически красивой женщиной, она ещё даже не понимала, какое впечатление производит и тем более будет производить на мужчин. Ей было всего восемнадцать. Глаза её сияли прожектором с ультрамариновыми фильтрами, смех был естественно-обволакивающим, а не искусственно отконтральтированным, как это свойственно более зрелым прелестницам. Она была жизнерадостна, как Винни-Пух, слопавший чужой мёд, печальна, как Ослик Иа, потерявший хвост, и бестолкова, как Пятачок, уничтоживший воздушный шарик. Короче – она была естественна до одури. И Пётр Александрович потерял голову. К тому же Анечка позволяла Петру Александровичу наматывать косу куда угодно и при этом была ласкова и беззащитна, как двухнедельный щенок.

Пётр Александрович перевел Анечку из приёмного отделения в физиологический родзал, на что Елена Николаевна хоть и покачала укоризненно головой, но закрыла свои ситуативно близорукие глаза.

– Петь, это пахнет педофилией! – усмехнувшись, сказала она ему за плотно закрытыми дубовыми дверьми кабинета начмеда. – Пятьдесят восемь минус восемнадцать будет сорок. О чём вы вообще разговариваете-то?!

– Лена, я с ней не говорю. Я с ней отдыхаю. Прижмется ко мне и водит пальцем по лицу. Я просто лежу. Поставит какую-нибудь гадость в DVD и смеётся. А мне приятно.

– Тебе явно нужна была дочь. – Лена затушила бычок в пепельнице.

– А тебе явно не надо было делать тогда аборт. Теперь ни дочерей, ни сыновей. Только муж-альфонс. Насколько он там тебя моложе?

– Всего на десять. Не ехидствуй. Кто старое помянет – тому глаз в жопу.

– А кто старое забудет – тому оба на хер. Всё хорошо, когда до конца. Я поражаюсь тебе, Лен. Всю жизнь принимать роды, всю свою длинную женскую жизнь принимать и принимать эти проклятые роды у чужих женщин и так и не захотеть своих детей?

– Петь… Давай не будем заводить шарманку, а?

– А машину ты зачем своему жиголо купила?!

– Слушай, хорош уже ворчать. Во-первых, никакой он не жиголо. У него своя работа, он её любит, не его вина, что дохода она не приносит. А моя – приносит. Смогла – купила. Не могла бы – не покупала. Он бы и так со мной жил, не изволь беспокоиться. Ты своей малолетней пигалице вообще квартиру купил. Слава богу, хватило ума записать на себя, не совсем ещё в маразме, видимо. Ты что от меня хотел? Чтобы я её заявление на перевод из приёма в физиологический родзал подписала? Я подписала. Нарушая все правила. Чего ты от меня ещё хочешь? Психоанализа? Это, Петь, не ко мне. Это к другому доктору. Иди, плати денежки и неси на здоровье всё, что твоей душеньке угодно. Водит она ему «пальцем по лицу»! Сейчас разрыдаюсь. Всё, иди отсюда. Через полчаса смотрим девочку из второй палаты в патологии.

– Холодная ты, Ленка! Холодной была – холодной и осталась. Ты не умрёшь, как все. Ты заледенеешь, – улыбнувшись, сказал Пётр Александрович. Взял со стола подписанное размашистой закорючкой заявление, тщательно выведенное под его диктовку круглым детским почерком, поднялся и вышел.

– Ты будешь есть? Или так и будешь узоры ложкой рисовать? Петя! Ты где?!

– Прости, Свет, задумался.

– Я, между прочим, который год под ёлкой в компании телевизора шампанское пью. Эти внуков подкидывают и уходят. Для тебя работа дороже всего на свете.

– Ну сколько можно одно и то же. Надоело! – Пётр Александрович решительно отодвинул от себя тарелку. – Найди себе какое-то занятие по душе, подруг заведи, собаку, в конце концов. Глядишь, и легче станет. И от меня отцепишься, и от сыновей.

– Да как ты смеешь! Я детей растила, ночей не спала, пока ты в своих больницах пропадал. Они же слабенькие были.

– Света, они слабенькие сколько были? Они же от твоей любви материнской уже в двенадцать лет на Ленинградский вокзал сбежали – товарняком в Финляндию ехать. Новый год встречать и новую жизнь начинать. – Пётр улыбнулся, вспомнив замёрзших испуганных мальчишек, снятых милицией на следующей же станции. Как они радовались, как бросились навстречу, увидав папу и маму, от которых пару часов прежде решили сбежать. – Им уже по тридцать лет. Оставь их в покое. Они и внуков тебе скоро давать на выходные перестанут. Свет, в чём смысл твоей жизни?

– В тебе. И в детях, – поджав губы, тихо ответила жена. Уровень солёной воды превысил высоту плотины, и слёзы яростно хлынули из глаз. Этого он не мог перенести. Это оставалось тем немногим, если не единственным, за что он когда-то боготворил эту женщину. Она плакала совершенно по-детски. Никакой бабьей истерики, никаких надрывных всхлипов. Просто крупные капли – как грибной дождь. И сияющие глаза. Никакой укоризны. Искренняя обида ребёнка, не понимающего и не принимающего внезапно открывшиеся ему несправедливости мира. Это делало их такими похожими – Светлану Григорьевну, прожившую полвека, и Анечку возраста позднего teens. Этого никогда не было в расчётливой и холодной Елене Николаевне. Не было и быть не могло. Она родилась не через естественные родовые пути живой тёплой женщины, вызвав боль и радость, разрыв кровеносных сосудов и выделение гипофизом гормонов, наполняющих женскую грудь молоком. Лена родилась, как Афина Паллада. Через чью-то мужскую голову. Видимо, в наказание за это она всю жизнь и шла по головам. Преимущественно – мужским.

– Света, прости старого дурака. Ну прости меня. – Он обнял жену и погладил её по седой голове. – Я тебе подарок под ёлочку приготовил. Хотел завтра утром положить, ну да побуду ранним Дедом Морозом. – Он прошёл в свой кабинет и вынес оттуда объёмный фирменный пакет. – Ты давно хотела новую шубу, держи!

Жена недоверчиво, с затаённым восторгом – как умеют только дети, животные и старики – достала из чехла невесомое меховое чудо – великолепно выделанную песцовую шубку.

– Извини, если что. На свой вкус выбирал. – Он конечно же врал. Шубу он выбирал с Анечкой. И в тот магазин пошёл только из-за вырезанной из глянцевого журнала фото кожаной курточки в нелепых заклёпках и стразах. После того как русоволосая Анечка получила искомое, она расцеловала его, да так и скакала жизнерадостной козой, царственно приказав продавцу упаковать её старенькую школьную курточку в фирменный пакет. «Квартире она так не радовалась», – машинально отметил про себя Пётр Александрович.

– А папе-то нравится? – не заржавело за обслуживающим персоналом.

– Да, «папа» вне себя от восторга! – скрипнул Пётр Александрович, хлопнув вертлявого мелированного парня по плечу. – Ань, как думаешь, может, «маме» что подберём, а?

– «Маме» надо что-нибудь солидное, дорогой «папочка», – строго сказала Анька и подошла к выбору со всей серьёзностью. Надо сказать, девушка не испытывала к жене Петра Александровича никаких женских чувств – ни злости, ни зависти, ни ревности. Светлана Григорьевна была для неё такой же частью жизни этого мужчины, как неизменный коньяк в кабинете, как умение мастерски выходить из любых, самых сложных акушерских ситуаций, как Елена Николаевна, в конце концов. Он был для Анечки богом. Зевсом как минимум. У неё не то чтобы хватало ума не ревновать и не посягать, отнюдь, хотя и глупой для своих восемнадцати она не была. Просто всё это – его гениальные руки, начмед, жена, его взрослые сыновья и малолетние внуки – были оттуда, с Олимпа. Она принимала этот «интерьер» как есть, не посягая на «перепланировку». Всё это не просто поставлялось в комплекте – в её детском сознании всё, с ним связанное, и все, с ним связанные, – и были Им. Её старым и добрым богом. Отношения Анечки и Петра Александровича были настолько же целомудренны, насколько извращённы. Это был почти кармический инцест. Только она об этом не задумывалась. А он – не позволял себе задумываться. Отдавая отчёт в том, что, встреть он Анечку в её четырнадцать или шесть, он испытывал бы те же смешанные чувства. Пётр Александрович ощущал мощнейший резонанс отеческих чувств, вердиктом психоанализа которых стала планетарная классика: «Раз уже оно так получилось, то пусть идёт как идёт».

Шубу «маме» выбрали роскошную. Слёзы у Светланы Григорьевны моментально высохли, и она уже доставала наиболее подходящую к мехам обувь, чтобы насладиться своим отражением в зеркале.

– Светка, у тебя потрясающая фигура. Тебе безумно идёт! – совершенно искренне сказал Пётр Александрович.

– Петька, спасибо! Ты так давно не делал мне таких роскошных подарков! И тем более комплиментов, – зардевшись, тихо добавила она. – Мне сразу захотелось в парикмахерскую! Да сегодня вряд ли. Там же запись за месяц вперёд была. Новый год всё-таки. Да и ладно! Вот сейчас тебя провожу…

– Подожди. Вот здесь тебе ещё кое-что. – Он про себя подивился Анечкиной предусмотрительности. И протянул жене ещё один пакет. Поменьше и поувесистее. В нём была косметика, батарея кремов для увядшей кожи и даже два флакона краски для волос так любимого им оттенка, на языке фирм-производителей называемого «скандинавский блондин». – Приятного тебе дня и с Новым годом, любимая!

– И тебя, мой Дед Мороз, – несколько мгновений спустя, оценив содержимое пакета, ответила жена. – Только ты мне позвони, ладно?

– Непременно, Свет.

– Спокойного тебе дежурства. Ой… – и осеклась, вспомнив, что не принято, не принято! НЕ ПРИНЯТО!!! Не принято желать докторам спокойного дежурства. Особенно на праздники. – Прости.

– Ничего… Ничего. Ну, пока. – Он улыбнулся.

«За столько лет могла бы уже запомнить».

Пётр Александрович надел пальто, поцеловал жену и вышел на лестничную клетку. Пока он ждал лифт, Светка слала ему воздушные поцелуи и даже перекрестила. Давно он не видел её такой сияющей.

«Я старый козёл! Не стою этих женщин», – радостно и светло подумалось ему, пока он топал по непримятому снегу к машине. Лёгкие спастически втягивали в организм морозный декабрьский воздух.

2. Первый дежурный акушер-гинеколог

– Только не назюзюкайся до полусмерти! Могут же люди выпить немного для настроения и остановиться. И только тебе надо нажраться до потери человеческого облика и трахаться со всеми подряд!

– Я на дежурство иду! – Светлана Анатольевна и бровью не повела, в тысячный раз приводя аргумент, который соответствовал действительности как минимум раз девятьсот пятьдесят. Что, согласитесь, для десяти лет тоскливого супружества не так уж и плохо.

– А тебе по хрен, где напиться и с кем в койку упасть!

«Вот достал!»

– Слушай, Игорь, не так что-то – уходи. Начнёшь с чистого листа, в Новый год и без скандалов, а?..

Увы, без скандалов не обходилось – ни первые, ни они же последние десять лет.

Поженились канонически – после второго курса мединститута. Быстренько запотешили двоих детей – девочку и ещё одну девочку, оба закончили вуз с красными дипломами, вместе получили распределение не в самую плохую больницу, благодаря Светкиным родителям. Они же подарили молодой крепкой семье трёхкомнатную квартиру буквально в двадцати минутах ходьбы от работы. Молодые акушер-гинеколог и уролог в перспективе имели большое обеспеченное будущее. Они могли, не торопясь, овладевать профессией, поддерживаемые по всем фронтам – от карьерного до материального. Но. Всегда есть ужасное «но», не правда ли? В данном случае это сакральное двухбуквенное было поистине катастрофическим. Светкины родители разбились насмерть на одной захолустной трассе. Все могущественные друзья, приятели и знакомые, выразив сочувствие на похоронах, растворились в дали собственных жизней. У Светы случился малоприятный гормональный сдвиг – она обросла волосами в неположенных местах и облысела в исконно волосатых. А также растолстела, оплыла и стала неконтактна. Лечили её примерно год. Вернее – лечила. Все обязательства и расходы взяла на себя та самая блеклоглазая Елена Николаевна. Почему? Кто бы объяснил. Она же пристроила Светкиных чад в пристойный детский сад на пятидневку и нашла более-менее высокооплачиваемую работу Игорю Ивановичу – Светкиному мужу. Его родительница проживала в каком-то селении километрах в трёхстах от города и работала в сельсовете бессменным секретарём регулярно меняющихся председателей, а папы у него отродясь не было. Помощи ждать было неоткуда, и ему пришлось вспоминать, как оно – выживать самому. И всё бы ничего, если бы найденная Еленой Николаевной денежная работа не была ну никак не связана с медициной. Его пристроили экспедитором в крупную фирму, торговавшую зерном, мукой и прочим подобным товаром. «Хлеб – всему голова!» – напутствовала его дама, не приходящаяся ему никем, в ответ на его капризные взбрыкивания, мол, он гениальный уролог и рождён оперировать и пальцами из простат приличные деньги выковыривать.

– А жену и детей ты не рождён кормить и содержать? А сейчас ещё и лечить. Не будь меня… – Она помогала, но и не забывала напоминать об этом. И, в общем-то, правильно. Потому что, если ты мужчина, ты в ответе за тех, кого приручил, окольцевал и зачал. Вне зависимости от смены жизненных обстоятельств. – Муж познаётся в беде, понял?! А не нравится – вот бог, вот порог Светкиной квартиры, которая ей в наследство досталась, так что – фиг отсудишь! – и чеши в какую-нибудь Уваровку хирургом в ЦРБ. Или топай, куда я сказала. Мозги есть – сообразишь быстро, что к чему.

Игорь сообразил достаточно быстро. Даже научился махинировать помаленьку. Впрочем, и официальной зарплаты вполне хватало на еду, одежду, оплату счетов, да ещё и на рестораны с поездками оставалось.

Светка выздоровела и быстро пошла в гору, опекаемая лично Еленой Николаевной. В рекордно короткие сроки – года за три – она овладела самыми востребованными оперативными техниками и родовспомогательными манипуляциями. Соображением обделена не была, много читала, и Елена Николаевна уже прочила ей место заведующей обсервационным отделением после того, как на пенсию наконец сплавится засаленный Борис Евгеньевич.

И тут Игорь Иванович взбрыкнул. Он уже забыл, кому и чем обязан из покойных и ныне живущих, и стал казаться себе пупом земли, самостоятельно взросшим на оной, невзирая на неблагоприятную почву. Каждой очередной потаскушке он рассказывал, что «сам себя сделал», пожертвовав ради никчемной жены и безобразной матери его обожаемых крошек – в этот момент из портмоне всегда доставалось фото дочерей – великолепной хирургической карьерой. А ведь он мог быть практически Лопаткиным, а то и переплюнуть великое урологическое солнце и открыть новую вселенную в этой, затёртой бездарями и протекционистами, специальности. Очередная шалава, как правило, внимала, умилялась изображениям «крошек» и пыталась развести не в меру хмельного Игорька на более-менее пристойную сумму денег. Чем больше его жалели – тем больше он давал. Он разбил служебную машину, влез в долги по самое анальное отверстие, потому как возомнил себя великим бизнесменом, но не потянул. Подросшие «крошки» уже откровенно пугались папиных депрессий и старались не отсвечивать в его присутствии. Светка же тяжело трудилась и уже достаточно неплохо получала за свои труды. Во всяком случае, на еду, одежду, оплату счетов ей хватало. А также оставалось на репетиторов и поездки для дочерей. И на рестораны – для себя. Но, увы, она стала лихо прикладываться к бутылке и к мужским гениталиям. Первый раз она изменила «в отместку», и выяснилось, что это самое дело ей ой как по душе. С кем угодно. Кроме законного супруга.

Развестись и выгнать его из дому ей не давало… чувство благодарности и вины. Как же! Ведь именно из-за неё он бросил медицину и целый год терпел её больную, раз в два дня принося в стационар бульон, паровые котлетки и приводя с собой за ручку детей. Не так страшны мужская ярость и ненависть, как женское чувство благодарности и вины.

Так они и жили. Соблюдая семейные ритуалы и «делая лица» в присутствии дочерей.

Светке было уже абсолютно всё равно, где и с кем Игорь. Ему же напротив – становились всё мучительнее измены жены. Он выискивал её реальных и гипотетических любовников и просто случайных партнёров, устраивал жуткие сцены и однажды даже пытался набить прекрасное лицо заведующему реанимацией новорождённых. Но получил сам. Вадим Георгиевич сообщил Игорю Ивановичу, что хочет на Светке жениться, несмотря на двоих детей, склонность к промискуитету и запойный алкоголизм. Потому как причиной последних двух болячек является именно он – Игорь. Но Светка почему-то отказывается. Видимо, считает себя в ответе за «такое говно, как ты».

– А детям?

– Что, детям?

– Детям не я причина? – ехидно прошипел Игорь.

– Ты – повод, а дети – от Бога, поверь неонатологу.

Вадим протянул Игорю сигарету, и с минуту они молча курили.

– А ты не хочешь самоликвидироваться, а? – усмехнулся Вадим, глядя, как ревнивый муж прикладывает к переносице услужливо вынесенный санитаркой пузырь со льдом. – Суицид не предлагаю, кишка у тебя тонка. А вот уйти по-мужски ещё не поздно. Я ведь Светку рано или поздно додолблю. Чтобы ты, мерзавец, ни ей, ни девкам окончательно жизнь не испортил, козёл вонючий.

– А я с ней сплю! – пискляво выкрикнул почти двухметровый Игорь в качестве убойного аргумента.

– А мне по…й, – спокойно парировал Вадим. – Потому что я её люблю. Чувствуешь разницу? Впрочем, не парься, братан, я с ней тоже сплю. В общем, даю тебе полгода. Потому что мне ровно столько понадобится, чтобы со своей разойтись красиво. Бывай, «гений». – Вадим хлопнул его по плечу и скрылся в приёмном.

Это произошло около месяца назад и прелестей семейной жизни не добавило. Игорь был в курсе, что сегодня дежурит Вадим Георгиевич. Эпизод мордобития он со Светкой не обсуждал. Сама же Светлана Анатольевна была в курсе лишь того, что услужливо расписали свидетели, и не знала, как себя вести с мужем. Она предпочитала никак себя не вести. Девочки были отправлены к родственникам на каникулы. Ёлка была наряжена перед их отъездом и сейчас смотрелась нелепо в этом царстве взаимной ненависти с неясным прогнозом на исход.

– Иди, иди, блядствуй! Или ты полагаешь, что Вадим с женой не спит?

– А мне всё равно, – спокойно парировала Света. – Потому что я его люблю. Чувствуешь разницу? Впрочем, не парься, муженёк, я с ним тоже сплю. В общем, пока, дорогой. С наступающим тебя Новым годом! Подарок под ёлочкой. Думаю, не ошибусь, если предположу, что мне Дед Мороз через тебя ничего не просил передать.

Дверью она хлопнула от души. Кажется, роддом – единственное место, где… дом. «Если мы с Вадимом поженимся в конце концов, то сделаем в этой квартире капитальный ремонт. Полную перепланировку. Чтобы ничто и никогда… Добрый Дедушка Мороз, сделай так, чтобы… Сделай уже хоть что-нибудь!» Она смахнула слёзы, закурила и пошла на работу. Двадцать молчаливых минут по свежевыпавшему утреннему белому-белому снегу.

3. Второй дежурный акушер-гинеколог

– Витенька, детка, ты не забыл термос?

– Нет, мама, спасибо. – Виктор Давидович поправил воротник плаща и ещё раз придирчиво оценил свой анфас в зеркале.

– Как же это несправедливо, сыночка! Почему ты дежуришь в Новый год? Мамочке будет так одиноко!

– Потому что я – молодой врач, ма!

– Зачем ты кричишь на меня? Витюшенька, обязательно поешь бутербродики! Почему ты не хочешь взять с собой кастрюльку?

– Потому что, мама, я не хочу выглядеть идиотом!

– Что же тут такого, если мальчик на работе поест?

– Мама! Мальчики на работу не ходят! Мальчики ходят в детский сад!

– Витюшенька, для мамы ты всегда мальчик, мама волнуется, чего же ты хочешь?

Больше всего «Витюшенька» хотел удавиться. А ещё больше большего – удавить маму. Месяц назад он расстался с разбитной девочкой Аллой неопределяемых кровей. Увы, дщерью Сиона она не была. Это подтверждали нос-картошка, узкие бёдра и нахальные рязанские глаза. Она хотела или замуж и прописку, либо на фиг, потому что жизнь коротка. Мама прилегла в кардиологическое отделение с гипертоническим кризом, Алла пошла замуж не за Витеньку. А Витенька смиренно пошёл на фиг – носить маме супчики в «кастрюльках» и натёртые полезные субстанции вроде лука и хрена – в баночках. Рыдал он от души, размазывая по тёрке очередную «панацею». Гипертонический криз миновал, за ним последовало обострение невралгии – Витенька исправно умащивал маменькину поясницу змеиным и пчелиным ядом, но её не брал даже скипидар. Ей всё было нипочем. Воистину русским богатырским здоровьем обладала эта пожилая еврейская дама. После втираний Витенька приносил в койку чай с птичьим молоком. Массировал сухие птичьи стопы. Читал ей вслух на ночь не то Пастернака, не то Гумилёва и мечтал только об одном – чтобы она умерла. Быстро и безболезненно. По ночам ему снились психоделические кошмары с матушкой в роли Троцкого и с ним – Витенькой – в роли ледоруба. Он просыпался в холодном поту и бесшумно, не дыша, крался на кухню запивать свой горячий бред ледяной водой.

– Витюша! Ты простудишься! Не пей из холодильника! В чайнике тёплая водичка, – страдальчески шептала мать из своей комнаты, дверь в которую никогда не закрывалась. Двери же в Витенькину комнату отродясь не было – её заменяли древние бамбуковые занавески, намертво прибитые покойным отцом Давидом Семёновичем в год рождения Витюши.

– Мама, я не пью из холодильника. Я пью из чашки.

– Мама тебе только добра желает, а ты постоянно ехидничаешь! Всё воспринимаешь в штыки… Ты же понял, о чём я!

Мама начинала рыдать, и Витенька просил прощения, приносил тонометр и успокаивал до самого рассвета. Потому что у неё бессонница. Ещё бы. Столько спать днём.

Виктор Давидович был тихим студентом-отличником, затем – неприметным исполнительным интерном, и уже четвёртый год осваивал роль безынициативного покорного ординатора. Он сидел в обсервации и писал, писал, писал. За тех, кто оперировал, принимал роды и решения. Вечный ассистент, главный «куда пошлют». Витёк безропотно заполнял все журналы протоколов и до победного конца звонил на станцию переливания, доводя до истерики своей тихой безответной настойчивостью даже бой-бабу заведующую.

– Аллё! Нина Васильевна? Здравствуйте. Вас беспокоит ординатор обсервационного отделения Виктор Давидович. Нам нужна четвёртая отрицательная. Срочно.

– Виктор Давидович, сейчас из кармана достану! – безапелляционно-саркастично заявляла в ответ железная леди Нина. – Вы в своём уме? Откуда у меня четвёртая отрицательная? А сокровищ Эльдорадо вам не надо? До свидания…

Короткие гудки.

– Аллё! Нина Васильевна? Здравствуйте ещё раз. Вас беспокоит ординатор обсервационного отделения Виктор Давидович. Нам нужна четвёртая отрицательная. Срочно.

Короткие маты.

– Аллё! Нина Васильевна? Она вышла? С кем имею честь? С врачом-лаборантом? Здравствуйте, врач-лаборант. Вас беспокоит ординатор обсервационного отделения Виктор Давидович. Нам нужна четвёртая отрицательная. Срочно. Нет. Денег у них нет. На обмен могу предложить любую группу из имеющихся в журнале резервных доноров. У вас нет? Понимаю. Но девочка может умереть. Куда позвонить? Я туда уже звонил. Вы – наша станция переливания крови. Вы обязаны обеспечить наше родовспомогательное учреждение… Что? Нет, Господу Богу я не буду писать жалобу. Я напишу рапорт начмеду и главврачу. А они – в горздрав. А те…

Длинные матюги.

Виктор Давидович не кричал, не бросал трубку. Он продолжал звонить и спокойным, бесцветным, невыразительным голосом требовать кровь, консультанта, юриста, сантехника и, как правило, добивался искомого. За это он был безмерно ценим и не изгоняем из операционных ассистентов, несмотря на абсолютный, законченный хирургический антиталант. У Витеньки была тяжёлая рука и недобрый глаз. И в этом не было его вины. Вообще-то он хотел заниматься наукой, резать мышей, кошек, собак, а если повезёт – то и обезьян. Пристроиться постдоком куда-нибудь в CDC-Центр[114]. Выращивать культуры клеток in vitro и в результате серии из трёх миллионов экспериментов найти средство от ВИЧ-инфекции, а то и от некоторых видов рака.

Это его мама хотела, чтобы он был акушером-гинекологом. Чтобы маме на старости лет было чем намазать бутерброд поверх масла.

Но Витя жил на голую зарплату врача второй квалификационной категории. С людьми общаться лично не умел – телефонные и электронные коммуникации давались ему куда лучше. Он был тих, скромен и не то что сказать «в лоб», а намекнуть на «спасибо» не мог. Хирурги, для пациенток которых он раздобывал цельную кровь редких групп, Er-массы[115] и прочие «блага», спасающие от геморрагических шоков[116] и ДВС-синдромов[117], горячо благодарили, жали руку и, бывало, совали долларов двадцать от щедрот. Но этим пока и ограничивалось. Витёк не терял надежды обрасти когтями, зубами и характером. Ему казалось, как только его мамочка скончается – конечно же легко и безболезненно, – всё в его жизни наладится. И в личной, и в профессиональной. Аллочек на этой планете много, всех не разберут к сроку, когда его мамочка покинет юдоль земных печалей. «Например, во сне. Да-да! Это прекрасно – смерть во сне! – думал Виктор Давидович, заполняя очередной бесконечный протокол переливания крови и кровезаменителей за Петра Александровича или Елену Николаевну. – Или, скажем, я приду с дежурства, а никто мне не откроет дверь, прежде чем я достану ключ или позвоню. Эта тварь целый день, что ли, у дверного глазка проводит? Мама лежит под одеялом, лицо землистого цвета, рядом – томик поэтов Серебряного века. Я кидаюсь к ней с порога прямо в обуви. И никто мне не говорит: „Витюша, сними ботиночки, детка!“… А она… уже холодная. „Мама! Мамочка!“ – Витя смахивал слезу, чтобы не закапать бумагу. – Я устраиваю скромные, но достойные похороны. Лидия Иосифовна напечёт пирогов или чего там положено на еврейских похоронах? Зажигаю эти… Как их?.. Впрочем, пусть всё делает тётя Лида, а я буду сидеть печальный и безутешный. Место на кладбище рядом с могилой отца давно забронировано. Прекрасно! Одним геморроем меньше. Вещи её раздам старушкам. Кровать – выкину на помойку. Обдеру все обои, плинтуса, выжгу всех тараканов автогеном. Сделаю капитальный ремонт. Или вообще продам эту квартиру. Уйду в запой. Вернусь на теоретическую кафедру. Это, в конце концов, никогда не поздно. Женюсь на какой-нибудь Дуньке, наделаю с ней славных карапузов-суржиков, подберу на улице бездомную дворнягу и…»

– Вить! Вызови в четвёртую к Ивановой ЛОР-врача, а? Я убегаю в операционную!

– Ладно.

Виктор Давидович выныривал из своих мыслей, дописывал протокол и начинал звонить в оториноларингологическое отделение:

– Аллё! Здравствуйте. Вас беспокоит ординатор обсервационного отделения Виктор Давидович. Нам нужен консультант в роддом. Срочно. Первый этаж. Четвёртая палата. Иванова. Нет, она сама прийти не может. И с санитаркой не может. Она беременная. Сейчас зима. В переходах холодно. Вы обязаны консультировать родильный дом. Не вы отвечаете? А кто отвечает? По какому номеру перезвонить? Записываю…

Короткие гудки.

Короткие матюги.

Длинные матюги.

Максимум через час оториноларинголог на месте. Чтобы, заглянув Ивановой из четвёртой палаты в сопливый нос, сделать запись в истории родов: «Катаральный ринит». И проклясть Виктора Давидовича до седьмого колена за то, что оторвал от куда более важных профильных пациентов, заставил переодеваться и топать бесконечными мрачными больничными подвалами-переходами из-за такой ерунды.

– Ты не будешь брать кастрюльки?

– Нет, мама, не буду. Спасибо. Сама поешь.

– Да холодильник ломится, Витюша! Разве мне самой что-нибудь надо? Ладно уж, иди на своё дежурство. Мы с Лидией Иосифовной вдвоём выпьем шампанского, телевизор посмотрим. Что уж теперь поделаешь, если ты себе такую работу выбрал. Не забудь позвонить мамочке, Витенька. Ты вернёшься с дежурства, а под ёлочкой будет для тебя подарок. Что ты в этом году попросил у Деда Мороза, мой мальчик? – шершаво щебетала мама, поднимая воротник плаща и укутывая Витюшину шею шарфом.

Виктор Давидович с ужасом представил себе красиво завёрнутый в подарочную упаковку хладный мамин труп под обвешанной золотистыми шариками искусственной ёлкой и, быстро чмокнув её в щеку, выскочил за дверь.

4. Дежурный анестезиолог

Сергей Алексеевич проснулся от оглушающего тявканья. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне. Он привычным движением потянулся за бутылкой минералки. К счастью, она была на месте. И в ней, против обыкновения, была вода. В голове зашумело, мыслительные шлюзы открылись, по нервным волокнам побежали импульсы, и на коре головного мозга загорелась неоновая надпись:

«От тебя ушла жена!»

«Да она уже две недели как ушла!» – заливисто захохотал пекинес, прочитав первую Серёгину мысль.

– Ну и слава богу!.. Когда же ты научишься справлять свои нужды в кошачий лоток, скотина проклятая?! – попытался сменить тему непутёвый хозяин.