Краем глаза Кунц Дин
Короткую паузу изумления прервал Норк, Накер или Хисск:
— Мы понимаем ваши чувства, мистер Каин, но в подобных случаях принято…
Горло Младшего по сравнению с прошлым днём болело не так уж и сильно, но этим мужчинам казалось, что хрипотца обусловлена бурей эмоций.
— Мне без разницы, что и где принято. Мне ничего не нужно. Я никого ни в чём не виню. Это несчастный случай. Если у вас есть бумаги, освобождающие учреждения, которые вы представляете, от ответственности, я их подпишу прямо сейчас.
Хисск, Норк и Накер переглянулись.
— Мы не можем этого сделать, мистер Каин, — наконец изрёк один из них. — Во всяком случае, до того, как вы переговорите с адвокатом.
— Не нужен мне адвокат. — Младший закрыл глаза, откинулся на подушку, вздохнул: — Я хочу… покоя.
Накер, Хисск и Норк заговорили разом, одновременно, словно единый организм, замолчали, потом заговорили по очереди, пусть иногда и перебивая друг друга, стараясь убедить Младшего в их правоте.
А у него из закрытых глаз потекли слезы. Потекли сами, ему не пришлось прилагать для этого никаких усилий. Вызвали их не мысли о бедной Наоми. Следующие дни, может, даже недели, не сулили ему никаких радостей жизни, до того момента, как сестра Виктория Бресслер окажется в его объятиях. Учитывая сложившиеся обстоятельства, у него были веские причины жалеть самого себя.
Его молчаливые слезы подействовали сильнее любых слов: Норк, Накер и Хисск ретировались, убеждая его переговорить с адвокатом, пообещав вернуться, вновь выразив свои глубочайшие соболезнования, как могут их выражать только адвокаты и политики, но определённо в смущении и замешательстве. Они не знали, как вести себя с этим вдовцом Каином, начисто лишённым жадности и злости, готовым простить всех и вся.
События развивались именно так, как представил их себе Каин в тот самый момент, когда Наоми обнаружила, что часть ограждения совершенно прогнила. План сформировался мгновенно, так что, когда они кружили по смотровой площадке, он лишь пытался выявить в нём недостатки и не находил ни единого.
На текущий момент он столкнулся лишь с двумя неожиданностями. Первая — неконтролируемый приступ рвоты. Он надеялся, что ничего такого больше не повторится.
Этот поток блевотины, достойный занесения ВКнигу рекордов Гиннесса, вроде бы лишь подчеркнул боль утраты, вызванную внезапной смертью горячо любимой жены. И он при всём желании не мог бы найти более убедительного способа доказать свою невиновность и неспособность совершить предумышленное убийство.
За последние восемнадцать часов он многое узнал о себе, но более всего Младший гордился тем, что открыл в себе удивительно острую впечатлительность. Эта черта характера могла стать удобной ширмой, призванной прикрыть те безжалостные поступки, которых не удастся избежать в новой, полной опасностей жизни, выбранной им самим.
Второй неожиданностью стал Ванадий, сумасшедший коп. Вцепившийся в него мёртвой хваткой. Как бульдог. Плохо остриженный бульдог.
И пока на щеках Младшего подсыхали слезы, он решил, что скорее всего ему придётся убить Ванадия, чтобы избавиться от него и гарантировать собственную безопасность. Никаких проблем. Несмотря на свою сверхвпечатлительность, Младший ни секунды не сомневался, что убийство детектива не вызовет у него нового приступа рвоты. В крайнем случае, он мог от радости подпустить в штаны.
Глава 23
Целестина вернулась в палату 724, чтобы забрать вещи Фими из крохотного стенного шкафчика и с ночного столика.
Её руки тряслись, когда она пыталась уложить одежду сестры в чемодан. Простое вроде бы дело превратилось в непосильный труд. Материя, казалось, оживала в её руках и соскальзывала с пальцев, вещи не желали складываться в аккуратную стопку. И лишь когда до Целестины дошло, что в данном случае лишняя складка ничему не повредит, она сумела поместить все в чемодан.
Она уже защёлкивала замочек, когда в палату вошла санитарка, толкая перед собой тележку с чистыми полотенцами и простынями.
Та самая, что перестилала кровать Неллы Ломбарди, когда Целестина примчалась в больницу. Теперь пришёл черёд кровати, на которой лежала Фими.
— Мне очень жаль, что для вашей сестры всё закончилось так печально, — принесла свои соболезнования санитарка.
— Спасибо вам.
— Такая милая девчушка.
Целестина кивнула, не в силах реагировать на доброту женшины. Потому что иной раз доброта может не принести успокоение, а наоборот, ещё сильнее расстроить.
— А в какую палату перевели миссис Ломбарди? — спросила она. — Я бы хотела… увидеться с ней, прежде чем уйду.
— О, так вы не знаете? К сожалению, она тоже покинула нас.
— Покинула? — Даже задавая вопрос, Целестина понимала, о чём говорит санитарка.
Действительно, подсознательно она знала, что Нелла умерла, с того самого момента, как поговорила с ней по телефону в четверть пятого утра. Когда старуха высказала всё, что хотела, в трубке установилась абсолютная тишина, без свойственных телефонным линиям треска и помех, чего раньше никогда не случалось.
— Она умерла прошлой ночью, — ответила санитарка.
— А когда? Вы знаете время смерти?
— Сразу после полуночи.
— Вы уверены? Я насчёт времени?
— Я как раз пришла на работу. Сегодня у меня полуторная смена. Она умерла, не выходя из комы, не проснувшись.
В голове Целестины ясно и отчётливо зазвучал дребезжащий голос старухи, предупреждающий о кризисе Фими.
— Приезжай сейчас.
— Что?
— Приезжай сейчас. Приезжай быстро.
— Кто это?
— Нелла Ломбарди. Приезжай сейчас. Твоя сестра скоро будет умирать.
Если и впрямь звонила миссис Ломбарди, получалось, что она взялась за телефонную трубку через четыре часа после собственной смерти.
А если звонила не старуха, то кто назвался её именем и фамилией? И зачем?
Когда Целестина двадцатью пятью минутами позже появилась в больнице, сестра Джозефина очень удивилась: «Я не знала, что они сумели связаться с вами. Вы очень быстро добрались сюда, дорогая, буквально за десять минут».
Нелла Ломбарди позвонила до того, как у Фими начались экламптические судороги и её спешно увезли в операционную.
Твоя сестра скоро будет умирать.
— С вами все в порядке? — участливо спросила санитарка.
Целестина кивнула. С трудом сглотнула слюну. Горечь залила её сердце, когда умерла Фими, и ненависть к ребёнку, за жизнь которого мать заплатила своей жизнью: она знала, что это недостойные чувства, но ничего не могла с собой поделать. Но эти два чуда, рассказ доктора Липскомба и телефонный разговор с Неллой, стали антидотом к ненависти. Они сняли злость, но и потрясли её до глубины души.
— Да, — ответила она санитарке. — Спасибо вам. Всё будет хорошо.
И с чемоданом в руке вышла из палаты 724.
В коридоре остановилась, посмотрела налево, направо, не зная, куда идти.
Неужели Нелла Ломбарди, покинув этот прекрасный мир, вернулась, вновь преодолев бездну, чтобы две сестры успели попрощаться до того, как одна из них последует за ней?
И Фими, которую вывели из состояния клинической смерти, отплатила за доброту Неллы посланием доктору Липскомбу?
С детства Целестину учили, что у каждого человека есть своё предназначение,"что жизнь каждого — выполнение промысла божьего, и она без колебаний разделила убеждённость в этом с доктором Липскомбом, когда тот изо всех сил пытался осознать, что же произошло с ним в операционной. Но и она сама никак не могла свыкнуться с тем, что наяву соприкоснулась с чудесами.
И хотя она понимала, что эти сверхъестественные события определят её дальнейшую жизнь, можно сказать, уже определили, она не имела чёткого представления о том, что должна делать. В основе замешательства, в котором она пребывала, лежал конфликт разума и сердца, здравомыслия и веры, а также битва между желаниями и обязанностями. И, не примирив эти противоположности, она не могла действовать, парализованная нерешительностью.
Она шагала по.коридору, пока не поравнялась с дверью в пустую палату. Не зажигая света, вошла, поставила чемодан на пол, села у окна.
И пусть уже наступило утро, дождь и туман позаботились о том, чтобы в палате больницы Святой Марии царил густой сумрак. Тени вышли из углов, поглотив все пространство.
Целестина уставилась на свои руки, такие тёмные в этой темноте.
И наконец раскрыла в себе свет, необходимый ей, чтобы помочь найти дорогу в ближайшие, критические часы. Поняла, что должна сделать, пусть у неё ещё и не было уверенности, что ей достанет на это духа.
Она все смотрела на свои руки, тонкие, с длинными пальцами, изящные. Руки художника. Не кузнеца, не тяжелоатлета. Лишённые мощи, силы.
Она всегда полагала себя творческой личностью, способной, деятельной, преданной искусству, но никогда не видела в себе силы, твёрдости характера. Однако осуществить задуманное ею мог только сильный человек.
Пора идти. Пора действовать. Сделать то, что должно.
Целестина не могла оторваться от стула.
Сделать то, что должно.
Страх сковал её по рукам и ногам.
Глава 24
Под чистым, вымытым грозой, синим, утренним небом Эдом отправился выполнять порученное ему дело: развозить пироги голодным.
Фордовский универсал модели 1954 года «Кантри Сквайр» он приобрёл едва ли не на последние заработанные деньги. В то время, когда он ещё мог работать, до того, как возникла у него… проблема.
Когда-то он был превосходным водителем. За последнее десятилетие умение вести автомобиль во всё большей степени определялось его настроением.
Иногда даже мысль о том, что надо сесть за руль и рискнуть выехать в переполненный опасностями мир, становилась невыносимой. Тогда он плюхался в «лейзи-бой»[16] и ждал природной катастрофы, которая в самом ближайшем времени могла смести его с лица земли, похоронив саму память о его существовании.
В это утро только любовь к сестре, Агнес, придала ему мужества, и он решился развезти пироги.
Эдом, старший брат Агнес, появившийся на свет шестью годами раньше, жил в одной из двух квартирок над большим гаражом, который располагался позади дома, с двадцати пяти лет, после того, как более не мог работать. Одиннадцать последних лет.
Брат-близнец Эдома, Джейкоб, никогда не работал, он жил во второй квартирке, где поселился по окончании средней школы.
Агнес, унаследовавшая дом, гараж и участок, с радостью пригласила бы братьев в дом, благо места в нём хватало. Они иной раз приходили на обед, случалось, что летними вечерами сидели на крыльце в креслах-качалках, но ни один не соглашался жить в столь мрачном месте.
Много всякого происходило в этих комнатах. Семейная история пятнала стены. И ночью, когда Эдом или Джейкоб спали под остроконечной крышей, прошлое оживало в их снах.
Эдом изумлялся способности Агнес подняться над прошлым и переступить через многие годы мучений. Она-то могла видеть в этом доме лишь крышу над головой, тогда как для её братьев он был пыточной камерой, где разбили вдребезги их души. Если бы они могли работать, то не подошли бы к дому и на пушечный выстрел, не то чтобы жить в непосредственной близости от него.
Впрочем, в Агнес Эдома восхищало многое. Если б он начал все перечислять, то наверняка бы впал в отчаяние, в полной мере осознав, что она гораздо лучше, чем он или Джейкоб, подготовлена к встрече с любыми превратностями судьбы.
Когда Агнес обратилась к нему с просьбой развезти утром пироги, потому что вместе с Джо собиралась в больницу, Эдому хотелось бы отказаться, но он согласился без малейшей заминки. Его не страшили напасти, которые в этой жизни могла обрушить на его голову природа, но он не вынес бы разочарования, увиденного в глазах сестры.
Она всегда и всем показывала, что гордится своими братьями. И относилась к ним с уважением, нежностью, любовью… словно не замечая их недостатков.
Никогда не выделяла кого-то одного… за исключением доставки пирогов. В тех редких случаях, когда Агнес не могла развезти пироги сама или не находила другого посыльного, она всегда прибегала к помощи Эдома.
Джейкоб, абсолютная копия Эдома, с таким же моложавым лицом, таким же мягким выговором, так же чисто выбритый и аккуратно одетый, пугал людей. Получая пирог из рук Джейкоба, они впадали в панику, их охватывал дикий ужас. После его ухода люди запирали двери, заряжали ружья, если они были в доме, не могли уснуть ночь или две.
Вот и теперь Эдом загрузил в автомобиль пироги и посылки и отправился по указанным сестрой адресам, хотя и не сомневался, что невиданной силы землетрясение, знаменитый Большой толчок, скорее всего случится до полудня, и уж точно до обеда. И этот день станет последним в его жизни.
Причиной такой уверенности были те странные молнии, что положили конец дождю, вместо того чтобы возвестить о его начале. И небо очистилось чрезвычайно быстро: наглядное свидетельство того, что на высоте дул сильнейший ветер, тогда как на земле властвовал полный штиль. Резкое уменьшение влажности… не по сезону тёплая погода… Все, всё указывало на приближение катастрофы.
Погода под землетрясение. Жители Южной Калифорнии могли бы перечислить многие признаки этого природного феномена, но Эдом точно знал, что на этот раз его предчувствия обязательно обратятся в реальность. Гром прогремит снова, но на этот раз он донесётся из-под ног.
Автомобиль он вёл очень осторожно, чтобы не попасть под падающий столб, не рухнуть в реку вместе с мостом, не угодить в разверзшуюся поперёк дорожного полотна трещину, а потому благополучно прибыл к пункту назначения, значащемуся в списке Агнес под номером один.
Скромный, обшитый досками домик давно уже не поддерживался в должном состоянии. Краска выцвела на солнце, местами облупилась, обнажив тёмное дерево. В конце засыпанной гравием подъездной дорожки под брезентовым навесом на лысых шинах стоял видавший виды «Шеви»-пикап.
Здесь, на восточной окраине Брайт-Бич, вдали от моря, пустыня активно наступала на владения людей. Песок и колючие кустарники обосновались на границе дворов.
Недавняя гроза принесла с собой перекати-поле. Они цеплялись за садовые кусты, лежали вдоль обращённой к пустыне стене дома.
В этот сезон дождей лужайка, конечно, зеленела, но отсутствие системы полива указывало на то, что к апрелю солнце выжжет её дотла, и в таком неприглядном виде она останется до следующего ноября.
С одним из шести черничных пирогов в руках Эдом пересёк лужайку, траву на которой никто и никогда не косил, по скрипучим ступеням поднялся на крыльцо.
Ему не хотелось бы находиться в таком вот доме, когда землетрясение столетия тряхнёт побережье и сровняет с землёй крупный город. Но Агнес наказала, к сожалению, что он должен по-соседски посидеть, поболтать, а не просто оставить подарки и уйти.
Дверь открыла Джолин Клефтон, лет пятидесяти с небольшим, неряшливая, в бесформенном домашнем платье. Всклокоченные каштановые волосы тусклостью напоминали пыль и песок пустыни Мохаве. Но лицо оживляла россыпь веснушек, а голос был нежным и мелодичным.
— Эдом, ты такой же красавчик, как тот певец в «Шоу Лоренса Уэлка»[17]! Честное слово! Заходи, заходи!
— У Агнес вновь пироговая лихорадка, — сообщил Эдом отступившей в сторону Джолин. — Мы будем есть пироги с черникой, пока сами не посинеем. Она просит освободить нас хотя бы от одного.
— Спасибо, Эдом. А что она делает этим утром? Джолин, хоть и пыталась, не могла скрыть разочарования.
Так же как любой другой житель города, она предпочла бы увидеть на пороге своего дома Агнес, а не Эдома. Но он нисколечко не обиделся.
— Ночью она родила, — поделился он доброй вестью. Радостно вскрикнув, Джолин тут же сообщила об этом своему мужу Биллу, которого в гостиной не было.
— Билл, Агнес родила!
— Мальчика, — добавил Эдом. — Назвала его Бартоломью.
— Это мальчик, его зовут Бартоломью, — прокричала Джолин и повела Эдома на кухню.
На улице, в универсале, остались коробки с продуктами, ветчина, консервы для Клефтонов. Эдому поручили принести их потом, перед самым отъездом.
Агнес полагала, что пирог и дружеская беседа создадут должную атмосферу и эти продукты будут выглядеть не милостыней, а дружеским подарком.
В маленькой, но очень чистой и светлой кухне пахло корицей и ванилью.
Билла не было и здесь.
Джолин отодвинула стул от обеденного стола.
— Садись, садись!
Поставила пирог на столик у плиты, достала из буфета три фаянсовые кружки.
— Готова спорить, это необычный мальчик, очень красивый мальчик,так?
— Я его ещё не видел, — ответил Эдом. — Утром говорил с Агнес по телефону. Она сказала, что мальчик замечательный. На голове много волос.
— Он родился с волосами на голове! — прокричала Джолин мужу, наполняя кружки горячим кофе.
Из дальнего конца дома донеслось ритмичное постукивание: Билл направлялся к кухне.
— Она говорит, что самое удивительное в нём — глаза. Она говорит, изумруды и сапфиры. Называет их «глаза от Тиффани»:
— У мальчика потрясающие глаза! — прокричала Джолин Биллу.
Пока Джолин ставила на стол тарелки и кофейный кекс, появился Билл, тяжело опирающийся на две крепкие трости.
Ровесник Джолин, выглядел он лет на десять старше. Волосы посеребрило время, но за одутловатость и красноту лица ответственность делили болезнь и лекарства.
Ревматический артрит скрутил ему бедра. Ему давно следовало перейти на костыли или сесть в инвалидное кресло, но он упорно обходился тростями.
Гордость заставляла его продолжать работать и после того, как боль стала невыносимой. Но последние пять лет он уже не работал и пытался, без особых успехов, жить на пособие по инвалидности.
Билл осторожно опустился на стул, повесил трости на спинку, протянул правую руку Эдому.
Болезнб изуродовала и руку, костяшки пальцев распухли, потеряли форму. Эдом едва пожал её, опасаясь, что даже лёгкое прикосновение может вызвать боль.
— Расскажи нам всё, что знаешь о ребёнке, — попросил Билл. — Где они отыскали такое имя… Бартоломью?
— Точно не знаю. — Эдом взял у Джолин тарелку с куском кекса. — Насколько мне известно, в составленном ими списке имён оно не значилось.
О ребёнке он практически ничего не знал, только то, что услышал от Агнес. И уже выложил большинство подробностей Джолин.
Тем не менее повторил все снова. Тянул время, пытаясь избежать вопроса, который заставил бы его поделиться с ними и плохими новостями.
Но Билл задал этот вопрос:
— Наверное, Джо раздувается от гордости?
Эдом как раз набил рот кексом, поэтому получил ещё одну возможность потянуть с ответом. Долго жевал и лишь потом, заметив недоуменный взгляд Джолин, кивнул, словно отвечая на вопрос Билла.
За этот обман ему пришлось заплатить. Кивнув, он вдруг понял, что не может проглотить прожёванный кусок кекса. Тот никак не желал покидать рот. Боясь, что закашляется, Эдом схватил кружку с кофе и потоком горячей чёрной жидкости отправил кекс в желудок.
Он не мог говорить о Джо. Сообщив новость, он как бы второй раз убивал Джо. Пока он молчал, Джо словно и не умирал. Слова убили бы его. Пока Эдом не произносил этих слов, Джо оставался живым, во всяком случае, для Джолин и Билла.
Безумная мысль. Иррациональная. Тем не менее он не мог рассказать Клефтонам о смерти Джо: не поворачивался язык.
И вместо этого затронул более чем уместную тему: Судный день.
— Вам не кажется, что на дворе погода под землетрясение?
— Для января это отличный денёк, — удивлённо ответил Билл.
— Землетрясение тысячелетия запаздывает, — предупредил Эдом.
— Тысячелетия? — нахмурилась Джолин.
— В регионе Сан-Андреас каждые тысячу лет должно быть землетрясение силой не меньше восьми с половиной баллов по шкале Рихтера, чтобы снять напряжение в разломе. Очередное запаздывает уже на сотню лет.
— Нет, оно не произойдёт в день рождения сына Агнес, это я могу гарантировать, — возразила Джолин.
— Он родился вчера, а не сегодня, — мрачно уточнил Эдом. — Когда произойдёт землетрясение тысячелетия, небоскрёбы сложатся, как карточные домики, мосты рухнут, вода прорвёт дамбы. В три минуты между Сан-Диего и Санта-Барбарой погибнет миллион человек.
— Тогда я, пожалуй, съем ещё кусок кекса. — Билл пододвинул свою тарелку к Джолин.
— Нефте- и газопроводы дадут течи, взорвутся. Море огня захлестнёт города, убьёт новые сотни тысяч.
— И ты делаешь такие выводы, исходя из того, что мать-природа даровала нам в январе тёплый, солнечный день? — спросила Джолин.
— У природы нет материнских инстинктов, — спокойно, но очень убедительно заявил Эдом. — Думать иначе — чистой воды сентиментализм. Природа — наш враг. Она — безжалостный убийца.
Джолин уже хотела наполнить его кружку, но передумала.
— Может, тебе больше не надо кофеина, Эдом?
— Вы слышали о землетрясении, которое первого сентября 1923 года уничтожило семьдесят процентов Токио и полностью Иокогаму?
— У них осталось достаточно сил, чтобы поучаствовать во Второй мировой войне, — заметил Билл.
— После землетрясения сорок тысяч человек собрались на открытом плацу площадью в двести акров. Вызванная землетрясением стена огня так быстро накрыла плац, что они умирали стоя.
— Да, землетрясения у нас случаются, — признала очевидное Джолин, — зато все ураганы достаются Восточному побережью.
— Наша новая крыша, — Билл указал на потолок, — выдержит любой ураган. Отличная работа. Скажи Агнес, что крышу нам сделали очень хорошую.
Чтобы оплатить Клефтонам новую крышу, Агнес собрала пожертвования двенадцати граждан и одного церковного прихода.
— Ураган, обрушившийся на Галвестон, штат Техас, в 1900 году, унёс жизни шести тысяч человек. Практически стёр город с лица земли.
— Но с тех пор прошло шестьдесят пять лет, — напомнила ему Джолин.
— Менее чем полтора года тому назад ураган Флора послужил причиной гибели шести тысяч человек в странах Карибского моря.
— Не стал бы жить на Карибах, даже если бы мне за это платили, — буркнул Билл. — Такая влажность. И все эти жуки-пауки.
— Но по количеству смертей ни один ураган не сравнится с землетрясением. Одно из самых больших, в Шанхае, погубило восемьсот тысяч человек.
На Билла его слова не произвели впечатления.
— В Китае дома строят из картона. Неудивительно, что там все рушится.
— Произошло оно двадцать четвёртого января 1556 года, — уверенно добавил Эдом. В его памяти хранились тысячи фактов, связанных с природными катастрофами.
— Тысяча пятьсот пятьдесят шестого? — Билл нахмурился. — Черт, тогда, наверное, у китайцев не было и картона.
С тревогой взглянув на часы, Эдом вскочил.
— Вы только посмотрите, который час! Агнес надавала мне столько поручений, а я тут сижу и болтаю о землетрясениях и циклонах.
— Ураганах, — поправил его Билл. — Они отличаются от циклонов, не так ли?
— Только не будем сейчас о циклонах! — Эдом поспешил к универсалу, чтобы вытащить коробки с ветчиной и консервами.
Такого угрожающего неба, синего, без единого облачка, видеть ему ещё не доводилось. И воздух абсолютно сухой. Вокруг всё застыло. Определённо, погода под землетрясение. До того, как этот знаменательный день сменится ночью, земля дрогнет и пятисотфутовые приливные волны накатят на берег.
Глава 25
Из семи новорождённых ни один ещё не понимал, как много ужасов таится в мире, в который они только что пришли.
Монахиня и медсестра привели Целестину в палату для новорождённых.
Она старалась держаться спокойно, должно быть, у неё получалось, потому что ни одна из женщин, похоже, не почувствовала едва ли не парализовавшего её страха. Двигалась она как автомат, с трудом передвигая негнущиеся ноги, мышцы сводило судорогой.
Медсестра взяла малышку из колыбельки, передала монахине. Монахиня с младенцем на руках повернулась к Целестине, отдёрнула тонкое одеяльце, чтобы Целестина могла получше разглядеть свою племянницу.
У Целестины перехватило дыхание: её подозрения подтвердились. Цветом кожи крохотная девочка никак не тянула на шоколад, только на кофе с молоком.
Много поколений ни по прямой линии, ни среди ближайших родственников Целестины ни у кого не было столь светлой кожи. Все они, без единого исключения, цветом напоминали тёмное красное дерево.
То есть Фими скорее всего изнасиловал белый.
Кто-то из её знакомых. Возможно, его знала и Целестина. Жил он или в Спрюс-Хиллз, или где-то неподалёку, поскольку Фими видела в нём реальную угрозу своей семье.
Целестина не собиралась изображать детектива. Она знала, что никогда не сможет выследить мерзавца и у неё не хватит духа обвинить его в совершенном преступлении.
И потом, пугал её не монстр, который был отцом этого ребёнка. Пугало решение, которое она приняла несколько минут тому назад, сидя в пустой больничной палате на седьмом этаже.
Она ставила на кон всё своё будущее, если собиралась реализовать принятое решение. Здесь и сейчас, в присутствии малышки, в ближайшие одну или две минуты, ей предстояло или передумать, или обречь себя на куда более трудную и опасную жизнь, чем та, что она рисовала себе раньше. — Можно мне? — она протянула руки.
Без малейшего колебания монахиня передала младенца Целестине.
Девочка казалась невесомой. Весила она пять фунтов и четырнадцать унций, но Целестина испугалась, что девочка легче воздуха и может уплыть из рук своей тётушки.
Целестина смотрела в маленькое личико цвета кофе с молоком, выгоняя из себя последние остатки злобы и ненависти, которые распирали её в операционной.
Если бы монахиня и медсестра могли знать об отвращении, которое совсем недавно испытывала к девочке Целестина, они никогда не пустили бы её в палату для новорождённых, никогда не доверили бы ей младенца.
Это порождение насилия. Это убийца её сестры.
Она всматривалась в блуждающие глаза малышки в поисках греховности, доставшейся ей от отца.
Эти маленькие ручонки, такие слабые сейчас, которые со временем станут сильными. Будут ли они способны на злодеяния, как руки её отца?
Это незаконнорождённое дитя. Это отродье человека-демона, которого Фими полагала больным и злобным.
И пусть сейчас перед ней был невинный младенец, сколько боли эта девочка могла принести остальным? Какие преступления могла совершить?
Но старания Целестины пошли прахом. Не смогла она найти в младенце даже малой толики злобы, доставшейся ей от отца.
Вместо этого она видела возродившуюся Фими.
Она видела ребёнка, которому угрожала опасность. Где-то в Орегоне жил насильник, способный на любую жестокость, мужчина, способный на все, если, конечно, Фими не ошиблась, в том числе и на убийство дочери, о существовании которой пока не подозревал. Над Ангелом, если уж она назовёт девочку, как хотела Фими, нависла та же угроза, что и над младенцами Вифлеема, которых перебили по указу царя Ирода.
Малышка ухватилась крохотной ручкой за указательный палец своей тёти. Пальчики держали на удивление крепко.
Сделай то, что должно.
Вернув новорождённую монахине, Целестина спросила, откуда ей можно позвонить по личному делу.
* * *
Снова кабинет социального работника. Дождь тихонько барабанил по окну, за которым ещё так недавно всматривался в туман доктор Липскомб, не рискующий встретиться взглядом с Целестиной, рассказывая о контакте Фими с давно умершими дорогими ему людьми.
Сев за стол, Целестина вновь позвонила родителям. Её всю трясло, но голос звучал ровно.
Отец и мать говорили с ней одновременно, по параллельным аппаратам.
— Я хочу, чтобы вы удочерили ребёнка. — И продолжила, не дожидаясь ответа: — Мне исполнится двадцать один год только через четыре месяца, но даже тогда у меня могут возникнуть проблемы с удочерением, потому что я — одинокая. А на то, что я её тётя, никто и не посмотрит. Если вы её удочерите, я её воспитаю. Обещаю вам. Возьму на себя всю ответственность. Можете не волноваться, я не передумаю и не подброшу её вам. С этого момента она становится стержнем всей моей жизни. Я это понимаю. Я это принимаю. Я этому рада.
Она опасалась, что они начнут спорить с ней. И хотя знала, что решение её непоколебимо, тревожилась о том, что может не выдержать этого испытания.
Но отец не стал её разубеждать, лишь спросил:
— В тебе говорят эмоции, Цели, или рассудок играет в твоём решении не меньшую роль, чем сердце?
— Не меньшую. Я все продумала, папа. За всю жизнь я не принимала более продуманного решения.
— Чего ты нам недоговариваешь? — вмешалась мать, интуитивно чувствуя, что Целестиной движет не только голос крови.
Целестина рассказала о Нелле Ломбарди и о послании, переданном Фими доктору Липскомбу после того, как её вывели из состояния клинической смерти.
— Фими… была особенная. Я думаю, и ребёнок этот не такой, как все.
Читать бесплатно другие книги:
