Краем глаза Кунц Дин

Глава 19

В больницах, так же как на фермах, завтракают рано, чуть ли не с рассветом, потому что и выздоровление, и ведение сельского хозяйства — работа тяжёлая, и долгие дни уходят на то, чтобы спасти человеческие существа, тратящие не меньше времени на приобретение тех самых болезней, от которых потом пытаются избавиться.

Два яйца всмятку, кусочек хлеба, стакан яблочного сока и блюдечко апельсинового джелло[13] принесли Агнес Лампион в тот самый час, когда на фермах в глубине материка петухи ещё кукарекали, а толстые курицы самодовольно квохтали над только что снесёнными яйцами.

Хотя спала Агнес хорошо, а кровотечение удалось полностью остановить, она слишком ослабела, чтобы самостоятельно справиться с завтраком. Обычная ложка весила для неё никак не меньше лопаты.

И аппетита у Агнес не было никакого. Все её мысли занимал Джой. Рождение младенца здоровым она почитала за счастье, но оно никак не компенсировало её утрату. И пусть по жизни Агнес успешно противостояла депрессии, теперь на её сердце опустилась темнота, которую не могли рассеять тысяча, а может, и десять тысяч рассветов. Если бы дежурная медсестра попыталась уговорить её позавтракать, Агнес скорее всего отказалась бы от еды, но она не могла устоять перед настойчивыми уговорами одной известной ей портнихи.

Мария Елена Гонзалез, очень решительная, при всей её миниатюрности, дама по-прежнему находилась в палате. Да, кризис миновал, но она ещё не убедила себя, что врачи и медицинские сестры смогут обеспечить Агнес должные уход и заботу.

Сидя на краю кровати, Мария чуть подсаливала яйца и с ложечки кормила Агнес.

— Яйца — это будущие цыплята.

— Из яиц вылупляются цыплята, — механически поправила её Агнес.

— Que?

Агнес нахмурилась:

— Должно быть, я не о том. Что ты имела в виду, дорогая?

— Эта женщина спрашивала меня о курицах…

— Какая женщина?

— Неважно. Глупая женщина, которая высмеивала мой английский, пыталась сбить меня с толку. Она спрашивала, курица появилась первой или сначала было яйцо.

— С чего всё началось, с курицы или яйца?

— Si![14] Так она и сказала.

— Она не высмеивала твой английский, дорогая. Это стародавняя головоломка. — Мария не поняла этого слова, и Агнес объяснила его значение: — Никто не может найти на неё ответ, независимо от владения английским. В этом всё дело.

— Зачем задавать вопрос, на который нет ответа? Какой в этом смысл? — Мария озабоченно посмотрела на Агнес. — Вы ещё не пришли в себя, миссис Лампион, у вас затуманена голова.

— Голова у меня ясная.

— Я отвечу на головоломку.

— И каков твой ответ?

— Первая курица должна появиться с первым яйцом внутри её.

Агнес проглотила ложечку джелло и улыбнулась.

— Да, в конце концов, все очень просто.

— Всё должно быть.

— Должно быть что? — спросила Агнес, допивая через соломинку последние капли яблочного сока.

— Просто. Люди стараются все усложнить, хотя можно обойтись без этого. Весь мир прост, как шитье.

— Шитье? — Агнес подумала, а может, в голове у неё по-прежнему туман.

— Шитье иглой. Стежок, стежок, стежок. — Мария убрала поднос с кровати Агнес. — Узел на последнем стёжке. Просто. Надо только выбрать цвет нитки и тип стёжка. А потом стежок, стежок, стежок.

Тут пришла медсестра, чтобы сообщить хорошие новости: маленький Лампион настолько хорошо себя чувствует, что его вынули из инкубатора. В подтверждение её слов в палате появилась вторая медсестра, толкая перед собой колыбель на колёсиках.

Первая медсестра, сияя, как медный таз, наклонилась над колыбелькой и достала розовое сокровище, завёрнутое в белое одеяло.

Совсем недавно Агнес не могла поднять ложку, но теперь силой она сравнялась с Геркулесом и смогла бы удержать две упряжки лошадей, рвущихся в разные стороны, не то что крошечного младенца.

— У него такие прекрасные глаза, — умилилась медсестра, которая передавала новорождённого в материнские руки.

Но в ребёнке всё было прекрасным, не только глаза, личико, не столь сморщенное, как бывает у большинства новорождённых, словно указывало на то, что он вошёл в этот мир с чувством умиротворённости, которое никогда не покинет его, пусть жить придётся далеко не в самом спокойном месте. А может, его наделили несвойственной младенцам мудростью, и его лицо разгладили знание и опыт. А головку покрывали густые волосы, темно-каштановые, как были у Джоя.

Его глаза, о чём сказала Мария ночью и что подтвердила медсестра, просто завораживали своей красотой. В отличие от глаз большинства людей, одноцветных, с полосками более тёмного оттенка, радужка каждого глаза Бартоломью включала два цвета, зелёный — от матери, и синий — от отца… Разноцветные сектора чередовались друг с другом. Великолепием и яркостью глаза могли бы соперничать с драгоценными камнями.

И когда Агнес встретилась с тёплым и устойчивым, не плавающим из стороны в сторону, взглядом младенца, она прониклась ощущением чуда.

— Мой маленький Барти, — уменьшительное имя возникло само собой. — Я думаю, тебя ждёт необычная жизнь. Да, ждёт, умненький Барти. Матери могут это знать. Тебя никак не хотели пускать в этот мир, но ты всё-таки пробился сюда. Наверняка для того, чтобы совершить что-то очень важное.

Дождь, который внёс свою лепту в смерть отца мальчика, прекратился ещё ночью. Но утреннее небо оставалось серо-черным, тяжёлые облака прижимались к земле, однако до того, как Агнес произнесла эти слова, небеса молчали.

А слово «важное» будто замкнуло небесную электрическую цепь. Слепящая молния расколола небо, от раската грома задребезжали стекла.

Взгляд младенца переместился с глаз матери в направлении окна, но на его личике не отразилось и тени страха.

— Не тревожься из-за этого грохота, Барти, — проворковала Агнес. — На моих руках ты в полной безопасности.

И последнее слово сработало, как чуть раньше «важное». Вновь небо полыхнуло огнём, а гром ударил с такой силой, что затряслось здание больницы.

Гром в Южной Калифорнии — большая редкость, так же, как молния. Ливни здесь тропические, потоки воды безо всякой пиротехники.

И ярость второго разряда вызвала у двух медсестёр и Марии крики изумления и тревоги.

Суеверная дрожь пробежала по телу Агнес, она крепче прижала к себе сына и повторила:

— В полной безопасности.

И тут же гроза дала себе волю, молнии засверкали по всему небу, раскаты грома накладывались друг на друга, стеклянные панели в окнах вибрировали, как натянутая на барабане кожа, тарелки на подносе съехались вместе и постукивали краями.

Когда от вспышек молний окно стало матовым, непроницаемым, совсем как затянутый катарактой глаз, Мария перекрестилась.

А Агнес, которую внезапно пронзила мысль, что этот природный феномен — угроза, нацеленная на её сына, упрямо повторила ещё раз, словно отвечая ударом на удар:

— В полной безопасности.

Самый мощный выброс небесной энергии стал и последним. Яркость, сравнимая с атомным взрывом, едва не расплавила оконное стекло, от грохота из зубов Агнес чуть не выскочили пломбы, а кости загудели, как флейты, словно стали полыми, начисто лишившись мозга.

Лампы замигали, воздух так пропитался озоном, что при вдохе между стенками ноздрей Агнес будто проскакивали искры. На том небесный фейерверк как будто отрезало, предохранители не вышибло, лампы не потухли. Представление закончилось, никому не причинив вреда.

Особо странным являлось полное отсутствие дождя. Такие катаклизмы никогда не обходились без потоков воды, обрушивающихся на землю, а тут ни единой капли не упало на стекло.

Вместо этого все вокруг замерло, такая удивительная установилась тишина, что присутствующие в палате переглянулись, а потом, чувствуя, как поднимаются волосы на затылке, вскинули глаза к потолку в ожидании некоего события, пусть и не зная, какого именно.

Никогда раньше молнии не останавливали дождь, наоборот, служили его предвестницами. А вот тут, словно испугавшись этого светопреставления, чёрные тучи начали медленно разбегаться, открывая синее небо.

Пока за окном всё сверкало и гремело, Барти не заплакал, не выказал ни малейшей тревоги, а потом, вновь обратив взор на мать, одарил её своей первой улыбкой.

Глава 20

Когда стакан яблочного сока, выпитый на заре, удержался в желудке Каина Младшего, ему разрешили выпить второй стакан, правда, маленькими глоточками. А также дали три крекера.

Он же мог съесть корову, с хвостом, рогами и копытами. Слабость оставалась, но опасность блевать желчью и кровью миновала. Так что в голодании не было никакой необходимости.

Непосредственной реакцией на убийство жены стал острый нервный эмезиз, который по прошествии времени сменился отменным аппетитом и joie de vivre[15]. Ему приходилось сдерживать себя, потому что время от времени так и хотелось запеть. В общем, настроение у Младшего было самое праздничное.

Однако попытка отпраздновать случившееся привела бы к тюремному заключению, а то и казни на электрическом стуле. Ванадий, коп-маньяк, вполне мог приглядывать за ним из-под кровати или, переодевшись медицинской сестрой, ловить каждое его неверное движение. И Младшему не оставалось ничего другого, как медленно выздоравливать, чтобы лечащий врач не счёл его исцеление чудом. А доктор Паркхерст намеревался выписать его только на следующий день.

Более не прикованный к постели капельницей, сменив бесформенный халат на пижамные штаны и куртку из хлопчатобумажной ткани, Младший, по рекомендации врача, попытался передвигаться на своих двоих. Никакого головокружения он не испытывал, особой слабости — тоже и мог бы без труда разгуливать по коридорам больницы, но решил, что не следует ему показывать чрезмерную активность, и в полном соответствии с ожиданиями доктора Паркхерста попросил снабдить его ходунками на колёсиках.

Время от времени останавливался, облокачивался на ходунки, словно нуждался в отдыхе. Иной раз кривил лицо, убедительно — не театрально, и дышал тяжелее, чем мог бы.

Не раз и не два проходившие мимо медсестры останавливались и советовали ему не перенапрягаться.

Но ни одна из этих милосердных женшин не могла сравниться красотой с Викторией Бресслер, той, что давала ему лёд и явно хотела запрыгнуть в постель. Однако он не пропускал взглядом ни одну медсестру, надеясь найти какую-нибудь не хуже.

Хотя Младший полагал себя обязанным первым допустить до своего тела Викторию, он не собирался соблюдать моногамию. Со временем, когда он стряхнёт с себя подозрения, как стряхнул Наоми, он предполагал устроить себе, образно говоря, десерт-бар, а не ограничиваться одним эклером.

Ознакомившись с сестринским персоналом своего этажа, Младший, воспользовавшись лифтом, приступил к обследованию других, ниже и выше, уделяя особое внимание женскому полу.

И в конце концов очутился у большого окна в палату для новорождённых. В ней находились семь младенцев. У изножия каждой из колыбелек крепилась табличка с именем и фамилией ребёнка.

Младший долго стоял у окна, не потому что устал или увлёкся кем-то из медсестёр. Но вид лежащих в колыбельках младенцев завораживал его, пусть он и не мог сказать почему.

Его не обуревала родительская зависть. Ему совершенно не хотелось иметь ребёнка. Детей он полагал несносными маленькими чудовищами. Источником хлопот, обузой, но никак не благословением.

Однако его так и тянуло к этим новорождённым, и он начал убеждать себя, что подсознательно собирался прийти к этой палате с того самого момента, как покинул собственную. Просто не мог не прийти, притянутый таинственным магнитом.

К окну он подошёл в превосходном настроении. А вот по мере того, как он смотрел и смотрел на новорождённых, ему всё больше становилось не по себе.

Младенцы.

Безвредные младенцы.

Да, безвредные, спелёнатые, под одеялками, поначалу они вызывали у него лишь смутную тревогу, которая, непонятно почему, необъяснимо, вдруг сменилась диким, чуть ли не животным страхом.

Он по второму разу перечитал все семь имён на табличках, закреплённых на колыбельках. Он чувствовал, что в этих именах, или в одном из них, кроется разгадка его страха, потому что где-то там, за окном палаты, затаилась потенциальная угроза.

Имя за именем, его взгляд медленно прошёлся по всем табличкам, и такая огромная пустота вдруг открылась в Младшем, что ему действительно пришлось опереться на ходунки, хотя раньше он лишь притворялся, что они ему нужны. Он почувствовал, что от него осталась одна оболочка и требуется совсем немного, чтобы расколоть её, как яичную скорлупу.

Чувство это не было для него внове. Что-то такое он уже испытывал. В прошлую ночь, когда проснулся от кошмара, который не помнил, и увидел блестящий четвертак, перекатывающийся по костяшкам пальцев Ванадия.

Нет. Не в тот момент. Не от вида монеты или детектива. Он ощутил то же самое, когда Ванадий упомянул имя, которое он, Младший, вроде бы произнёс в кошмарном сне.

Бартоломью.

Младший содрогнулся. Ванадий не выдумал этого имени. Оно отозвалось в сознании Младшего, как никакое другое слово из произнесённых детективом.

Бартоломью.

Как прежде, имя громыхнуло рокотом самого басистого колокола с кафедральной колокольни, ударившего холодной ночью.

Бартоломью.

Но ни одного из младенцев, которых он видел через окно, не звали Бартоломью, и Младший силился понять, что связывает эту палату и сон, который он не мог вспомнить.

Но пусть суть кошмара ускользала от него, Младший осознавал, что для его страхов есть веская причина, что кошмар этот был не просто сном, а предупреждением из будущего. И его Немезида, богиня возмездия, именуемая Бартоломью, существовала не только во сне, но и в реальном мире, и этот Бартоломью имел какое-то отношение к… младенцам.

Тут же не просто интуиция, а инстинкт самосохранения подсказал Младшему, что при встрече с человеком по имени Бартоломью он должен действовать без промедления, разобраться с ним так же решительно, как разобрался с Наоми.

Дрожа всем телом, в поту, он отвернулся от окна. Удаляясь от палаты с новорождёнными, ожидал, что страх уйдёт, но тот ещё сильнее придавил его.

По пути к лифту он оглядывался не раз и не два. А войдя в палату, начал озираться, как затравленный зверь.

Медсестра засуетилась вокруг него, помогла улечься на кровать, встревоженная его бледностью и трясущимися руками. Внимательная, ловкая, сострадательная, но далеко не красивая, так что Младшему хотелось, чтобы она как можно скорее оставила его одного.

Но, оставшись в одиночестве, Младший горько пожалел об уходе сестры. Ему показалось, что её присутствие может отвести грозящую ему опасность.

Где-то в мире затаился его смертельный враг, Бартоломью, каким-то боком связанный с младенцами, абсолютный незнакомец, но могущественный противник.

Младший мог бы подумать, что сходит с ума, если б не свойственные ему рационализм, целенаправленность, серьёзность.

Глава 21

Солнце поднялось за облаками, за туманом, серый день начался серебристым дождём. Вода смывала грязь с улиц, в ливневых канавах бурлили ядовитые потоки.

Социальные работники не появлялись в больнице Святой Марии с рассветом, поэтому Целестина осталась, разделяя одиночество с одним из их кабинетов, где увидела влажное лицо утра, заглядывающее в окно, откуда позвонила родителям, чтобы сообщить ужасную весть. Отсюда же она договорилась и с похоронным бюро о том, чтобы забрать тело Фими из холодного больничного морга, набальзамировать и самолётом отправить в Орегон.

Отец и мать горько плакали, но Целестина сохраняла спокойствие. Понимала, что должна держать себя в руках. Слишком многое предстояло сделать, принять массу решений, прежде чем сесть в вылетающий из Сан-Франциско самолёт и сопроводить гроб с телом сестры. Вот тогда, выполнив все возложенные на неё обязанности, она могла дать волю слезам, открыть душу горю, от которого сейчас отгораживалась каменной стеной. Фими заслуживала того, чтобы достойно прибыть к своей северной могиле.

Когда Целестина покончила со звонками, в кабинет вошёл доктор Липскомб.

Уже не в хирургическом костюме, а в серых брюках из шерстяной ткани и синем кашемировом свитере поверх белой рубашки. Теперь он больше напоминал не хирурга-акушера, спасающего жизни матери и ребёнка, а профессора философии, денно и нощно рассуждающего о неизбежности смерти.

Она уже хотела встать из-за стола, но он замахал рукой, предлагая остаться на месте.

Сам подошёл к окну, выглянул на улицу, похоже, искал слова, чтобы описать «нечто экстраординарное», о чём упомянул раньше.

А когда заговорил, искреннее горе заметно смягчило его голос.

— Первого марта, три года тому назад, моя жена и двое сыновей, Дэнни и Гарри, семилетние близнецы, возвращались домой из Нью-Йорка, где навещали её родителей. Вскоре после взлета… их самолёт упал.

Так глубоко раненная одной смертью, Целестина и представить себе не могла, как Липскомбу удалось пережить гибель всей семьи. Жалость переполнила её сердце, так сжала горло, что говорить она смогла только шёпотом:

— Тот самый рейс «Америкэн эрлайнс»… Он кивнул.

По загадочному совпадению, в первый ясный, солнечный день после нескольких недель ненастья «Боинг-707», едва взлетев, рухнул в Джамайка-Бэй. Экипаж и все пассажиры погибли. И теперь, в 1965 году, эта трагедия оставалась крупнейшей катастрофой в истории пассажирской авиации. Поскольку телевидение уделило ей максимум внимания, в памяти Целестины осталось много подробностей, хотя в то время она находилась на другой стороне континента.

— Мисс Уайт, — продолжил хирург, глядя в окно, — незадолго до вашего прихода в операционную этим утром ваша сестра умерла на операционном столе. Сделав вовремя кесарево сечение, мы, возможно, предотвратили кровоизлияние в мозг. Ради спасения и матери, и ребёнка мы сосредоточили все усилия на том, чтобы вернуть Фими в этот мир и восстановить поступление крови к плаценте и нормальное питание младенца до проведения кесарева сечения.

Целестина не могла понять, чем вызван столь резкий переход от авиакатастрофы к Фими. Липскомб повернулся к ней:

— Состояние клинической смерти Фими длилось недолго. Минуту, может, минуту и десять секунд. Когда она вновь вернулась к нам, стало ясно, что остановка сердца скорее всего следствие массивного мозгового кровоизлияния. Она плохо понимала, где находится, правую половину тела парализовало, у неё перекосилось лицо… Вы все видели сами. У неё начали возникать трудности с речью, словно рот набили кашей, но потом случилось что-то очень странное…

Трудности с речью возникли у Фими и потом. После рождения ребёнка, когда она всеми силами пыталась донести до Целестины мысль о том, что её дочь надо назвать Ангелом.

Какие-то интонации в голосе доктора Липскомба заставили Целестину медленно подняться. В ожидании чуда. В страхе. В благоговении. Возможно, по всем трём причинам.

— На какие-то мгновения голос её вновь стал ясным и отчётливым, — продолжил Липскомб. — Она оторвала голову от подушки, нашла меня, встретилась со мной взглядом. Пристально всмотрелась в меня. Сказала… сказала: «Ровена вас любит».

По спине Целестины пробежал холодок благоговейного трепета: она уже знала, что услышит сейчас от хирурга. И не ошиблась.

— Ровена — имя моей жены.

И, словно в ответ на внезапно приоткрывшуюся дверь между этим безветренным днём и другим миром, по окну забарабанили капли дождя.

Липскомб, не отрываясь, смотрел на Целестину.

— Прежде чем у вашей сестры вновь возникли проблемы с речью, она успела сказать: «Бизил и Фризил с ней, у них все хорошо». Вам, конечно, непонятно, о чём речь, но не мне.

Целестина ждала, затаив дыхание.

— Так Ровена называла мальчиков, когда они родились. Дала им шуточные имена. Говорила, что они прекрасны, как сказочные эльфы, следовательно, и имена у них должны быть словно у эльфов.

— Фими не могла этого знать.

— Не могла. Ровена перестала их так называть, как только малышам исполнился год. Про эти имена знали только она и я. Наш маленький семейный секрет. Даже мальчики их не помнили.

В глазах хирурга угадывалось желание поверить в чудо. На лице лежала тень скептицизма.

Врач и учёный, он строил жизнь на логике и материалистичном подходе. И не мог вот так легко смириться с тем, что логика и материализм, как ему пришлось убедиться на собственном опыте, не всегда могли объяснить многообразие окружающего мира и человеческого существования.

Целестина была куда как лучше подготовлена к восприятию этого трансцендентального события. Она не относилась к тем художникам, которые восславляют безумие и хаос или черпают вдохновение в пессимизме и отчаянии. На чём бы ни останавливался её взгляд, везде она видела порядок, предназначение, завершённость замысла, бледную тень или яркий блеск застенчивой красоты. И для неё сверхъестественное не ограничивалось старыми домами, в которых, по слухам, обитали призраки, или необычными событиями, вроде засвидетельствованного Лип-скомбом, а распространялось на повседневную жизнь, проявляясь в расположении ветвей на дереве, в игре собаки с теннисным мячом, в формах сугробов, нанесённых бураном… во всём, что окружало её, крылась непостижимая тайна, такой же фундаментальный компонент мироздания, как свет и тьма, материя и энергия, время и пространство.

— С вашей сестрой случались… подобные происшествия? — спросил Липскомб.

— Никогда.

— Ей везло в карты?

— Не больше, чем мне.

— Она не предсказывала будущие события?

— Нет.

— Экстрасенсорные способности…

— У неё их не было.

— …со временем могут получить научное подтверждение.

— Выходит, что есть жизнь после смерти?

Надежда на множестве крыльев порхала над хирургом, но он боялся позволить ей приземлиться ему на плечо.

— Фими не читала мыслей, доктор Липскомб, — добавила Целестина. — Это научная фантастика. — Он встретился с ней взглядом. Но промолчал. — Она не могла заглянуть вам в голову и выудить оттуда имя Ровена. Имена Бизил или Фризил — тоже.

Словно испугавшись уверенности, светящейся в глазах Целестины, хирург отвернулся от неё, снова шагнул к окну. Она последовала за ним.

— Одну минуту, после остановки сердца, её не было в операционной больницы Святой Марии, так? Её тело, да, оставалось на столе, но не Фими..

Доктор Липскомб поднёс руки к лицу, закрыл рот и нос, как раньше их закрывала хирургическая маска, словно опасался вместе с воздухом запустить в себя идею, которая могла полностью его изменить.

— Если Фими здесь небыло, а потом она вернулась, значит, эту минуту она провела где-то ещё, не так ли?

За окном, под дождём и туманом, город казался более загадочным, чем Стоунхендж, незнакомым, как любой из городов в наших снах.

Из-под рук раздался какой-то звук, словно хирург пытался исторгнуть из себя душевную боль, вцепившуюся в него тысячью острых коготков.

Целестина замялась, не зная, что делать, что сказать.

И, как всегда в минуты неопределённости, она спросила себя, а как бы в такой ситуации'поступила её мать. Грейс, в бесконечном своём милосердии, обязательно нашла бы нужные слова, сделала бы все необходимое, чтобы утешить, подбодрить, вызвать улыбку у самого несчастного человека. Зачастую, кстати, никаких слов не нужно вовсе, ибо в нашем путешествии по жизни мы чувствуем себя такими одинокими, что нам достаточно лишь дружеского жеста, который заверит, что мы не одни.

Она положила правую руку на плечо хирурга.

И разом почувствовала, как напряжение покидает его. Руки Липскомба соскользнули с лица, он повернулся к ней, по его телу пробегала дрожь уже скорее не страха, а облегчения.

Он попытался что-то сказать, а когда не смог, Целестина обняла его.

Она ещё не дожила до двадцати одного года, он был вдвое старше её, но прижался к ней, как маленький ребёнок, а она, словно мать, утешала его.

Глава 22

В добротных тёмных костюмах, чисто выбритые, сверкающие, как их начищенные туфли, с брифкейсами, втроём они прибыли в больничную палату Младшего до начала рабочего дня, волхвы без верблюдов, без даров, но готовые оплатить горе и утрату. Двое адвокатов и один политический назначенец достаточно высокого уровня, они представляли собой штат, округ и страховую компанию в расследовании, начатом в связи с ненадлежащим состоянием ограждения наблюдательной площадки на пожарной вышке.

Они не смогли бы держаться более торжественно и уважительно, даже если бы труп Наоми, зашитый на спине, накачанный бальзамирующей жидкостью, с накрашенной физиономией, весь в белом, с Библией на груди, сжимаемой хладными руками, лежал в гробу в этой самой палате, в окружении цветов и ожидании скорбящих родственников и друзей. Предельно вежливые, сладкоголосые, с печальными глазами, заботливые и при этом расчётливо прикидывающие, а какую компенсацию может затребовать Младший.

Они назвали свои фамилии, Накер, Хисск и Норк, но Младший и не пытался ассоциировать лица с фамилиями, прежде всего из-за схожести как внешности, так и манеры поведения этих троих. А кроме того, Младший ещё не отошёл от похода по этажам больницы и от тревожной мысли о том, что некий Бартоломью, поблёскивая злобными глазами, разыскивает его по всему миру.

После многословного елейного вступления, высказан уверенность в том, что Наоми ушла в лучший мир. подчеркнув, что государство стремится со всей ответственностью заботиться о жизни каждого гражданина, Накер, или Хисск. или Норк добрался до вопроса компенсации.

Разумеется, слово компенсация не произносилось. Упаси бог. В юридической школе, где английский был вторым языком, его заменяли другие слова. Восстановление справедливости, вознаграждение за причинённые страдания, возмещение понесённой утраты. Даже искупление.

Младший чуть не свёл их с ума, прикидываясь, что не понимает, о чём, собственно, речь, тогда как эти трое мусолили интересующую их тему, чем-то напоминая заклинателя змей, выбирающего удобный момент, чтобы схватить за шею свернувшуюся клубком кобру.

Его поразило, что они прибыли так скоро, всё-таки после трагедии не прошло и двадцати четырёх часов". Происходящее казалось особенно удивительным в свете того, что, по версии безумного детектива, подгнившее ограждение не являлось единственной причиной смерти Наоми.

И Младший заподозрил, что они явились по наущению Ванадия. Копу наверняка хотелось оценить, насколько жадным проявит себя скорбящий муж, когда ему представится возможность обратить покойницу-жену в звонкую монету.

Накер, или Хисск, или Норк говорил о приношении, словно Наоми была богиней, которую они хотели отблагодарить золотом и драгоценными камнями.

Младшего начало от них тошнить, и он сделал вид, что начинает смекать, каким ветром этих господ занесло в его больничную палату. Он не стал возмущаться или выражать неудовольствие, прекрасно понимая, что может переиграть, взять фальшивую ноту, которая вызовет подозрения.

Вместо этого, очень корректно, ровным голосом, он сообщил им, что не нуждается в материальной оценке смерти жены и его страданий.

— Деньги не смогут её заменить. Из полученной суммы я не смогу потратить ни цента. Мне придётся просто отдать их. Так какой смысл изначально брать эти деньги?