«Одноэтажная Америка» Познер Владимир
«Реклама до такой степени проникла в американскую жизнь, что если бы в одно удивительное утро американцы, проснувшись увидели бы, что реклама исчезла, то большинство из них очутилось бы в самом отчаянном положении… И вообще, без рекламы получилось бы черт знает что! Жизнь усложнилась бы до невероятия. Над каждым своим жизненным шагом приходилось бы думать самому».
Ах, наивные мои одесситы! Послушайте, что сказал во время интервью председатель совета директоров рекламного агентства ДДБ:
«Если им тогда показалось, что ее (рекламы. — В. П.) много, то что же сказали бы они сейчас? Я думаю, они пришли бы в ужас. С момента своего появления реклама всегда подвергалась критике, все жалуются, что рекламы слишком много. А кто должен решать, сколько ее должно быть?.. Просто подумайте о рекламе, как о чем-то отдельном, как о части системы свободного рынка. Без системы нет необходимости в рекламе, а без рекламы нет системы. Поэтому если вы критикуете рекламу — вы критикуете систему».
Как вам такая логика?
Да, от рекламы нет продыха, да, Рождество проникнуто насквозь запахом коммерции, да, толпы американцев, словно стада бизонов, сметая все и вся на своем пути, врываются в «Мейсис» и прочие магазины, где объявлены рождественские «сейлы», то есть скидки, все так. Но верно и то, что ничто не может сравниться с рождественским очарованием Нью-Йорка.
Город весь сияет и блестит, он украшен так, что даже знаменитый своими украшениями улиц и домов Сингапур блекнет рядом с ним. Витрины магазина «Сакс Фифе Авеню» и «Лорд энд Тейлор», каждая из которых изображает сценку из знаменитых сказок или книг, или кино, это просто произведения искусства — фигурки движутся, машинки бегают… толпы народа выстраиваются в очередь, чтобы насладиться, стоя у витрин, восхищаются и взрослые, и дети. Напротив главного здания Рокфеллеровского центра высится главная елка Нью-Йорка. Высотой она обычно порядка 30 метров, ее освещают 25 тысяч разноцветных лампочек, нет никаких украшений, кроме Вифлеемской звезды, которая ее венчает. Она высится над искусственным катком, к которому ведет аллея, по бокам которой стоят в человеческий рост ангелы, дующие в трубы. Красота неописуемая.
На пересечении Пятой авеню и Сорок второй стрит висит громадная рождественская звезда, появление и снятие которой извещает о начале и завершении «рождественского сезона». Город бурлит, искрится, в окнах, на крышах, на газонах то и дело можно увидеть результаты труда и воображения любителей рождественских украшений — тут вам и мигающие огоньками олени с дедами-морозами, гномики, ангелочки и даже в полный рост сцены рождения Христа и поклонения волхвов, дары приносящих.
Словом, зрелище неслабое.
* * *
Перечитал все, что написал, и обнаружил, что о многом не написал ничего. Например, о религии в Америке, если не считать краткого диалога с ковбоем Марком Муром. А без религии не понять Америку, она зародилась, как страна, созданная религиозными беженцами, с одной стороны, и авантюристами и бандитами — с другой. И обе эти части продолжают сильно ощущаться в Америке.
Сейчас все спорят о том, готова ли Америка к президенту-женщине или к президенту-черному. Время покажет. Но можно совершенно определенно сказать, что Америка абсолютно не готова к президенту-агностику, не говоря о президенте-атеисте.
В Америке христианский фундаментализм распространен и не менее категоричен, чем фундаментализм мусульманский. Требования запретить преподавание в школах учения Дарвина не менее распространены, чем требования преподавания «креативизма».
Кстати, о преподавании: я не написал ничего о школьном образовании. Хотя в фильме мы этой темы коснулись. Здесь я лишь коротко скажу, что школьное образование в Америке весьма низкого уровня. Разумеется, есть школы совершенно блестящие, но в целом картина крайне неприглядная.
В Нью-Йорке я повел нашу съемочную группу в школу, в которой учился я — «Сити энд Кантри». Думаю, второй такой школы нет. Ее основательница, Каролайн Пратт, исходила из убеждения, что дети учат взрослого в неменьшей степени, чем взрослый учит ребенка. В этой школе не преподавали — открывали мир, развивали воображение, стимулировали самостоятельное мышление, ничего не учили в отрыве от реальности. Когда я учился там, это была школа для привилегированных детей, такой она и осталась: обучение стоит сегодня двадцать тысяч долларов в год.
Можно ли сказать, что семья бедная и средняя не может дать своим детям хорошее образование в Америке? Нет, так сказать нельзя. Но это очень и очень трудно. Например, «хай-скул», в которой я учился потом (хай-скул начинается с эквивалента нашего восьмого класса), Школа имени Питера Стайвесанта, бесплатная, но необходимо сдать конкурсные вступительные экзамены, чтобы попасть, а тот, который до этого учился в обычной «публичной» школе в одном классе с тридцатью пятью ему подобных, какие у него шансы пройти? Минимальные.
Странная штука: американское школьное образование — одно из худших в мире; американское высшее образование — одно из лучших, если не лучшее…
Я мало написал о бедности, теме, которая то и дело возникает у Ильфа и Петрова. Если вы живете в американском городе и нормально зарабатываете, то вы особой бедности не увидите. Так устроена жизнь, что люди с достатком живут в определенных районах, люди богатые — в других, а люди малоимущие — в третьих. Но мы-то ездили по стране, и мы видели многое.
Такой нищеты, как мне кажется, в Западной Европе не увидишь. По-настоящему голодные люди. Люди, еле-еле сводящие концы с концами. По статистике, их порядка тридцати семи миллионов — это более десяти процентов населения. Мы видели их — живущих в умирающих маленьких городках, живущих в трейлерах среди мусора и опустошенности, живущих в разных городских районах, которые думаешь увидеть не в Америке, а, скажем, в Пакистане. Такие районы есть и в моем любимом Нью-Йорке.
Нищета — это всегда ужасно, это всегда стыдно. Но в Америке? Но в самой богатой стране мира? С этим невозможно примириться.
Я ничего не написал о спорте в Америке, хотя авторы «Одноэтажной…» коснулись того, как болеют американские «фаны», чуть-чуть написали о боксе и об американском футболе, в котором, признаться, они совершенно не разбирались.
Я попытался объяснить Ване Урганту смысл и основные правила игры в бейсбол — и тщетно. С помощью Алены Сопиной удалось организовать одну игру с тренерами и мальчишками, поиграл с ними я, но никто в нашей съемочной группе не понял ничего.
Почему можно только три «страйка», но зато можно четыре «болла», почему игра не имеет временных рамок, почему, почему, почему? Бесполезно объяснять, бесполезно. Но это моя обожаемая игра, в ней есть особая красота, особое напряжение, особые смены ритма, от почти полного покоя до мощного взрыва. Иногда во сне мне до сих пор слышится гулкий звук стука деревянной биты о лошадиную кожу твердого белого мяча…
Я почти ничего не написал о «русской Америке», о тех, кто живет в той административной части Нью-Йорка, что называется Бруклином, в том районе Бруклина, что носит название Брайтон-бич.
В первый раз я попал туда году в 1993-м, когда я жил в Нью-Йорке и вел телепередачу с Филом Донахью. Ехать туда не хотелось, я плохо относился к тем, кто уехал из СССР, как я говорил, «за колбасой». Конечно, я был не прав. Во-первых, можно уезжать и за колбасой, ничего нет в этом предосудительного. Во-вторых, далеко не всех влекла колбаса, а влекла возможность жить в стране, в которой нет пятого пункта, нет ограничений при поступлении в вуз или на работу, где никто не может безнаказанно назвать тебя жидовской мордой.
В общем, поехал.
Думаю, вы, дорогой читатель, не раз видели это место по телевидению: видели прогуливающихся по дощатому настилу набережной людей, видели, как они заходят в шашлычные и ресторанчики с до боли знакомыми названиями наподобие «Эльбрус» и «Одесса», все это вы видели. Меня, пожалуй, поразила лишь одна витрина рыбного магазина, на которой было написано большими белыми буквами «FISH» по-английски, и по-русски «СВЕЖАЯ РЫБА». Ведь понятно, для американца рыба бывает только свежая, а для бывшего гражданина страны всеобщего дефицита она чаще всего бывает мороженой…
Я потом регулярно приезжал на Брайтон чтобы купить еду — вкусную, совершенно свежую и более дешевую, чем на Манхэттене. Меня узнавали, вступали в живые дискуссии о том, что происходит «дома»; и в этот раз наш приезд произвел настоящий фурор, особенно Ваня Ургант, которого до этого видели только по ТВ. Ясно, что за эти годы российская община набрала силу и вес: в местном правлении районом уже появились бывшие иммигранты, а ныне граждане США. Когда мы встречались с Марти Марковицем, президентом Бруклина (есть такая должность), он прямо сказал, что без учета «русских» строить политику невозможно.
Я довольно много за эти годы пообщался с нашими «бывшими», да и не только с ними.
Было несколько «волн» эмиграции из России. Первая относится к концу XVIII и началу XIX века, тогда бежали из России от погромов, бежали революционеры (многие из которых, кстати говоря, вернулись после Октября 17-го и закончили свои дни в ГУЛАГе). Ни с кем из этой волны я знаком не был. Затем была вторая волна, бежавшая от революции и Гражданской войны. К ним, в частности, относились родители моего отца, да и сам отец, которому тогда было четырнадцать лет. Третья волна состояла из тех, кто бежал с отступающими немецкими войсками во время Великой Отечественной. И, наконец, последняя, в основном еврейская, начавшая свой исход в начале семидесятых.
Между первыми двумя и последними есть, как мне кажется, одна принципиальная разница: первые бежали вынужденно, не по своему выбору, они спасались. Но они при этом продолжали любить Россию, они в обязательном порядке следили за тем, чтобы их дети говорили по-русски. Вторые (за редким исключением) уезжали по собственному желанию, без сожалений, не любя Россию; дети этих эмигрантов чаще не умеют ни говорить, ни тем более читать по-русски. Это совсем другая публика.
Если попытаться нарисовать некий обобщенный портрет «нового русского иммигранта», то получится вот что:
1. Он много и довольно успешно работает, хотя складывается впечатление, что самые успешные зарабатывают свои деньги в России.
2. Он живо интересуется тем, что происходит в России гораздо больше, чем тем, что происходит в новой стране своего обитания, США.
3. Он относится к России априори критически и не желает признавать, что там есть хоть что-нибудь хорошее.
4. Он придерживается консервативных, а то и реакционных, политических воззрений: голосует за республиканцев, поддерживает Буша, относится свысока к черным, латиносам и прочим «нацменьшинствам».
5. Он слушает большей частью русскую эстрадную музыку, читает печать на русском языке, смотрит российское телевидение, следит за событиями в России в Интернете.
6. Вместе с тем он не упустит возможности громко и назойливо напоминать всем и каждому, что он — американец, хотя на самом деле плохо знает американскую историю, музыку, литературу, политическую систему, да и ведет себя совершенно не «по-американски».
7. Наконец, у него нет американских друзей, к «настоящим» американцам он не вхож.
Спешу подчеркнуть, что это всего лишь некое личное впечатление, не более того.
Что касается детей и внуков этих людей, то они-то, безусловно, являются американцами в самом подлинном смысле этого слова. Наступит день и «русский» Брайтон исчезнет точно так же, как исчез Джермантаун, где селились иммигранты из Германии, и как исчезает «Маленькая Италия». Это неизбежный процесс, часть воздействия «плавильного котла», который, как мы убедились, плавит не всех. Впрочем, к выходцам из России это не относится.
* * *
Итак, пришло время прощаться.
Авторы «Одноэтажной…» писали:
«Америка лежит на большой автомобильной дороге. Когда закрываешь глаза и пытаешься воскресить в памяти страну — представляешь себе не Вашингтон с его садами, колоннами и полным собранием памятников, не Нью-Йорк с его небоскребами, с его нищетой и богатством, не Сан-Франциско с его крутыми улицами и висячими мостами, не горы, не заводы, не каньоны, а скрещение двух дорог и газолиновую станцию на фоне проводов и рекламных плакатов».
Такой они запомнили Америку. Мне она запомнилась людьми: Фрэнки Пеллегрино и посетителями «Рэо'с», доктором Косгроувом и врачами Кливлендской клиники, арабами-иммигрантами в Дирборне, мэром Пеории Джимом Ардисом, кровельщиками в Майами, штат Оклахома и смертником в тюрьме Ливингстона, штат Техас; запомнил я Америку ковбоем Марком Муром и семьей Савуа, несгибаемым Чарлзом Роббинсон III в разоренном Нью-Орлеане, родителями, детьми и врачами Клиники Св. Иуды и многими, многими другими. Ведь, в конце-то концов, страна — это люди, каждый из которых по отдельности, словно кусочек пазла, оставляет вопрос, а собранные воедино образуют удивительное и бесконечно интересное целое, имя которому АМЕРИКА.
«Одноэтажная Америка»
Брайана Кана
Посвящаю своим родителям, которые научили меня пониманию жизни.
А также русским читателям этой книги, чьи деды и отцы, проявив высочайшее мужество, нанесли поражение нацистской Германии.
Это позволило нам всем жить.
Глава 1
Москва
Многодневный марафон через все Соединенные Штаты, описанный в этой книге, заново открыл для меня мою родную страну. Впрочем, этого бы не случилось, если бы не птица. Очень красивая и очень редкая птица — Grus grus, сибирский журавль…
После полдюжины путешествий в Советский Союз в 80-х годах я наконец-то завершил свой документальный фильм, посвященный американо-советскому сотрудничеству по спасению этого вымирающего вида птиц. Вышел неплохой фильм-притча о борьбе за выживание в ядерный век. Летом 1987 года он был показан на Московском международном кинофестивале. И там, в холле гигантского отеля «Россия», я встретил Владимира Познера. Мы говорили около получаса, обсуждая ход перестройки, проблемы окружающей среды, общее состояние мира.
Через шесть месяцев мы встретились снова. В том декабре Горбачёв приехал в Вашингтон на саммит. Познер был уже там. Я подумал, что короткое интервью с ним дополнит то, что я написал о саммите. Иначе говоря, несколько сжатых ответов на мои вопросы я хотел превратить в нечто развернутое.
Но то, что он мне сказал, оказалось намного более содержательными, чем я ожидал. Это было крайне нетрадиционное видение и того, что происходило на саммите, и того, что происходило в Советском Союзе.
Через полчаса, отключив диктофон, я спросил: «Почему вы не говорите так на телевидении?»
Он улыбнулся: «Мне не задают подобного рода вопросов».
Я предложил ему написать книгу о том, о чем мы дискутировали, об изменениях в Советском Союзе, в Америке, вообще в мире. Я сказал, что со своим уникальным видением важнейших для человечества проблем он должен выступить по национальному американскому телевидению, рассказать о своей будущей книге. Я не сомневался, что это заинтересует миллионы людей. Он заметил, что желание написать такую книгу у него давно уже есть: просто нет на это времени.
Тогда я привел один пример. Много лет назад мой отец, Альберт Е. Кан, писал книгу о выдающемся испанском виолончелисте Пабло Кассалсе. Точнее, не совсем о Кассалсе: он писал книгу вместе с ним. Отец часами расспрашивал Кассалса о его жизни, работе и мировоззрении, потом формировал набранный материал в главы. Кассалс пересматривал главы, что-то в них добавлял, что-то менял. Книга вышла. Она называлась «Joys and Sorrows» («Радости и печали»). Она была на самом деле книгой Кассалса, то есть написанной с его слов. Но затратил он на нее несравнимо меньше времени, чем если бы писал ее сам. «Вы можете сделать так же», — сказал я. «Хорошо, — ответил Познер. — Давайте сделаем».
Шесть недель спустя я прилетел в Москву. Несколько месяцев я расспрашивал Владимира и расшифровывал записанное на диктофон. Набранные главы будущей книги я отдавал ему, чтобы он их дополнял. Эти главы были представлены также одному американскому издателю, который претендовал на издание книги.
Увы! Наша совместная работа никак не становилась законченной книгой. Были основа, каркас для нее, но все это требовало от Владимира именно того, на что у него не хватало времени, — сидеть и писать. К тому же он должен был проявить истинное мужество, чтобы книга получилась честной. Он ведь не мог знать, чем закончится перестройка, и то, что он наговаривал на диктофон, и то, что он хотел написать, могло стать концом его карьеры, а то и хуже, если бы реакционерам удалось повернуть время вспять.
И все же книга «Parting with Illusions» («Делясь иллюзиями») вышла в свет. В 1990-м вышла она и в США и, по мнению «New York Times», целых десять недель находилась в списке бестселлеров.
Советский Союз перестал существовать в 1991-м. Развал гигантской евро-азиатской империи резко изменил общий мировой пейзаж и прекратил, как казалось, борьбу между социалистическим и капиталистическим видением мира, характерным для двух сверхдержав.
В девяностые Познер с успехом работал на американском телевидении с Филом Донахью и на русском телевидении. Он стал в России основной медиафигурой. Я ушел в другую сферу деятельности. Я со своей семьей продолжал жить в Монтане, где служил директором департамента охраны природы штата. В 1995-м возглавил «Artemis Common Ground» («Земля Артемиды»), некоммерческую организацию, основной задачей которой была поддержка общественного движения за сохранение природной среды нашего штата в эпоху резкого подъема сельской экономики. С этой инициативой я выходил в эфир еженедельной радиопрограммы «Home Ground» («Родная земля»): «Changes and Choices in the American West». («Американский Запад: время выбора и время перемен»).
Все эти годы я поддерживал контакты с теми русскими, которые сделали все возможное, чтобы мир увидел фильм о журавле… Одним из них был директор Московского зоопарка Владимир Спицин. Он почти на нет свел канцелярскую волокиту, оказал неоценимую помощь в налаживании важных контактов на разных этапах производства фильма. Тогда, в 1985-м, Гостелерадио требовало дополнительно $300 в день за грузовик с водителем. Спицин сказал, что это возмутительно, и обеспечил нас транспортом без доплаты. Пока мы снимали наш фильм, я узнал его как принципиального и сердечного человека. Мы стали друзьями на всю жизнь. В середине 90-х он с женой и сыном гостил у нас в Хелене и, в ответ, пригласил нас в Москву. Мы с радостью приняли приглашение, но только в июне 2006-го смогли приехать. Это было как возвращение домой после длительного отсутствия.
Впервые я попал в Москву в январе 1960-го, когда мне было тринадцать. Мой отец писал книгу о легендарной балерине Галине Улановой. Мы прожили шесть месяцев в столице СССР. Я посещал школу в Сокольниках и провел несколько недель в пионерском лагере «Артек» — в то время я был вторым американцем, который отдыхал в «Артеке». Москва моего детства осталась навсегда в моей памяти.
Оглядываясь назад, вижу город, совсем недавно оживший после войны. Высотные здания, скверы, кинотеатры. В то же время это мрачный, официозный город. Люди явно маскируются под этот официоз, однако проявляют вежливость и учтивость. Тогда шла массовая застройка. Возводились огромные жилые комплексы, которые, даже на мой детский взгляд, казались застывшими и плохого качества. Я читал об ужасах войны Советского Союза с нацистской Германией, о миллионах жертв и чудовищных разрушениях. Я знал, что страна нуждается в новых жилых домах. Но я не мог понять, почему это все должно быть таким огромным, холодным и безликим и почему нельзя это сделать привлекательнее. Определенно, если бы был такой шанс, советские строители могли бы строить красивые, высококачественные дома. Я же со своей детской интуицией был больше расположен к теплой интимности деревянных домиков, сохранившихся во многих районах. Низенькие и безмятежные, с замысловатыми резными фасадами и квадратными окошками, они внушали чувство, что были здесь всегда и навсегда останутся.
Я много гулял по городу, чувствуя себя в безопасности, комфортно среди советских людей. С одеждой было трудно, люди одевались в простые черные и серые куртки. Это мало радовало глаз, особенно весной. Они были добры ко мне, иностранцу в ярко-красном жакете, явно выделявшемуся в толпе на улице или в очереди за молоком, хлебом или фруктами. Они могли спросить: «Откуда ты?». Я отвечал на моем ломаном русском, что я — американец, живу в Москве, мой отец пишет об Улановой. Их глаза становились большими от удивления. «Молодец!» — говорили они и, пожав мне руку, пропускали без очереди.
Москва 2006-го — совершенно другой город. Он полон машин и коммерции. Массивные плакаты моего детства все еще встречаются здесь, но теперь они манят ароматами прошлого, а не призывают догнать и перегнать Америку. Движение в теперешней Москве насыщенное, быстрое и громкое. Тускло-коричневый смог висит над площадями, улицами и переулками.
Мы приехали к Московскому зоопарку. Здесь мы должны были остановиться в гостях Спицина. Зоопарк — прекрасное, тихое убежище посреди огромного города, который кажется взбудораженным, дерзким, несущимся куда-то, а куда — никто не может предсказать.
Я из зоопарка позвонил Владимиру Познеру, набрав его старый номер. Послышались характерные высокотональные гудки. Наконец подняли трубку.
Он был обрадован нашим приездом и предложил поужинать в кафе, которым они владеют с братом. Он заберет нас — мою жену Сандру, нашего сына Дилана и меня — от ворот зоопарка.
Ровно в семь я вышагивал по тротуару, всматриваясь в припаркованные машины, боясь пропустить его. Никого.
«Меня выглядываешь?»
Я повернулся. Это был он! Мы не виделись шестнадцать лет, но я узнал его немедленно: широкая белозубая улыбка, смеющиеся глаза. Загорелый, сильное тело под черной рубашкой. Светлые брюки. Мы крепко обнялись.
За ужином говорили о жизни. Сандра и жена Владимира, Катя, понравились друг другу сразу же — две волевые, принципиальные женщины. Познер рассказал мне о его работе на телевидении, Катя описала журналистскую школу, которую она и Владимир возглавляли. Мы обсуждали жизнь в новой России, политику Америки. Мы с Сандрой также рассказали о нашей работе — ее новых картинах, которые она написала, о моей передаче на радио. Мы вспоминали старые времена, о книге, над которой вместе работали. Казалось бы, странно, однако мы восстановили все ниточки, связывавшие нас, как будто и не было паузы в шестнадцать лет.
Когда Владимир вез нас к зоопарку, он спросил, чем я буду занят в августе, шесть недель спустя.
— Тем же, чем обычно, — сказал я. — Радиошоу, собирался что-то написать… Почему ты спрашиваешь?
— Мы хотим делать документальный фильм об Америке, — ответил он. — Собираемся повторить путь Ильфа и Петрова, двух русских писателей, которые провели шестьдесят дней в путешествии через всю Америку в 1935-м, на исходе Великой депрессии. Они написали книгу об этом, «Little Golden America» («Одноэтажная Америка»), которая позже была запрещена Сталиным как слишком проамериканская. Мы хотели бы повторить эту поездку на машине, посмотреть, что изменилось, а что нет… Желание сделать это у меня появилось лет двадцать пять назад, теперь я могу его осуществить. Ильф и Петров взяли с собой одного американца, который выражал свое мнение о том, что они видели. Я просто интересуюсь: хотел бы ты стать таким американцем?
Это было предложение, которое изменило мое понимание моей собственной страны.
Глава 2
River rouge
Владимир Познер и одиннадцать человек его команды приехали в Нью-Йорк первого августа и сразу начали снимать. Их следующей остановкой был Кливленд — точнее, знаменитый и единственный не только в США, но на всем белом свете медицинский центр в Кливленде. Я должен был в первые дни путешествия присоединиться к группе в Детройте.
Я выехал из своего дома в Хелене, штат Монтана, в семь часов вечера и рано утром прилетел в Солт-Лейк-Сити. Там сел на ранний самолет до Детройта. Когда самолет набрал высоту, я посмотрел в иллюминатор. Необозримый океан белых облаков простирался подо мной, над вершинами Голубых гор Вирджинии. Я летел в Солт-Лейк-Сити всю ночь и не видел землю. Теперь мне пришла в голову мысль, что я пролетел над всеми Соединенными Штатами. Какая огромная она, моя страна!
Мое сухопутное путешествие через всю Америку началось с легкого комического эпизода.
Мне сказали, что обязательно кто-нибудь из русской съемочной группы встретит меня в Детройте. Но никого не было. Несколько минут я размышлял о том, как вообще мог связаться с ними. На кой дьявол мне такая авантюра? Затем вспомнил, что у меня есть номер мобильного телефона Владимира. Позвонил. Он ответил, что машина уже в пути и дал мне номер Артема Шейнина, выпускающего еженедельное русское телевизионное шоу Владимира. Я набрал этот номер…
— Это Артем?
— Да, это Артем.
— Здравствуйте, я Брайан Кан. Я в аэропорту.
— Да, Брайан. Мы в дороге. Вы в каком аэропорту? — Его английский был отличным, разве немного монотонным.
Я не имел ни малейшего понятия.
— Я не знаю названия, но это, должно быть, единственный аэропорт в Детройте, потому что большой.
Пауза.
— Хорошо, я думаю, мы правильно едем. Где я вас найду?
Это был трудный вопрос. Аэропорт был и в самом деле довольно большой. Я не понимал, в какой его части нахожусь.
— Я прилетел на «Дельте». Посмотрите на табло, где «Дельта». Я буду стоять у бордюра снаружи. Если найду какой-то другой ориентир, немедленно позвоню.
Я вышел наружу, надеясь увидеть обозначение и номер терминала. Ничего. «Хорошо, — подумал я, — здесь, наверное, только один терминал, где садятся самолеты «Дельты».»
Прошло десять минут, затем двадцать. Я позвонил Артему.
Он сообщил:
— Мы здесь, в аэропорту, но я не знаю, в каком вы терминале.
— Я стою под знаком «Дельта», снаружи у бордюра.
— Да, но в каком терминале?
— Я не знаю. Попробую разобраться и перезвоню.
Я вошел внутрь снова, в конце концов, нашел кого-то, кто сообщил, что это терминал номер три. Звоню Артему.
— Хорошо, мы вас найдем.
Я простоял у бордюра минут десять. Опять зазвонил телефон.
— Вы где?
— Я прямо здесь.
— Да, я знаю. Но где здесь?
— Здесь, под знаком «Дельта», на тротуаре.
— Мы тоже здесь с машиной, под знаком, на котором написано «Дельта». Но вас мы не видим.
— Хорошо, какая у вас машина?
— Черный «Форд-Эксплорер».
Я осмотрел все машины.
— Нет, вас здесь нет.
— Но мы здесь, под знаком «Дельта» я стою на тротуаре. Я среднего роста, совершенно лысый, на мне полосатая рубашка.
Я начал выходить из себя:
— Это невозможно! Я стою прямо здесь, а вас здесь нет!
— Да, я тоже вас не вижу. Но я здесь!
Теперь мне стало абсолютно ясно: все русские какие-то не такие. Они — какие-то другие. Но… если это так, то каким же образом они были наняты в эту серьезнейшую команду для поездки через всю Америку да еще по маршруту Ильфа и Петрова!!
Я стоял и обдумывал ситуацию. «Где они вообще могут быть?» Наконец пришла в голову мысль: «Может быть, как во многих аэропортах, здесь два уровня — один для прибывающих, второй — для улетающих?..»
Я поплелся обратно внутрь, на эскалаторе спустился на нижний этаж и вышел на улицу, прямо под тем местом, где я простоял больше получаса…
И тотчас увидел лысого человека крепкого телосложения, в небольших очках, в полосатой рубашке и с тату на правом плече: солдаты с винтовками, бегущие в атаку. «Артем! Он все время находился в правильном месте! Но почему про тату он мне ничего не сказал?»
— Добро пожаловать в Детройт! — сказал он и крепко пожал мне руку.
Артем широко улыбался, рассматривая меня своими светло-зелеными, кошачьими глазами. Они излучали уверенность, граничащую с безрассудностью. Позже я узнал, что он служил в Афганистане комбатом. Это подтвердило мое первое ощущение, что Артем, как говорил Конан Дойл, может быть «опасным человеком, легко впадающим в гнев».
Я представился Саше, водителю. Саша погрузил мою сумку в машину, и мы направились на встречу со съемочной группой в Ford's River Rouge.
— Как туда проехать? — спросил я.
— Это не очень далеко, — сказал Саша. Он дотронулся до маленького приспособления на панели автомобиля. — «У нас есть GPS». — Он нажал несколько кнопок на панели управления, устройство издало электронный звук и зажглось.
Минут пятнадцать мы ехали по свободной дороге. Потом Артем и Саша стали переглядываться и уставились на GPS. Артем по-русски сказал: «Что-то не так». (Сорок лет назад я учил русский в колледже и говорил неплохо. Ко времени этого путешествия я помнил его ровно настолько, чтобы понять, что у нас некоторые проблемы).
— Да знаю, — сказал Саша. Он постучал по кнопкам на панели GPS. Устройство показало: «Дорога Миллера 001». Потом экран засветился желтым:
«ОШИБКА! ОШИБКА! ОШИБКА!!»
Мои спутники посмотрели друг на друга.
— Давай попробуем эту дорогу Миллера, — сказал Артем.
— Ок! — сказал Саша, продолжая нажимать кнопки на панели.
«ОШИБКА! ОШИБКА!!»
Они озадаченно смотрели друг на друга.
Артем набрал на своем мобильном номер и поговорил с кем-то из членов группы, спрашивая направление. Вся команда была из Москвы и не знакома с дорогами Детройта. Они ответили, что спросят кого-нибудь и перезвонят.
Я обдумывал ситуацию: «Детройт, конечно, большой город, его хорошо нужно знать, чтобы не заблудиться в нем и его окрестностях. Но по карте наверняка можно найти Ford's River Rouge.»
— У вас случайно нет карты?
— Зачем карта? — сказал Артем. — У нас ведь есть GPS.
Это был не последний случай за время нашего приключения, когда, пересекая страну, русские и я не соглашались друг с другом.
— Я знаю, — сказал я, — но это не работает. Могу я взглянуть на карту?
Зеленые поля River Rouge несложно было найти. Мы находились недалеко от них. Десять минут спустя мы свернули на парковку рядом с сияющим фабричным комплексом, украшенным большими металлическими звездами.
Я вошел в помещение фабрики и оказался… на подиуме, прямо над сборочной линией. Новые корпуса грузовиков двигались между роботами, которые вращались с жуткой скоростью, извергая искры. Вереница была бесконечной. Даже с подиума не было видно, где она начиналась. Я подумал, что каждый будущий грузовик Соединенных Штатов рано или поздно оказывается на сборочном конвейере.
Я чувствовал себя довольно странно, оказавшись здесь. Истоки этого странного ощущения глубоко уходили в историю нашей семьи.
В 1920-м мой двоюродный дедушка, архитектор Альберт Кан, разрабатывал и строил первый River Rouge для Генри Форда: промышленный комплекс, который резко изменил картину индустриального мира. Он занимал больше сотни акров. Процесс производства начинался с плавки металла и заканчивался готовыми автомобилями. За время их многолетних отношений Кан выполнил больше тысячи заказов для Форда и проявил себя, как ведущий промышленный архитектор.
Жизнь полна иронии. Кан был евреем, а Форд антисемитом. Форд написал и опубликовал всемирно известный памфлет под названием «The International Jew» («Международное еврейство»).
Адольф Гитлер хранил несколько экземпляров этого памфлета в своем кабинете в качестве подарка особо важным посетителям.
Впрочем, Форд, симпатизировавший фюреру, когда тот пришел к власти, вовсе не считал себя антисемитом. Больше того, он думал, что, нанимая на работу таких людей, как Альберт Кан, тем самым доказывает свое лояльное отношение к евреям. В свою очередь, Кан считал, что его главный клиент просто не осведомлен о некоторых аспектах жизни и продолжал работать на него. Но в 1938-м Гитлер наградил Генри Форда орденом Немецкого Орла, самым почетным орденом нацистской Германии для иностранцев, и Альберт Кан понял, что не может продолжать отношения с нацистским орденоносцем в прежнем их виде и решил круто их изменить. Кан всегда лично встречался с Фордом, обсуждая бизнес. Теперь он попросил своего брата и моего деда, Моритца, взять на себя эту миссию.
В 1929-м советское правительство вышло с предложением к фирме Albert Kahn, Inc. Советы предложили заключить контракт о наблюдении за индустриальным строительством в СССР, предусмотренным первым пятилетним планом. Политика фирмы была консервативна, но началась Великая депрессия, и заказы было трудно получить. Советы отрезаны от мира, их валюта неконвертируема. По достижении результата контракт должен был быть оплачен золотом. Кан принял предложение и в 1930-м возглавил коллегию из тридцати инженеров и конструкторов, которые направились в Москву. Восемнадцать месяцев они наблюдали за строительством более чем 500 промышленных объектов, включая легендарный Сталинградский тракторный завод. Они также обучали сотни молодых русских, выпускников технического института. Моя бабушка сопровождала команду американских специалистов. Потом, вернувшись домой, она рисовала картины, графику. Сюжеты были посвящены испытаниям, вынесенным советским народом.
СССР тратил огромные средства на инструменты и оборудование, необходимые для строительства промышленных объектов. Делалось очень много и для того, чтобы иностранные специалисты не нуждались ни в чем в бедной, полуразрушенной стране. Один маленький пример: мои дедушка с бабушкой жили в отеле «Националь», в прекрасном номере с видом на Тверскую. Кроме благоустроенного жилья, правительство предоставило в их распоряжение на полный рабочий день квалифицированного помощника. Его основной обязанностью была закупка продуктов. Советское правительство хотело быть уверенным, что у американцев достаточно хорошей еды.
Резкий поворот событий пришелся на 1938 год, когда мой отец, названный в честь его знаменитого дяди, работал в семейной фирме. Недавний радикал, он после Великой депрессии и гражданской войны в Испании начал писать антифашистские речи, часть которых посвятил деловым отношениям Форда с немцами. Это не понравилось руководству фирмы, которое в достаточно жестких выражениях сообщило ему, что его речи создают ситуацию, наносящую непоправимый вред общему делу. У него и у его знаменитого дяди одинаковые имена, а он, человек с таким именем, критикует самого крупного клиента семейной фирмы. Они предупредили его, что он должен выбрать между его речами и его работой.
Мой отец усмехнулся: «Хорошо, я полагаю, что больше не работаю в фирме». Он повернулся, чтобы уйти, и остановился: «Ради Бога, как вы можете сидеть здесь и работать на этих людей?! Вы роете могилу для своих собственных внуков».
Автомобильные заводы, которые построил Генри Форд в Штатах и Германии, играли значительную роль в войне, производя танки, грузовики, самолеты. В Советском Союзе такие же заводы были построены и сконструированы Альбертом Каном. Они помогали русским перегонять нацистов в производстве танков и самолетов в период титанической, решающей битвы на Восточном фронте. Сталинградский тракторный завод даже тогда, когда его почти сровняли с землей, играл центральную роль в героической обороне города на поворотном этапе войны.
Шестьдесят четыре года спустя я стоял на подиуме, над сборочной линией завода Форда, думая об Альберте Кане, его архитектурном даре, о тех компромиссах, на которые он был вынужден пойти, чтобы остаться в бизнесе. Думал я и о Генри Форде, его конструкторском гении, о том, что он обожал Гитлера, когда тот пришел к власти. Это была странная, только ему присущая смесь великодушия и прогрессивных идей с пуританским консерватизмом. Трудно было представить, что в одном человеке причудливо сочетались деревенский романтизм, наивные политические взгляды и фанатичная вера в технический прогресс. И поражало меня, что эти вопиющие противоречия повлияли с такой силой на многих и многих людей. На всю мою страну. И не только.
* * *
В помещениях завода River Rouge есть маленький музей. В этом музее представлена ретроспектива автомобилей Форда, начиная с «Модель-Т» и знаменитой «Thunderbird» ранних 50-х. Они безмолвно стояли в арках под яркими лампами, сверкающие и такие же новые, как будто только что с конвейера.
Я всегда восхищался старыми машинами — в этом есть что-то успокаивающее, можно позволить своему воображению вернуться в далекие времена.
Я стоял и восхищался гордостью Форда — седаном с новым V8-двигателем 1935 года. Такой же купили Ильф и Петров для путешествия по Америке. Машина прекрасно сохранилась. Мне даже почудилось, что русские писатели вот-вот опять тронутся в путь. Что-то увидят они теперь, спустя шестьдесят с лишним лет?
Мои мысли прервали чьи-то шаги. Я оглянулся. И увидел пожилого чернокожего мужчину, одетого в чистейшую отглаженную рубашку и галстук-бабочку. Он тихо ступал, его лицо было задумчивым.
— Вы можете сфотографировать машины, — предложил он.
Поблагодарив его, я сказал, что у меня нет камеры и поинтересовался, работал ли он здесь раньше.
Оказалось, что мистер Вильям Фортной — самый старый рабочий «Ford Motor Company»: 67 лет проработал на фирме! Начал шейкером в 1939-м, когда ему было девятнадцать. Тогда в процессе отливки корпусов двигателей V8 использовался песок. Чтобы отлитые блоки очистить от песка, надо было их поднимать и шейкерить, то есть трясти. «Это была самая тяжелая работа на фабрике, — сказал мистер Фортной. — Но я был молод. Я был тогда очень сильным и молодым. Я был очень выносливым шейкером!».
Его отец также работал на Форда. Работал еще в те времена, когда Генри Форд не был еще автомобильным магнатом. Он был, что называется, ближе к коллективу. За всеми процессами производства следил сам. Он регулярно прогуливался вдоль сборочной линии и разговаривал с рабочими. С большой гордостью старший Фортной однажды поделился с сыном: «Как-то Форд остановился рядом со мной и сказал: «Вы — самый ценный человек из тех, кто у меня работает. Вы красите капоты машин, а это именно то, что мои покупатели видят, когда сидят за рулем».»
Мистер Фортной-старший работал на Форда очень долгое время. Он умер из-за болезни легких, отравленных парами краски, которую на заре своей карьеры использовал будущий автомобильный магнат.
* * *
В полдень мы подъехали к Деревне Форда. Восемьдесят пять акров музейной земли. Ровно столько занимает в Деревне музей, который великий создатель машин построил для того, чтобы наглядно показывать американцам историю их страны. Здесь множество старых строений — все они куплены Фордом и установлены для осмотра: ювелирный магазин, где Форд работал по ночам, будучи мальчишкой; магазин Томаса Эдисона; Иллинойский офис Абрахама Линкольна, где практиковался в адвокатуре…
Наш гид, в такой же плоской соломенной шляпе, какую носил Генри Форд, управлял кабриолетом «Модель-Т», сопровождая нас в путешествии по музею. Кроме «фордовской» шляпы, на нем были полосатая креповая куртка и черная бабочка. Когда мы проехали кузницу, он объяснил, что поначалу в музей наняли кузнечных дел мастера, чтобы демонстрировать работу «вживую». Но работник состоял в профсоюзе и, как член профсоюза, требовал высокую зарплату. На этом все и кончилось.
— Форд никогда не восторгался профсоюзами, — сказал я. — Эта история могла бы порадовать его.
Гид повернулся ко мне и, улыбаясь, произнес:
— Да, должно быть, именно так.
В конце экскурсии Владимир Познер задал гиду один из тех вопросов, которые он будет задавать везде в период нашей поездки: «Чем вы больше всего гордитесь, как американец, и что больше всего тревожит вас?».
Гид подумал немного. «Больше всего меня волнует иммиграция, и то, что многие из нас забыли, что наши родители, бабушки и дедушки, все наши предки были иммигрантами. Я горжусь моими родителями, приехавшими из Германии, они всегда соблюдали традиции своей родины, и я очень волнуюсь, что новые иммигранты многим теперь не по сердцу. — Он помолчал и добавил: — Я горжусь тем, что Америка — страна иммигрантов».
Очень сильное впечатление произвело на меня то, как он говорил и что он говорил, с какой искренностью и достоинством. Простой в общении и глубоко порядочный человек.
Экскурсия подошла к концу, ребята упаковали камеры. После небольшой передышки у меня появилась возможность поближе познакомиться с членами нашей съемочной группы.
Она была многочисленна по американским стандартам — директор, продюсер, два оператора, два звукорежиссера, шофер, носильщик. Сразу, как я их увидел, у меня появилось чувство, что все они очень профессиональны, хорошо сплочены и очень предприимчивы. Это ощущение не покидало меня на протяжении всего путешествия.
Мы пожали друг другу руки, и тут подошел еще один русский, представившийся Иваном. Он был высок, с короткими темными волосами, заспанными глазами и густой щетиной на загорелом лице. Выглядел он на двадцать с небольшим и был одет в обычной неряшливой манере его поколения.
— А какова твоя роль в производстве? — спросил я не совсем по-русски.
— Я работаю с Владимиром Владимировичем. Я, можно сказать, еще один участник съемок, — ответил он на хорошем английском.
Я понял в момент. «Так ты Петров!»
— Да, — сказал он, и рот его растянулся в улыбке. — Я — Иван Ургант.
В Москве Владимир говорил, что он — это как бы Ильф. Но русских писателей, совершивших беспримерное американское путешествие, было двое. Значит, какой-нибудь «как бы Петров» тоже должен сопровождать нас. Но кто это?
Я не знал, какой именно «как бы Петров» поедет с нами, как он выглядит. К тому же я был не знаком с русским телевидением и ничего не знал о творчестве Ивана Урганта. За шесть недель путешествия я узнал его как мыслящего, талантливого, не умеющего притворяться и очень забавного человека. Я был очарован им. А также тем, что он сын и внук известных русских актеров. Его бабушка играла на одной сцене с Черкасовым, чудесным советским актером. Я встречал Черкасова в Ленинграде, когда еще ребенком был в городе на Неве.
Автомобильный музей Деревни Форда во много раз больше того музея, что на заводе. И всевозможного транспорта в экспозиции столько, что трудно представить. Это — выставка достижений всей американской автомобильной культуры.
Пока ребята устанавливали оборудование, я рассматривал экспонаты. И был крайне удивлен, когда, подойдя к черному «Lincoln Continental» 1930 года выпуска, прочитал: «Этот армированный «Линкольн» принадлежал президенту Франклину Делано Рузвельту».
Да! Я вспомнил фотографию Рузвельта: он сидит на заднем сиденье автомобиля и машет своей фетровой шляпой. Неповторимая, беспечная улыбка освещает его лицо.
Я провел несколько минут у машины, окунувшись в прошлое. Великая депрессия, Рузвельт управляет страной, антифашистский альянс, Черчилль, Сталин… Все это, казалось, сосредоточилось в этой единственной в мире машине.
Автомобиль напротив машины Рузвельта был черным «Кадиллаком» — лимузином Дуайта Эйзенхауэра, генерала Второй мировой войны, выдающегося президента по кличке Айк. С его именем связаны корейская война, сенатор Джозеф МакКарти, «холодная война»… В конце своего президентства Айк чуть было не совершил беспримерный государственный и человеческий подвиг: вместе с Хрущёвым хотел остановить крайне обременительную для обеих стран гонку ядерных вооружений. По воле рока расширенная встреча-саммит двух лидеров не состоялась. Процесс разрядки пошел под откос в 1960-м, когда Гарри Пауэрс и его шпионский самолет У-2 были сбиты советской ракетой. Мальчишкой, вместе с тысячами русских, я видел обломки этого самолета в ЦПКиО им. Горького. Никто из нас тогда не понимал, что мы видим не куски искореженного металла, а уничтоженную возможность покончить с «холодной войной».
Я прошел к следующему лимузину, более длинному и лоснящемуся, чем «Кадиллак» Айка. Короткая надпись: ««Lincoln Continental». 22 ноября 1963 года президент Джон Ф. Кеннеди был смертельно ранен, когда ехал в этой машине».
Я стоял в оцепенении. Невозможно, чтобы это был тот самый автомобиль.
Но это действительно был тот самый.
Я видел совершенно ясно в своем воображении фильм о молодом президенте. Он и его прекрасная жена в розовом костюме едут в открытой машине по Далласу, улыбаются и машут толпе. Затем кадр как-то дернулся, президент упал навзничь, схватившись за горло. Миссис Кеннеди забилась в истерике на заднем сиденье. Охранники прыгнули в автомобиль, чтобы загородить ее…
В тот день я шел по коридору высшей школы Сономы Валлей, когда какой-то студент подскочил ко мне: «Президента Кеннеди застрелили!»
Я долго простоял у этой машины. Так много в моей стране и моей собственной жизни изменилось за эти долгие годы!
Впереди были машины Никсона, Картера, Рейгана. Великую вещь заключали в себе и эти автомобили: американскую историю. И тесную связь с советской и русской историей также…
Глава 3
Деарборн
Я родился в Нью-Йорке, где прожил до девяти лет. В 1956-м мы переехали в Глен Еллен, крошечный городок в Калифорнии. В Глен Еллен, который Джек Лондон называл своим домом, великий писатель прожил последние пятнадцать лет. В 60-х и ранних 70-х я учился в Беркли в колледже и адвокатской школе, затем в 1976-м изучал в Сономе политику, потом снимал фильмы о дикой природе. В 1989 году моя жена, я и наш маленький сын переехали в Хелену, штат Монтана, где мы живем до сих пор.
За десятилетия я встретил совершенно разных этнических американцев: афроамериканцев, итало-американцев, ирландцев-американцев, латиноамериканцев, коренных американцев, англоамериканцев, евреев-американцев, поляков-американцев.
Но за все это время мне ни разу не довелось увидеть арабо-американцев. Наконец, на второй день нашего путешествия это случилось.
До тех пор, пока Владимир не сказал мне, я не имел ни малейшего понятия, что в Деарборне — самая большая арабская община в Соединенных Штатах. Как это могло быть? Соединенные Штаты воюют в Ираке, арабской стране; Израиль только что напал на Ливан, сославшись на атаки исламистской группировки на границе.
Что мусульмане думают об этом? (Задавая столь «наивный» вопрос, я еще не знал, что в арабской общине Деарборна христиан так же много, как и мусульман.)
Несмотря на то, что мой отец был евреем, я не ощущал враждебности к арабам или мусульманам. Правильно или нет, но я расценивал конфликт между Израилем и его арабскими соседями в первую очередь как территориальную проблему, обостренную годами «холодной войны». Во-вторых, мне казалось, что экстремисты и религиозные фанатики с каждой стороны просто хотят уничтожить друг друга. Мне было очень интересно услышать, что думают обо всем этом арабо-американцы.
Читать бесплатно другие книги:
