При свете луны Кунц Дин

– А ты называла его коммивояжером. От волнения кем мы только его не называли, но…

– Испражнения, какашки.

– …с учетом того, что он знал, кто идет по его следу и чем закончится погоня, его действия предельно логичны и рациональны.

Ее рот раскрылся так широко, словно она намеревалась всячески посодействовать дантисту при пломбировании канала в одном из коренных зубов.

– Логичны? Рациональны? – Джилли напомнила себе, что совершенно не знает мистера Дилана О’Коннера. В конце концов, он мог оказаться еще более странной личностью, чем его братец. – Слушай, давай с этим разберемся. Этот улыбающийся говнюк вырубает меня хлороформом, впрыскивает мне в вену сок доктора Джекиля или что-то еще, крадет мой роскошный автомобиль, в котором его и взрывают, а по твоему просвещенному мнению такое поведение позволяет ему претендовать на место наставника университетской команды, готовящейся к участию в национальном конкурсе «Лучшие логики страны»?

– Не вызывает сомнений, что его загнали в угол, время истекало, вот он и воспользовался единственной оставшейся у него возможностью спасти работу всей жизни. Я уверен, сам он взрывать себя не собирался.

– Ты такой же безумец, как и он, – резюмировала Джилли.

– Стул. Овечьи какашки.

– Я же не говорю, что он поступил правильно, – уточнил Дилан. – Только о том, что с логикой у него все в порядке. А вот если мы будем исходить из того, что у него совсем съехала крыша, то допустим ошибку, которая может стоить нам жизни. Подумай об этом: если мы умираем, он проигрывает. Вот он и хочет, чтобы мы остались в живых, даже если мы… ну не знаю… ходячие результаты его экспериментов. Следовательно, я должен предположить, что все сказанное им мне должно помочь нам выжить.

– Кал. Дерьмо. Туалетное сокровище.

К югу и к северу от автострады лежала равнина, черная, как камни очага, на котором готовили пищу последние десять тысяч лет. Лишь кое-где лунный свет поблескивал серым на листке редких кустов да крупинках слюды в выпирающих из земли скалах. Прямо на востоке, впрочем уходя на юг и север, на фоне звездного неба чернели силуэты гор Пелонсильо.

Черная равнина не умиротворяла разум, не успокаивала сердце, и автострада оставалась единственным свидетельством того, что равнина эта находится на планете, где существует разумная жизнь. Даже лучи фар несущихся в обе стороны автомобилей не служили доказательством разумной жизни на этой планете. Создавалось ощущение, что они попали в некий фантастический мир, где жизнь эта вымерла многие столетия тому назад, а по автостраде курсируют автомобили-роботы, следуя заложенным в них программам.

Джилли эта черная пустота заставила подумать об аде с потушенными кострами под котлами с кипящей смолой.

– Нам не удастся выбраться из этой передряги живыми, не так ли? – задала она риторический вопрос.

– Что? Разумеется, мы выберемся.

– Разумеется? – Она, похоже, не верила своим ушам. – У тебя нет в этом никаких сомнений?

– Конечно, – кивнул он. – Худшее уже позади.

– Ты хочешь сказать, что худшее мы уже пережили?

– Да.

– Это нелепо.

– Худшее уже позади, – упрямо повторил он.

– Как ты можешь говорить, что худшее уже позади, если мы понятия не имеем, что нас ждет?

– Создание – акт воли.

– И что это должно означать?

– Прежде чем я создаю картину, я представляю ее у себя в голове. Она существует с того самого момента, как я представляю ее себе, а трансформация идеи в вещественное произведение искусства требует лишь времени и усилий, красок и холста.

На заднем сиденье Шеп вновь погрузился в молчание, но слова его брата тревожили Джилли гораздо больше.

– Позитивное мышление. Подумай об этом. Как бог создал небеса и землю? Подумал о них, и они появились. Раз так, абсолютная сила Вселенной – воля разума.

– Вероятно, нет, иначе у меня была бы еженедельная телевизионная программа и мы бы сейчас веселились в моем особняке в Малибу.

– Наша созидательность отражает божественную, потому что нашими мыслями каждый день создается что-то новое: изобретения, архитектурные проекты, химические вещества, производственные процессы, произведения искусства, рецепты приготовления хлеба, пирогов, жаркого.

– Я не собираюсь рисковать вечным проклятием души, утверждая, что могу приготовить жаркое не хуже господа. Я уверена, что его жаркое будет вкуснее.

Дилан пропустил ее шпильку мимо ушей.

– У нас нет божественной силы, поэтому мы не можем трансформировать энергию мыслей непосредственно в материю…

– Бог наверняка лучше меня готовит и закуски, и, я уверена, в сервировке стола ему нет равных.

– …но в наших действиях мы должны руководствоваться мыслью и здравым смыслом, – терпеливо гнул свое Дилан. – Мы можем использовать другие виды энергии, чтобы преобразовывать существующую материю в то, что мы представили себе виртуально. Я хочу сказать, из пряжи мы делаем нити, из них – материю, чтобы шить одежду. Мы рубим деревья, чтобы распилить их на доски и брусья и строить дома. Наш процесс созидания более медленный, более неуклюжий, но принципиально он лишь на одну ступень ниже процесса, используемого богом. Ты понимаешь, о чем я говорю.

– Надеюсь, что понимаю, но на все сто процентов гарантировать не могу.

Дилан надавил на педаль газа.

– Выслушай меня внимательно, а? Сделай над собой усилие!

Джилли раздражали его детская горячность и оптимизм, проявляемые в тот самый момент, когда над ними нависла смертельная опасность. Тем не менее, вспомнив, что его красноречие чуть раньше смирило ее гордыню, она почувствовала, как краска приливает к лицу, но все-таки в последний момент сумела прикусить язычок, не позволила раздражению обратиться в колкие слова.

– Ладно, попытаюсь. Говори.

– Предположим, мы созданы по образу и подобию бога.

– Хорошо. Согласна. И что из этого?

– Тогда логично предположить, что мы пусть и не можем создавать материю из ничего и изменять ее силой мысли, тем не менее способны воздействовать на грядущие события нашей волей, конечно же, не такой могучей, как воля бога.

– Воздействовать на грядущие события нашей волей?

– Совершенно верно.

– На события, которые грядут.

– Именно так, – подтвердил Дилан, радостно кивнул и оторвал взгляд от автострады, чтобы улыбнуться ей.

– На события, которые грядут, – повторила она и тут же осознала, что в своем раздражении и недоумении начала говорить прямо-таки как Шеперд. – Какие события?

– Которые могут произойти с нами в будущем, – объяснил он. – Если мы созданы по образу бога, тогда, возможно, мы в малой степени обладаем крошечной, но полезной толикой божественной силы, сотворившей этот мир. Мы не можем создавать материю, но, в нашем случае, способны определять свое будущее. Возможно, только силой воли нам удастся самим определить нашу судьбу, если не вообще, то на определенный период времени.

– Тогда… мне достаточно представить себе, что я – миллионерша, и я ею стану?

– Тебе все равно придется принимать правильные решения и упорно трудиться… но, да, я верю, что каждый из нас может очерчивать свое будущее, в должной степени прилагая силу воли.

Все еще сдерживая раздражение, она игриво спросила:

– Тогда почему ты – не знаменитый художник-миллионер?

– Я не хочу быть знаменитым или богатым.

– Все хотят быть знаменитыми и богатыми.

– Только не я. Жизнь и без того сложная штука.

– Деньги многое упрощают.

– Деньги многое усложняют, – не согласился он, – так же, как слава. Я же хочу только хорошо рисовать, и с каждым днем рисовать лучше.

– И поэтому, – тут уж крышка с котла сарказма слетела, и он полился рекой, – ты пытаешься очертить себе будущее, в котором ты – будущий Винсент Ван Гог, и только стремлением стать звездой ты добьешься того, что придет день, когда твои работы будут висеть в музеях.

– Я, безусловно, намерен к этому стремиться. Мне хочется стать следующим Винсентом Ван Гогом… только я представляю себе будущее, в котором у меня будут оба уха.

Добродушие Дилана подействовало на Джилли, как красная тряпка на быка.

– Знаешь, чтобы заставить тебя более реально взглянуть на нашу ситуацию, я представляю себе будущее, в котором крепким пинком вгоняю твои cojones[20] в твой же пищевод.

– Ты – очень злая, не так ли?

– Я очень испуганная.

– Испуганная теперь, но злая всегда.

– Не всегда. Фред и я отлично проводили вечер, когда все началось.

– Должно быть, с детства у тебя остались очень серьезные неразрешенные конфликты.

– Вау, ты все больше меня удивляешь. У тебя есть лицензия психоаналитика? Этим ты занимаешься, когда откладываешь кисть?

– Если и дальше будешь стараться повысить давление крови, – предупредил Дилан, – у тебя лопнет сонная артерия.

Джилли раздраженно дернула головой.

– Я хочу донести до тебя лишь одно, – как и прежде, ровно и спокойно (от этого тона Джилли хотелось рвать и метать) продолжил Дилан. – Если мы будем думать позитивно, худшее останется позади. И будь уверена, негативным мышлением ничего не добьешься.

Она чуть не вытащила ноги из-под себя, чтобы разбить ими приборный щиток, застучать по полу, но вовремя вспомнила про беззащитного Фреда, который стоял на коврике у сиденья. Поэтому набрала полную грудь воздуха и выдала:

– Если все это так легко, почему Шеп все эти годы ведет столь жалкое существование? Почему ты не представил себе, что он избавляется от аутизма и начинает жить как нормальный человек?

– Я себе это представлял, – мягко ответил Дилан, и в голосе его звучала безмерная печаль. – Представлял это так ярко, так живо, всем моим сердцем, насколько себя помню.

Бесконечное небо. Бескрайняя пустыня. Пустошь, возникшая в кабине внедорожника, своими размерами ничуть не уступала вакууму и темноте, царящим за пределами окон и дверей «Экспедишн». И пустошь эту создала она. Уступив страху и раздражению, не думая, переступила черту, отделявшую нормальный спор от сознательной жестокости, уколола Дилана О’Коннера в самое болезненное место. И дистанция между ними, пусть они и сидели на расстоянии вытянутой руки, стала огромной.

В свете фар автомобилей, движущихся навстречу, и более мягком свечении приборного щитка глаза Дилана поблескивали, словно он так долго подавлял слезы, много слез, что в эти мгновения видел мир сквозь их океан. Теперь Джилли смотрела на него с куда большим сочувствием, чем прежде, даже этого сумрачного света хватало, чтобы понять, что он не просто печалится, а страдает от острой душевной боли. Он горевал, и горевал давно, очень горевал, словно его брат не просто был аутистом, но умер и ушел навсегда.

Она чувствовала себя горой туалетного сокровища.

Бесконечное небо. Бескрайняя пустыня. Шуршание шин по асфальту и мерное урчание двигателя создавали «белый» шум, который она быстро отключила, и у нее возникло ощущение, будто сидит она в мертвой тишине, какую можно найти лишь на лишенной атмосферы Луне. Она не слышала даже своего легкого дыхания, даже ударов сердца, даже пения своего церковного хора, который иногда приходил к ней в воспоминаниях, когда она мучилась одиночеством. Ей не хватало голоса, чтобы исполнять сольные партии, но она обладала слухом и чувством гармонии, и, стоя среди хористов и хористок, одетых одинаково, ощущала себя частью единого целого, чего не случалось с ней ни до, ни после. Иногда Джилли чувствовала, что решить необычайно сложную задачу – наладить контакт с аудиторией, сплошь состоящей из незнакомцев, заставить людей смеяться, иной раз против их воли, над глупостью и злобой – куда проще, чем свести на нет дистанцию между двумя людьми, чтобы хоть какое-то время они держались вместе. Бесконечное небо, бескрайняя пустыня и изоляция каждого забранного броней сердца – вот они, критерии непробиваемой отстраненности одного человека от другого.

На обочине дороги, то тут, то там, на темном гравии вдруг стали вспыхивать языки пламени, и на мгновение Джилли испугалась возвращения свечей в красных стаканчиках и перемещенных церковных скамеек, испугалась возвращения птиц-призраков и крови, которые могла видеть только она, но быстро поняла, что эти вспышки – отражение света фар «Экспедишн» от осколков разбитых бутылок, валяющихся на обочине.

Молчание разорвала не она, не Дилан, а тихий голос Шепа, который вдруг принялся повторять слоган из рекламного ролика: «Fries not flies, fries not flies, fries not flies…»

Джилли поначалу не поняла, чего это Шеп повторяет слоган рекламной кампании сети ресторанов, где она купила обед двумя часами раньше, но потом сообразила, что он, должно быть, прочитал эти слова на значке-пуговице, который пожилая продавщица прицепила на ее блузку.

– «Fries not flies, fries not flies…»

– Меня оглушили, когда я возвращался из этого ресторана с двумя пакетами, в которых лежал наш обед. Мы так и не поели. Полагаю, он голоден.

Когда Дилан убрал одну руку с баранки и коснулся нагрудного кармана гавайской рубашки, Джилли заметила, что у него такой же значок-пуговица. На фоне яркой расцветки разглядеть улыбающуюся жабу удалось не сразу.

– «Fries not flies, fries not flies…»

Когда Дилан отцепил значок, случилось неожиданное, в событиях этой и без того необычной ночи произошел еще один непредсказуемый поворот. Держа значок большим и указательным пальцем, потянувшись к консоли, что разделяла два передних сиденья, словно хотел положить значок в одно из отделений, Дилан внезапно завибрировал, не так чтобы сильно, не то что его передернуло, нет, сложилось впечатление, будто через него пропустили переменный электрический ток. Язык его застучал о нёбо, издавая необычный звук, отдаленно похожий на звуки, которые слышатся, когда заводишь автомобильный двигатель: «Ханнн-на-на-на-на-на-на-на-на…»

Ему удалось удержать руль левой рукой, но его нога в тот момент не ослабила нажим на педаль газа и не соскользнула с нее. Однако чуть позже скорость «Экспедишн» начала падать с очень опасных девяносто пяти миль в час до просто опасных восьмидесяти пяти, а потом снизилась до рискованных семидесяти пяти.

– Ханнн-на-на-на-на-на-на-на-на, – бормотал он, но с последним «на» отшвырнул от себя значок-пуговицу. И перестал вибрировать так же резко, как начал.

Маленький диск отскочил от окна дверцы со стороны пассажирского сиденья, пролетел в паре дюймов от лица Джилли, ударился о приборный щиток и исчез из виду среди лабиринта веток и мясистых листьев Фреда.

И хотя скорость внедорожника снижалась, Джилли это чувствовала, потому что ремень безопасности уже не так крепко прижимал ее к спинке сиденья, у нее создалось ощущение, что ее жизни угрожает серьезная опасность, а увеличить натяжение ремня времени нет. Поэтому она развернулась лицом к лобовому стеклу, левой рукой ухватилась за сиденье, с такой силой, что едва не разорвала кожаную обшивку, а правой – за поручень над дверцей со стороны пассажирского сиденья. А когда Дилан подтвердил, что на интуицию ей грех жаловаться, со всей силой вдавив в пол педаль тормоза, уперлась ногами в приборный щиток. Колени согнулись, приготовились амортизировать любой удар, она обратилась с молитвой к Деве Марии. Просила не уберечь от толстого зада, но спасти ее задницу, независимо от того, какие размеры она может принять в последующие годы.

Возможно, за две секунды скорость «Экспедишн» упала до шестидесяти миль в час, возможно – до пятидесяти, но они все равно ехали слишком быстро, чтобы здравомыслящий человек решился разворачиваться на такой скорости. Вероятно, Дилан О’Коннер и впрямь обезумел. Он отпустил педаль тормоза, крутанул руль влево, вновь нажал на нее, съехал с проезжей части.

Подняв облако пыли, «Экспедишн» развернулся на широкой обочине автострады. Гравий забарабанил по днищу. Звуки эти, понк-плинк-крэк, нервировали, словно автоматная стрельба. Оказавшись лицом к надвигающимся фарам, Джилли набрала полную грудь воздуха с жадностью приговоренной к смерти женщины, которая услышала свист опускающегося ножа гильотины. Она закричала, когда они развернулись на сто восемьдесят градусов, и ей не удалось использовать приличный синоним для feces, когда они продолжали поворачиваться, пока не остановились, нацелившись передним бампером на северо-восток.

Здесь восточную и западную половины автострады разделяла полоса шириной в шестьдесят футов, без оградительного рельса, и только низина мешала потерявшим контроль автомобилям выскочить на полосы встречного движения. В тот самый момент, когда внедорожник полностью остановился, а Джилли вновь набрала полную грудь воздуха, которого вполне хватило бы, чтобы переплыть под водой Английский канал, Дилан перенес ногу с педали тормоза на педаль газа и поехал вниз по склону, по диагонали пересекая разделительную полосу.

– Что ты делаешь? – спросила она.

Он же полностью сконцентрировался на спуске в низину, такой концентрации она не заметила в нем ни когда он смотрел на ее горящий «Девилль», ни когда говорил с поднявшим на себя руку Шепом в исповедальне заднего сиденья. Большущий, как медведь, он полностью занимал свою половину передней части кабины внедорожника. Даже при нормальных обстоятельствах (тех, что могли считаться нормальными за короткий период их знакомства) он нависал над рулем, а теперь вот нависал более агрессивно, наклонив голову к лобовому стеклу, сердито хмурясь, не отрывая глаз от участков низины, которую выхватывали из темноты фары внедорожника.

Он не ответил на ее вопрос. Рот Дилана оставался открытым, словно он удивлялся, не мог поверить, что сумел так ловко развернуть «Экспедишн», а теперь вот пересекает разделительную полосу, держа путь к половине автострады, ведущей на запад.

Ладно, он еще не набрал приличную скорость, но продолжал разгоняться, спускаясь в низину. Если б они пересекли ее и начали подниматься по противоположному склону не под тем углом и на слишком большой скорости, то внедорожник мог перевернуться, что часто с ними случалось, если за рулем сидел водитель-неумеха, а склон, из песка и сланца, мог поползти под колесами тяжелого автомобиля.

Она крикнула: «Не надо!» – но куда там, он направил «Экспедишн» вверх по склону. Джилли еще сильнее уперлась ногами в приборный щиток, гадая, где находится подушка безопасности. Если б ее разместили в приборном щитке, то, раздувшись, она вогнала бы колени Джилли ей в лицо, не говоря о том, что ступни могли прорвать подушку и горячий газ обжег бы все тело. Вот эти образы и мелькали перед ее мысленным взором (вместо самых ярких моментов прожитой жизни), но она не могла их заблокировать, так что оставалось крепко держаться за все что можно руками и ногами, да кричать «Не надо!». Правда, Дилан не прислушивался к ее рекомендациям.

Поливая ночь за задним бампером двойной струей песка и кусков сланца, летящих из-под колес, Дилан заставлял «Экспедишн», который болтало из стороны в сторону, подниматься по склону, словно проверял предельные возможности внедорожника. Судя по тому, что гравитация неумолимо тянула Джилли к водителю, «Экспедишн» балансировал на грани: еще чуть-чуть, и он завалился бы на борт и покатился вниз по склону.

По ходу этого безумного подъема создавалось ощущение, что при наличии привода на все четыре колеса на самом деле в зацеплении с землей оставались только два, а остальные просто прокручивались. Внедорожник качало, как небольшую яхту в шторм, трясло, но каким-то чудом «Экспедишн» выполз из низины на обочину половины автострады, которая вела на запад.

Дилан посмотрел в зеркало заднего обзора, в боковое зеркало и нырнул в просвет в транспортном потоке, направив внедорожник в ту сторону, откуда они только что приехали. К городу. К мотелю, где до сих пор дымился «Кадиллак (купе) Девилль». К тем неприятностям, от которых они пытались убежать.

У Джилли вдруг мелькнула мысль: опасное приключение на разделительной полосе обусловлено напоминанием Шепа («Fries not flies»), что он в этот день не обедал. Старший брат, несомненно, окружал младшего заботой, но в сложившихся обстоятельствах возвращение в ресторан быстрого обслуживания, где в этот вечер уже побывали и Дилан, и Джилли, скорее указывало не на заботу, а на чудовищную безответственность.

– Что ты делаешь? – вновь спросила она.

На этот раз он ответил, но его реплика не очень прояснила ситуацию:

– Я не знаю.

И тут она почувствовала в его голосе то самое отчаяние, которое испытывала каждый раз, когда видела мираж. Ее встревожило, что за рулем мчащегося на огромной скорости автомобиля сидит человек, которого могут отвлечь галлюцинации или что-то похуже.

– Ради бога, сбрось скорость. Куда ты несешься?

Он еще сильнее надавил на педаль газа.

– На запад. Куда-то на запад. В место. Какое-то место.

– Почему?

– Я чувствую зов.

– Зов чего?

– Запада. Я не знаю. Не знаю, кого или чего.

Он повернулся к ней, глаза его широко раскрылись. А по словам чувствовалось, что он себе не хозяин.

– Просто… чувствую, что так надо.

– Что надо?

– Ехать в этом направлении, возвращаться на запад.

– Разве мы не едем навстречу неприятностям?

– Да, вероятно, думаю, что да.

– Тогда сверни на обочину, остановись.

– Не могу. – Лицо Дилана заблестело от пота. – Не могу.

– Почему?

– Франкенштейн. Игла. Субстанция. Начала действовать. Что-то происходит со мной.

– Происходит что?

– Какое-то странное дерьмо.

– Навоз, – откликнулся с заднего сиденья Шеперд.

Глава 14

Действительно, странный навоз.

Они словно пытались ускользнуть от быстро распространяющегося степного пожара или несущейся следом лавины. Сердце Дилана билось так же часто, как это бывает у зайца, над которым нависла тень волка. Он никогда не страдал манией преследования, никогда не употреблял метафетамин, но полагал, что именно такие ощущения должен испытывать человек с вышеуказанным психическим заболеванием, приняв чуть ли не смертельную дозу наркотика.

– Я не в себе, – сказал он Джилли, продолжая жать на педаль газа. – Не знаю почему, но не могу сбавить скорость.

Одному только богу известно, какие выводы сделала она из его слов. Дилан и сам плохо понимал, что все-таки хотел ей сказать.

Собственно, он и не чувствовал, что убегает от опасности. Нет, просто его неудержимо тянуло на запад, будто там поставили огромный электромагнит, который соответствующим образом воздействовал на железо в его крови. Он знал только одно: должен мчаться на предельной скорости, потому что где-то на западе срочно требуется его присутствие.

Срочность эта не содержала в себе ничего конкретного, не соотносилась с кем-то или чем-то определенным. Его влекло на запад, и он ничего не мог с собой поделать, гнал и гнал «Экспедишн» вслед за уходящей к горизонту луной.

Инстинкт, сказал он Джилли. Что-то в его крови говорило: «Поезжай», что-то в его костях говорило: «Поторопись», какой-то голос памяти звучал в его генах, голос, который он не мог игнорировать, потому что, попытайся он возразить этому голосу, могло произойти что-то ужасное.

– Ужасное? – переспросила Джилли. – Что?

Он не знал, только чувствовал, так выслеживаемая хищником антилопа чувствует, что в сотне ярдов от нее, скрытый высокой травой, притаился гепард, а сам гепард чувствует воду за многие и многие мили.

Пытаясь объяснить, что с ним творится, Дилан все жал и жал на педаль газа. Стрелка спидометра несколько мгновений дрожала у отметки 85. Но быстро переместилась к 90.

В этом транспортном потоке, на этой автостраде, в этом внедорожнике, езда на скорости девяносто миль в час не только нарушала закон и противоречила здравому смыслу. Так гнать мог только глупец или, больше того, идиот.

Но он не мог ни пристыдить себя за проявляемую безответственность, ни заставить услышать голос разума. Это маниакальное стремление ехать быстро, быстрее, еще быстрее, на запад, только на запад, ставило под угрозу жизни Джилли и Шепа, не говоря уж о его собственной. В другую ночь, чего там, даже часом раньше сама мысль о том, что от него зависит их безопасность, заставила бы Дилана сбросить скорость, но теперь необходимость как можно скорее добраться до некоего места на западе взяла верх и над нравственными аспектами, и даже над инстинктом самосохранения.

Грузовики, трейлеры, седаны, купе, внедорожники, пикапы, вэны, фургоны, дома на колесах, бензовозы мчались на запад, то и дело меняя полосу движения, и Дилан, словно профессиональный гонщик, напрочь забыв про педаль тормоза, бросал «Экспедишн» в зазоры между автомобилями.

Когда скорость достигла девяноста двух миль в час, страх врезаться в другой автомобиль беспокоил его куда меньше, чем чисто животная потребность мчаться без остановки. Когда скорость превысила девяносто три мили, он озаботился вибрациями, которые сотрясали корпус, но не настолько, чтобы снизить давление на педаль газа.

Эта срочность, ощущение, что он должен ехать быстро или умрет, превратилась в навязчивую идею, и вскоре каждый вдох отдавался в мозгу мыслью: «Время на исходе», а в каждом ударе сердца он слышал: «Быстрее!»

Каждая трещина, каждая маленькая выбоина на асфальте сотрясала шины. Дилан волновался из-за того, что могло произойти, лопни какое-нибудь колесо, но все равно увеличивал скорость до девяноста шести миль, мучая амортизаторы и рессоры, до девяноста семи, заставляя натужно реветь двигатель, до девяноста восьми, чтобы проскочить мимо двух огромных трейлеров, до девяноста девяти, чтобы оставить позади хищный «Ягуар», вызвав возмущенный гудок водителя стелящегося по асфальту спортивного автомобиля.

Он осознавал, что рядом сидит Джилли, по-прежнему упираясь кроссовками в приборный щиток. Периферийное зрение предполагало, а короткий взгляд подтвердил, что она сама не своя от ужаса. Вроде бы она что-то говорила ему, протестовала против этой безумной гонки на запад. Собственно, он слышал ее голос, да только звучал этот голос как-то странно, напоминая магнитофонную запись, которую прокручивали не на той скорости, вот он и не мог разобрать ни слова.

Когда стрелка спидометра подобралась к отметке 100, а потом двинулась дальше, к 101, контакт колес с выбоинами мостовой, многократно усиливаясь, передавался на руль, который рвался из рук. К счастью, устойчивый поток воздуха, нагнетаемый в кабину кондиционером, высушил пот, ранее выступивший на лбу и смочивший ладони. Дилан сохранял контроль над автомобилем и при скорости 102, и 103 мили в час. Рулем управлять мог, снять ногу с педали газа – нет.

Увеличение скорости ни в коей мере не умаляло его стремления гнать все быстрее, и действительно, чем с большей скоростью мчался «Экспедишн», тем сильнее росло у Дилана ощущение, что он все равно не поспеет в нужное место в нужное время, вот он и выжимал из внедорожника последние резервы мощности. Словно где-то впереди расположилась черная дыра и сила ее притяжения только росла по мере приближения к ней. Двигаться, двигаться, ДВИГАТЬСЯ – такой стала мантра Дилана, движение без цели, движение ради движения, на запад, на запад, вслед за давно зашедшим солнцем и еще видимой, но ускользающей за горизонт луной.

Возможно, неистовое желание гнаться за чем-то неизвестным, но очень уж нужным испытывали подопытные кролики Франкенштейна, у которых в результате действия субстанции ай-кью падал на шестьдесят пунктов, испытывали аккурат перед тем, как из нормальных людей превратиться в дебилов, идиотов…

«Если она не уничтожит тебя как личность, не лишит способности аналитического мышления, не уменьшит твой ай-кью на шестьдесят пунктов…»

Впереди показался город, из которого они совсем недавно в спешке удирали, боясь только одного: увидеть в зеркале заднего обзора колонну из трех черных «Субербанов», сверкающих, как поставленные на колеса гондолы Смерти.

Дилан ожидал, что его неудержимо потянет к съезду с автострады, расположенному рядом с мотелем, где «Девилль» Джилли стал погребальным костром их мучителя. От взгляда, упавшего на спидометр (стрелка показывала, что их скорость – 104 мили в час), сердце тревожно застучало в груди. Он знал, что не сможет вписаться в дугу съезда и на вдвое меньшей скорости. Так что оставалось только молиться, что к тому моменту, когда придется сворачивать, его стремление мчаться все быстрее и быстрее угаснет и они съедут с автострады по асфальту, а не по насыпи, пробив рельс ограждения и устроив незапланированный краш-тест[21] изделию «Форд мотор компани».

Когда они приблизились к съезду, Дилан внутренне напрягся, но не ощутил ни малейшего желания покидать автостраду. Они проскочили мимо съезда, не снижая скорости. К югу от автострады, среди станций технического обслуживания, автозаправок и мотелей, сияла вывеска их мотеля. Красный неон навевал мысли о крови, вызывал воспоминания о мириаде «картинок» ада, каким его рисовало болезненное воображение самых разных людей, начиная от художников, творивших до эпохи Возрождения, и заканчивая современными иллюстраторами комиксов.

Ритмичное мигание «маячков» на крышах пожарных и патрульных машин, а также «Скорой помощи» всполохами освещало стены мотеля. Тонкие ленты серого дыма все еще поднимались над сожженным остовом «Кадиллака (купе) Девилль».

Не прошло и полминуты, а от мотеля их уже отделяла добрая миля. Они быстро накатывали на второй из съездов, обслуживающих город с автострады, который располагался в трех милях западнее первого.

Когда их скорость начала стремительно уменьшаться, а Дилан включил правый поворотник, Джилли подумала, что он наконец-то вернул себе контроль над собой. Но он, похоже, не стал хозяином своей судьбы, мог контролировать свои действия в той же степени, что и чуть раньше, когда пересекал разделительную полосу, чтобы помчаться на запад, вместо того чтобы следовать на восток. Что-то звало, манило его к себе, как сирена – моряка, и он не мог устоять перед этой неведомой притягательной силой.

Он вписался в дугу съезда на слишком большой скорости, однако недостаточно большой для того, чтобы слететь с дороги. В нижней части съезда, увидев, что автомобилей на тихой улице, идущей вдоль автострады, нет, проскочил знак «Стоп» и повернул налево, в жилые кварталы, выказывая полное пренебрежение к законам людей и физики.

– Эвка, эвка, эвка, эвкалипт, – услышал Дилан свой голос, ровный, бесцветный, лишенный всякой выразительности, должно быть испуганный новым поворотом событий, на удивление похожий на голос Шепа. – Эвкалипт, эвкалипт пять, нет, не пять, эвкалипт шесть, эвкалипт шестьдесят.

Дилан любил не только рисовать, но и читать, и за долгие годы, прошедшие с того момента, как он освоил грамоту, ему в руки попадались романы о людях, разум которых контролировали инопланетяне, о девочке, в которую вселился дьявол, о мужчине, которого преследовал призрак его умершего близнеца, и он полагал, что именно так должен чувствовать себя человек, если в реальной жизни злобный инопланетянин или злой дух поселится в его теле и подчинит себе его разум. Он, однако, не чувствовал, что какой-то чужак копошится в теле и ползает по мозгу. Ему хватало благоразумия, чтобы убедить себя: в нем нет ничего лишнего, кроме загадочного содержимого шприца объемом в 18 кубических сантиметров.

Но этот вывод не успокоил Дилана.

Без всякой на то причины, просто зная, что поступает правильно, он повернул налево на первом же перекрестке, проехал три квартала, голос его креп, становился громче, пусть, по мнению Джилли, он по-прежнему нес какую-то околесицу: «Эвкалипт шесть, эвкалипт ноль, эвкалипт пять, шестьдесят пять, нет, пять шестьдесят или, возможно, пятьдесят шесть…»

И хотя скорость внедорожника снизилась до сорока миль в час, Дилан чуть не проскочил мимо указателя улицы, названной в честь того самого дерева, которое он снова и снова поминал: «ЭВКАЛИПТОВАЯ АВЕНЮ».

На авеню улица, конечно, не тянула, слишком узкая, и вдоль нее не росло ни единого дерева, в честь которых ее и назвали, только терминалии и старые оливы, с сучковатыми стволами и изогнутыми ветвями, которые в свете уличных фонарей отбрасывали причудливые тени. А эвкалипты то ли засохли многие годы тому назад, то ли название улице давали полные невежды в вопросах древоведения.

За деревьями стояли скромные домики, старые, но по большей части ухоженные, оштукатуренные, под шиферными крышами, какие нередко встречаются в пригородах больших городов, часто двухэтажные, словно перенесенные из Индианы или Огайо.

Дилан вновь начал разгоняться, потом внезапно нажал на педаль тормоза и свернул к тротуару у дома 506 по Эвкалиптовой авеню.

Выключил двигатель, отщелкнул ремень безопасности, коротко бросил Джилли:

– Оставайся здесь, с Шепом.

Джилли что-то ему ответила, но Дилан ее не понял. И хотя с этого момента ему предстояло передвигаться на своих двоих, срочность, которая заставила его круто изменить направление движения, вместо востока помчаться на запад, никуда не делась. Сердце стучало так сильно и быстро, что эти удары едва не оглушали его, и у него не было ни времени, ни желания просить Джилли повторить сказанное.

Когда он открыл дверцу со стороны водителя, девушка уцепилась за его гавайскую рубашку. Держала крепко, хваткой грифона. Пальцы, как когти, впились в материю.

Сильная озабоченность затуманила красоту, глаза, когда-то ясные и чистые, остротой зрения не уступающие орлу, помутнели от тревоги.

– Куда ты ехал? – спросила она.

– Сюда, – он указал на оштукатуренный дом.

– Я про шоссе. Ты словно перенесся в другой мир. Забыл, что я сижу рядом.

– Не забыл, – возразил он. – Нет времени. Оставайся с Шепом.

Она все равно пыталась удержать его.

– Что здесь происходит?

– Если б я знал.

Возможно, он, применив грубую силу (ранее за ним такого не замечалось), не отрывал пальцы Джилли, возможно, не отталкивал ее от себя. Он не знал, как ему это удалось, но каким-то образом он выбрался из кабины «Экспедишн». Оставив дверцу открытой, обошел внедорожник спереди, направляясь к дому.

Темнота правила бал на первом этаже, но из-за штор половины окон второго этажа пробивался свет. Кто-то дома был. Дилан задался вопросом: а догадываются ли обитатели дома о том, что к ним идет незваный гость, ждут ли его… или его появление на пороге станет для них сюрпризом? Возможно, они интуитивно чувствуют, что кто-то к ним спешит, как Дилан осознавал, что какая-то неумолимая сила тянет его в незнакомое место.

Он услышал какие-то звуки, доносящиеся, как ему показалось, справа, из-за угла.

На полпути к крыльцу свернул с выложенной кирпичами дорожки. Пересек лужайку, держа курс на подъездную дорожку.

К стене дома примыкала гаражная пристройка, навес на четырех стойках. Под навесом стоял престарелый «Бьюик», сейчас недоступный угасающему лунному свету, как днем – лучам яростного солнца.

Горячий металл потрескивал, охлаждаясь. «Бьюик» только-только загнали под навес.

За навесом, у заднего фасада дома что-то звякнуло, должно быть, ключи на кольце.

И хотя ощущение, что он должен спешить, никуда не делось, Дилан застыл рядом с автомобилем. Слушая. Выжидая. Не зная, что делать дальше.

Находиться здесь он не имел никакого права. Чувствовал себя вором, однако отдавал себе отчет, что на бешеной скорости примчался к этому незнакомому дому, насколько он знал, не для того, чтобы что-то украсть.

С другой стороны, ключевым было «насколько он знал». Под воздействием введенной ему субстанции он, возможно, мог совершить самые ужасные преступления, на какие ранее полагал себя неспособным. Воровство могло быть самым безобидным из них. И противостоять этой тяге не было никакой возможности.

Дилан подумал о докторе Джекиле и мистере Хайде, внутреннем чудовище, которое спустили с цепи и отправили на охоту.

С того самого момента, как он почувствовал, что должен незамедлительно развернуть автомобиль и мчаться на запад, его терзал страх, а в голове царил полный сумбур. Теперь он спросил себя, а не являлась ли субстанция, которую ввели ему в кровь, химическим эквивалентом демона, оседлавшего его душу и вонзившего шпоры в сердце. Он содрогнулся, на лбу выступил холодный пот, ладони увлажнились, по коже побежали мурашки, волосы на затылке встали дыбом.

Вновь он услышал, как совсем рядом звякнули ключи. Скрипнули петли, возможно, открылась дверь.

На заднем фасаде дома, за занавесками в цветочках на окнах первого этажа, вспыхнул свет.

Он не знал, что делать, а потом вдруг понял, как ему поступить: коснулся ручки на водительской дверце «Бьюика». Перед его глазами вспыхнули каскады искр, фантомы-светляки заплясали перед мысленным взором.

В голове раздалось электрическое потрескивание, какое он уже слышал раньше, сидя за рулем «Экспедишн», когда прикоснулся к значку-пуговице с улыбающейся мордашкой мультяшной жабы. И тут у него начался тот же припадок, что уже пугал его, но, к счастью, не слишком сильный, обошлось без судорог, только во рту завибрировал язык, и он услышал, как с губ вновь срываются полумеханические звуки: «Ханнн-на-на-на-на-на».

Этот припадок длился не так долго, как первый, и когда Дилан попытался удержать язык на месте, он сразу замер, звуки оборвались, чего в прошлый раз не произошло.

С последним «на» Дилан сдвинулся с места. Бесшумно миновал навес, обогнул угол дома.

Заднее крыльцо размерами уступало веранде фасада. Крышу поддерживали гладкие, не резные стойки. Ступени были из бетона – не кирпича.

Когда Дилан взялся за ручку, в голове у него вновь засверкали светляки, но их число заметно уменьшилось. И электрическое потрескивание было не таким сильным. Стиснув зубы, прижав язык к нёбу, он обошелся без звукового сопровождения.

На замок дверь не запирали. Ручка повернулась, дверь открылась, он двинулся вперед.

Дилан О’Коннер переступил порог чужого дома, переступил без приглашения, в ужасе от собственной наглости, но переступил.

Полная седовласая женщина, которую он увидел на кухне, была все в той же яркой униформе. Выглядела усталой и встревоженной, совсем не шустрой и радостной миссис Санта-Клаус, которая пару часов тому назад принимала у него заказ, а потом, разложив все по пакетам, прицепила к его рубашке значок-пуговицу с улыбающейся жабой.

Белый пакет из ресторана, обед со скидкой, которая полагалась сотрудникам, она поставила на столик у плиты. В воздухе уже витали дразнящие запахи жареного жира, лука, сыра и мяса.

Женщина стояла у кухонного стола, ее ранее розовое лицо посерело, на нем отражалось что-то среднее между тревогой и отчаянием. Смотрела она на стол. И предметы, которые лежали на нем, разительно отличались от тех, что изображали на своих картинах старые мастера: две пустые банки из-под «Будвайзера», обе чуть смятые, одна на донышке, вторая на боку, таблетки и капсулы, многие белые, некоторые розовые, несколько больших зеленых; пепельница с двумя окурками от самокруток с марихуаной.

Женщина не слышала, как вошел Дилан, краем глаза не уловила движение двери, так что какое-то время не подозревала о его присутствии. Когда же поняла, что у нее гость, то перевела взгляд со стола на его лицо, но, похоже, увиденное на столе вогнало ее в ступор, а потому поначалу она не удивилась и не встревожилась.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»