«Одноэтажная Америка» Познер Владимир

Глава 4

Чикаго

Покинув Детройт, мы двинулись на запад по Мичиган-авеню. Ничем не отличалась эта дорога от других, и я с удивлением прочел на билборде на обочине, что ее построили в начале XIX века и поначалу она была грунтовой. Дорогу использовали первые поселенцы, следовавшие на запад. Конечно, я знал, что поселенцы заселяли Америку с востока на запад. Но мысль, что Детройт был когда-то границей, за которой начиналась дикая земля, и люди, чтобы двигаться дальше, должны были строить дороги из бревен, напомнила о моих ограниченных знаниях истории моей страны. Трудно понять, где ты и куда направляешься, если не знаешь, где находишься.

Мы ехали караваном из трех машин — два «Форда-Эксплорера» и «Форд» мини-вэн. Артем, Валерий Спирин, директор и выпускающий продюсер Алена Сопина, обычно управляли «Фордом», используя GPS. Владимир, Иван и я следовали за ними на мини-вэне. С ними были два водителя, Саша и Зоряна, недавние иммигранты в Соединенные Штаты. Перед путешествием мы планировали, что кто-то из них будет вести нашу машину, но оказалось, что и Владимир, и Иван, и я хотели вести ее сами, и почти все 12 000 километров нашего турне кто-то из нас сидел за рулем.

Мичиган-авеню вела нас через лесные холмы и маленькие городишки, появлявшиеся словно из другой эпохи. Отлично построенные деревянные дома тянулись вдоль дорог, американские флаги, свисающие с веранд, скромные придорожные кладбища… Мы проезжали тихие фермы, поля с плотно стоявшими зерновыми, окруженные густым дубовым лесом в летней листве. Слышались какие-то далекие выкрики. Казалось, что идет огромная коллективная работа на семейных фермах по всей стране. Люди этой деревенской Америки привлекали меня, мне хотелось поговорить с ними, услышать, что они думают о мире вообще. Но в большинстве случаев на это не было времени. У нас были серьезные планы впереди. Мы должны были преодолеть страну.

Мы покинули Детройт позже, чем собирались, в полдень. На другой день, утром, приехали в Чикаго. Когда наш мини-вэн остановился у обочины, съемочная команда уже ждала нас. Они снимали нас, смертельно усталых, выгружающих багаж и регистрирующихся в отеле. Я знал, что они, должно быть, такие же усталые, как и мы, но никто не роптал, все просто сфокусировались на работе. И в течение всего нашего путешествия мы рано утром работу начинали и поздно вечером заканчивали.

Высокое качество работы было характерно для нашей команды все это время. Документальные съемки очень сложны. Что-то могло измениться, часто приходилось прикладывать большие усилия, чтобы сделать то, что намечали. Дома, в Монтане я просыпался в шесть утра и лежал в постели до десяти. Но сейчас все было иначе: вставали между восьмью и девятью, снимали и ездили весь день и возвращались к двенадцати, а то и к двум ночи. День за днем. Команда начала съемки фильма 1 августа, и должна была закончить 19 сентября. И за все эти пятьдесят дней работы у ребят был один выходной. Только высокопрофессиональная группа людей могла выдержать такое напряжение.

Группой управляли директора, Валерий был одним из них. Это внушительного вида мужчина, ростом около 190 сантиметров и весом, наверное, не меньше 100 килограммов. Его светлые волосы были модно острижены, голубые глаза, казавшиеся маленькими на большой голове, сужались, оценивая собеседника, когда он с ним говорил. Голос у него был тихий, если он не был раздражен. В общем, он производил такое же впечатление, как полярный медведь, который набирает вес, готовясь к зиме. Каждый знает, что лучше не трогать полярного медведя.

Существовала некая иерархия в нашей команде, и, как человек, пришедший со стороны, я не был уверен, что так и должно быть. Владимир Познер и Иван Ургант были русскими телевизионными звездами, их статус был действительно значим. Еще была Надя, отвечавшая за материальную сторону дела. И Валерий, директор. Съемки фильма сложны еще и тем, что ежедневно нужно принимать решения, поэтому так важна четкая организация работы. Валерий управлял группой, решая, не только где и как, но и что именно мы должны снимать. С другой стороны, Владимир из-за своего звездного статуса и американского прошлого имел приоритет, и Валерий должен был считаться с этим. Надино мнение значило намного меньше, но, когда она что-то предлагала, это было нечто стоящее. Иван, несмотря на то, что он телезвезда, вполне комфортно чувствовал себя под началом Валерия. Его парадоксальный стиль общения, талант к разного рода розыгрышам и экспромтам, его забавная мимика добавляли юмора в работу, снимали напряженность. Но он никогда не нарушал неких границ в своем артистизме. Все уважали его желания.

Я поначалу не совсем ясно представлял, какая роль уготовлена мне. Если правильно понял Владимира, я — как бы Мистер Адамс, американец, который сопровождал Ильфа и Петрова в 1935-м в их путешествии. Это мне было понятно. Но почти сразу, как я приехал, образ нового мистера Смита несколько искривился. Как-то мы с ним стали расходиться. Появились вопросы о том, кто я такой во всем этом наряженном марафоне и для чего присоединился к нему. Несколько хороших интервью были спланированы заранее, но неизбежно возникали новые возможности, и было много непредсказуемого. К тому же мое мнение, как единственного американца в группе, мое ощущение того, что действительно важно для будущего фильма, иногда серьезно отличалось от представления моих русских коллег. Например, когда я увидел лимузин, в котором президент Кеннеди был застрелен, я сразу подумал, что необходимо проинтервьюировать людей, стоящих рядом с машиной, узнать их реакцию, спросить, что они знают об этой трагедии и тех временах. Смертельное ранение президента Кеннеди обозначило поворотный момент в американской истории. Каждый американец, живший тогда, точно помнит, где он или она были в тот самый момент, когда узнали чудовищную новость. Поэтому в музее я подошел к Валерию и сказал:

— Я не часть вашей творческой группы, и я не решаюсь что-либо предлагать. Мне не хочется наступать на чьи-то пальцы на чьей-то ноге.

Его английский чуть лучше, чем мой русский, но также несовершенен. Желая убедиться, что он понял, что я имел в виду, я легонько наступил ему на ногу и повторил фразу.

Он засмеялся: «Нет. Ты член нашей команды. Добро пожаловать. И мы хотим слышать твои идеи». Надя и Владимир с этим тоже согласились, и я стал чувствовать себя более свободным в высказывании своих предложений.

Я не был в Чикаго с 1978 года, и город поначалу не произвел на меня особого впечатления. Но как же я был изумлен, когда приехали снимать центр города на реке Чикаго!

Я бывал во многих городах мира. Нью-Йорк, Санкт-Петербург, Сан-Франциско, Париж и Рим — вершины для меня. Но и центр Чикаго ни в чем не уступает этим вершинам. Сверкающий динамизм зданий, подчеркнутый изгибами реки, по которой двигались разноцветные катера. Только одна эта картина может стать замечательным фильмом.

Готовясь снимать уличную сцену, я заинтересовался классической архитектурой большого здания. Что за дом? Надпись у входной двери гласила: «Стандартный клуб». Я вспомнил: мой замечательный двоюродный дедушка, Альберт Кан, был архитектором этого здания. Я прошел внутрь и увидел в фойе большую бронзовую табличку, посвященную ему.

По возвращении в отель после дневных съемок я столкнулся с непредвиденной ситуацией — бастовали работники отеля. Мне не доводилось ранее пересекать линию пикетирующих, и я не знал, что теперь делать. Мы зарегистрировались в отеле накануне, договоренности о том, чтобы нас поселили в этом отеле, были достигнуты другими людьми. Я был частью команды… Что же делать? Как же себя вести? Чувствуя себя не в своей тарелке, я спросил одного из забастовщиков, есть ли главный среди них. Он указал на женщину-мексиканку лет тридцати пяти, сидящую в стороне. Рядом стояло большое кресло, я сел и объяснил ситуацию, закончив свою речь тем, что мы собираемся выехать на следующий день, и я не думаю, что у нашей группы будет возможность поменять отель. Она сказала, что все поняла.

Я спросил о забастовке. Она поведала, что проработала в этом отеле 16 лет, начала еще до того, как он был куплен новой компанией, которая в одностороннем порядке урезала зарплату уборщиков комнат и рабочих кухни. Они бастовали около трех лет, и менеджеры компании наняли другой персонал. Она говорила, излучая спокойную решительность, выработанную в результате долгой борьбы. Я подумал минуту и спросил, готова ли она ответить на несколько вопросов для нашего документального фильма. Она, оказалось, в этом заинтересована, потому что это для телевидения, но была немного разочарована, когда я разъяснил, что пройдет год или два, пока наши серии будут показаны по телевидению в Соединенных Штатах. Но все-таки согласилась, и я сообщил об этом Валерию и Владимиру. Валерий сказал, что забастовка — это местная новость, не относящаяся к основной теме нашего проекта. Потом они немного подумали и решили, что тема столкновения работников и работодателей в американской постоянно меняющейся экономике на самом деле является частью истории и важно сравнить с тем, каково было положение рабочих, когда по Америке путешествовали Ильф и Петров. Владимир назначил интервью на следующий день.

Собирая обзорную информацию для него, я поговорил с несколькими пикетчиками. Один из них, мужчина лет пятидесяти, в очках и бейсболке, сказал мне, что приехал в Америку двадцать пять лет назад, работал в этом отеле до самой забастовки, сначала в качестве швейцара, а также на кухне. У него трое детей, младший из которых еще учится в школе. Новая компания, перекупив отель, сократила его зарплату на семь с половиной процентов и отменила медицинскую страховку.

Я задал ему еще несколько вопросов. Последний из них был тот же, что Владимир использовал во многих своих интервью: «Американская мечта гласит, что ты можешь приехать в эту страну и, если ты будешь много работать, следуя правилам, ты можешь продвинуться и достичь лучшей жизни для своей семьи. Как ты думаешь, эта мечта все еще жива в Америке?»

Мужчина некоторое время разглядывал линию берега озера Мичиган, затем посмотрел на меня. «Это тяжело, — сказал он. — Знаете, когда вы верите в американскую мечту и много работаете, а затем терпите лишения, это приносит боль. Действительно боль».

* * *

Я ожидал, что каждый взрослый американец знает о награде Американской киноакадемии — «Оскаре». Но я никогда не задумывался, где и кто делает эти блистательные статуэтки. Оказывается, их делают на «R. S. Owens Company» — крошечной фабрике в маленьком промышленном районе Чикаго. Мы поехали на эту фабрику.

Непритязательное одноэтажное кирпичное строение предположительно шестидесятых годов прошлого века. Внутри — множество небольших офисов в разветвляющихся узких коридорах. Воздух хорошо кондиционирован. Мы вошли в скромную комнату приблизительно семь на семь метров, со стеклянными боксами. В этих боксах и находилось все то, что было сделано на фабрике за многие годы.

Покрытые золотом фигурки стояли на деревянных или из искусственного мрамора подставках. В одном из боксов я увидел оловянного медведя, в другом — буйвола; в третьем — фигурку женщины, выходящей из воды. Эти и другие традиционные трофеи отличались качеством дизайна, материала и, главное, высоким уровнем искусства, с которым были сделаны.

И конечно, роскошный «Оскар». Вся наша съемочная группа сгрудилась, рассматривая его.

Мы покинули выставку и вошли в производственное помещение. Нас сопровождала приятная женщина — менеджер по связям с общественностью. В цехе не было кондиционера, и воздух был горячим и влажным. Разные этапы производства располагались в отдельных комнатах, каждая из них вызывала ощущение, будто находишься в заброшенной автомобильной мастерской. На стенах висели грязные ящики, заполненные какими-то железяками с инструментами вперемешку. Бросались в глаза строгие предупреждения «Осторожно, огонь!» и «Берегите глаза!», покрытые толстым слоем производственной гари.

Мужчины и женщины, работающие в комплектующей и отделочной комнатах, сутулились за станками, таскали прессы, заполняли формы. Процентов на девяносто это были латиноамериканцы. Они двигались быстро, профессионально, но без спешки, бросая на нас короткие взгляды. Мы видели, как один мужчина, заметно хромая, взял шесть кусков металла, скрепил их и перенес собранное на стол. Затем он небольшим черпаком вычерпывал расплавленный металл из шипящей печи и осторожно переливал его внутрь собранной формы. Несколькими минутами позже вновь отлитый «Оскар» лежал перед нами, источая тепло.

В комнате, где награды покрывали золотом, находилась дюжина емкостей, приблизительно метр на метр. В них был химический раствор, куда опускалась каждая заготовка. Я удовлетворенно заметил, что все емкости сделаны на «Stutz, Chikago, Illinois». Было приятно, что по крайней мере некоторые вещи и инструменты все еще производятся в Соединенных Штатах.

Мы толпились в помещении, где полировали «Оскаров» перед покрытием золотом. Один был почти готов, и все наши ребята сфотографировались с ним.

Женщина, отвечавшая за связи с общественностью, сказала, что все рабочие наняты при содействии профсоюза, и я спросил, сколько они получают. «По-разному», — сказала наш гид.

Мы вышли из цеха, и в коридоре я увидел мужчину, передвигавшего деревянные поддоны. Он был примерно пятидесяти лет, около 170 сантиметров, его кожа казалась слишком бледной для мексиканца. На нем были рабочий комбинезон, тяжелая шляпа. Его лицо было усталым.

Я кратко обрисовал наш документальный проект, над которым мы работали, и поинтересовался зарплатой на фабрике американских наград.

— Я не знаю.

— А сколько ты зарабатываешь?

Он смутился и опустил глаза: «$12.20 в час».

— И как долго ты здесь работаешь?

— Восемнадцать лет.

Я сказал, что, должно быть, трудно содержать семью на эти деньги. Он согласился. У него двое детей. Его жена получает на своей работе 13 долларов в час. Я быстро подсчитал в уме. Вместе они зарабатывают максимум $50 000 в год, предположительно оплата дома должна составлять около $38 000. Трудно поднимать семью на такие деньги в Чикаго.

Позже я опросил другого рабочего: после двадцати семи лет на производстве он зарабатывал $13,5.

Присоединившись к группе, я поделился информацией с Владимиром.

В приемной женщина-менеджер по связям с общественностью рассказала об «организации доставки «Оскара»». Каждый год она летает самолетом в Голливуд в Киноакадемию. Это турне широко освещается в прессе. Она с одним из «Оскаров» сходила по трапу самолета под щелчки камер и вспышек. Другие, бережно упакованные, находились на этом же самолете в грузовом отсеке под охраной солдат. Доставка «Оскаров» — очень важное дело. Компания много лет организует эту доставку по одному и тому же сценарию.

Когда она закончила рассказ, Владимир сказал: «Вы знаете, было бы интересно, если бы в Киноакадемии кто-нибудь достал «Оскара» и сообщил: «А сейчас мы собираемся показать вам, как и где его делают». И показали бы короткий пятиминутный фильм о тех, кто делает эти замечательные статуэтки, и о том, сколько за это платят».

Она улыбнулась: «Да, это было бы интересно».

Когда мы собирались уходить, мне захотелось попрощаться с тем мужчиной, с которым я разговаривал о его семейных заработках. Я нашел его наверху, на строительных лесах. Я не мог пожать ему руку, поэтому просто улыбнулся и показал поднятый большой палец. Он тоже тепло улыбнулся мне и сделал то же самое.

* * *

Владимир улетел в Атланту интервьюировать Теда Тернера, остальные направились через весь город на призывной пункт Американских вооруженных сил. Он располагался в большом торговом центре рядом с аптекой. Мы были встречены представительной молодой женщиной, одетой в черный брючный костюм, также отвечавшей за связи с общественностью. Над входом красовался крупный постер: «Один — это армия!». Девушка разъяснила основное правило: без политических вопросов.

Внутри была небольшая комната ожидания с полкой агитационных брошюр. Ребята начали устанавливать оборудование. Иван Ургант планировал опросить армейских новобранцев, но он не был уверен, что его английского достаточно для этого. Правда, через какое-то время почувствовал себя более комфортно.

За комнатой ожидания находился холл. Я пересек его и заглянул в первую открытую дверь. Восемь мужчин в камуфляже сидели за длинным овальным столом. Все они были офицеры, и похоже было, что кого-то ждут. Кроме того, у стены стояли шесть молодых мужчин и девушка — все в черных армейских рубашках. Это и были недавние новобранцы.

Все посмотрели на меня хотя и заинтересованно, но с некоторым неодобрением.

— Здравствуйте, я Брайан Кан из Монтаны, — произнес я, протягивая руку офицеру.

Кому-то может показаться странным, что я представился таким образом: «из Монтаны». Если бы я жил в Калифорнии или Нью-Йорке, то никогда бы не сказал «из Калифорнии» или «из Нью-Йорка». Но Монтана — отдаленный западный штат со своей романтичностью, своей поразительной репутацией, если так можно сказать об американском штате. Словом, мне было приятно говорить это. И весь остальной наш путь я представлялся именно так в интервью, и, казалось, это действовало на людей. Они, правда, поначалу смущались, но лишь на секунду, затем тепло пожимали мне руку. И вся команда подтрунивала надо мной. При всяком удобном случае ребята подходили ко мне, протягивали руку и намеренно громко говорили «Брайан Кан из Монтаны».

Я ходил по комнате, пожимал руки военным и задавал обычные вопросы: «Где твой дом?», «Как давно ты новобранец?». У лысого офицера спросил: «Кто твой парикмахер?». Только почувствовав, что они немного расслабились, я объяснил идею нашего документального фильма. Я сказал им, что мы не знали, насколько легко они пойдут на контакт, поэтому не знали и того, сколько времени будет длиться беседа. В этот момент Артем зашел в комнату и сказал мне: «Давай-давай, делай то, что ты делаешь. Мы снимем это».

Я предупредил новобранцев, что будем говорить начистоту. Я буду задавать жесткие вопросы. Если они подумают, что какой-то вопрос не совсем уместен, то могут не отвечать.

Я спросил об их работе, почему они выбрали службу в армии. Было некоторое смущение, затем сержант делился своими мыслями, после паузы другие добавляли что-нибудь. Они были учтивы, смотрели мне прямо в глаза. Все они пришли сюда, чтобы служить стране и делать карьеру. Им нравится эта работа.

«Что же военные предлагают молодым мужчинам и женщинам, чтобы завербовать их? Кроме того, наша страна находится сейчас в состоянии войны в Ираке и Афганистане. Вас могут убить».

Они ответили, что армия предлагает хорошую карьеру, годовую зарплату около 40 000 долларов, хорошую медицинскую страховку, отличные тренинги для гражданских профессий.

Я вспомнил, что во время Второй мировой войны американский агитационный лозунг был: «Uncle Sam Needs You!» («Дядюшка Сэм нуждается в тебе!»), а в Советском Союзе: «Родина-мать зовет!». Это взывало к чувству патриотизма. Все было просто и ясно.

Вспомнив это, я спросил офицеров, не беспокоит ли их, что они должны представлять службу в армии как карьерную возможность и в качестве основной приманки предлагать новобранцам солидное денежное вознаграждение. Повисла длинная тяжелая пауза. Наконец сержант сказал: «Хорошо, что сегодняшние дети другие. У них больше возможностей».

— Значит ли это, что патриотизма стало меньше, чем раньше? — спросил я.

Смущение. И ответ: «Нет, все еще достаточно патриотизма».

Я повернулся к одному из новобранцев.

— Почему ты идешь в армию?

— Я хочу сделать карьеру офицера полиции, здесь я получу отличный тренинг.

Другой:

— Я подписал контракт, чтобы служить моей стране.

Еще один новобранец, с большими темными глазами, говорил с акцентом. Он сказал, что он из Пакистана. Он не был американским гражданином, но сказал, что пришел в армию, так как ему «нравится Америка и он верит в то, что она делает в мире».

— Как я понимаю, служа в армии, неграждане Америки надеются получить гражданство.

— Для меня это не так важно, — ответил он. — Я планирую получить гражданство и без службы в армии.

Я внимательно посмотрел на него и поверил.

Я напомнил офицерам о скандале 2005 года, когда в прессе появился материал о приеме в ряды армии криминальных и умственно отсталых людей. Не хотели бы они обрисовать ситуацию?

Они ничего не слышали о таких случаях.

— Позвольте спросить вас еще об одном. Вот ваш агитационный слоган «Один — это армия!». Но ведь каждый знает, что военная служба — это исключительно командная работа, связанная с верностью группе, готовностью пожертвовать своей жизнью ради другого. Кого-то из вас волнует, что армия вербует ребят с помощью обмана?

Долгая пауза. Чьи-то глаза уставились на меня, остальные смотрели друг на друга. Затем тот сержант, что отвечал на вопросы чаще, чем другие, сказал с победной улыбкой: «Ну что же, наша работа в том и состоит, чтобы объяснять, что этот девиз на самом деле значит: «Одна группа — одна команда».» Я поглядел на него и почему-то не поверил тому, что он сказал.

Артем зашел в комнату, чтобы задать несколько вопросов. Он сказал, что воевал в Афганистане. Сочувствовал ли он американским солдатам? Да, потому что то, с чем они сталкивались на афганской войне, было ужасно, это было за пределами добра и зла. И он желал им живыми выбраться из этого кошмара. Желал скорее не как солдат, а как нормальный человек другому такому же человеку.

Наблюдая их реакцию на его слова, я подумал, что тогда была в разгаре «холодная война». Большинство американцев были уверены, что такие люди, как Артем, воюют на стороне противника. Они считали его врагом, хотели убить его. Теперь мы, американцы, воюем с теми, с кем воевал Артем.

Я смотрел на него и на юных американских солдат, раздумывая о том, насколько похожи и одновременно не похожи наши страны и как это можно, чтобы люди, бог весть во имя чего, уничтожали друг друга. Я понимал, что мой пацифизм не будет понят многими. Ведь на той войне, о которой говорил Артем, люди сражались и умирали с честью, абсолютно уверенные в том, что правы.

После того как все солдаты ушли и съемочная группа стала паковать камеры, я прошел в холл. Один из новобранцев оказался рядом.

— Я просто хотел, чтобы вы знали, — сказал он, — многие из нас беспокоятся по поводу этого девиза.

* * *

Спустя час мы ехали в машине и обсуждали с Иваном события дня. У нас было мало времени в Детройте и Чикаго, чтобы поговорить. Каким-то образом разговор коснулся музыки, и Иван заговорил о западных музыкантах, которые ему нравились. Вскоре мне стало ясно, что он знает гораздо больше об американской и английской музыке, чем я. Потом он запел, и очень хорошо запел. Я сразу узнал: Фрэнк Синатра, Джонни Кеш, «Роллинг Стоунз», «Битлз» — целый калейдоскоп. После одной песни «Битлз» он поведал, что западная музыка имела огромное влияние на людей в Советском Союзе. Он вспомнил, что в 1990-м побывал на концерте Пола Маккартни в Москве. «Когда Маккартни пел, я был поражен, увидев, сколько людей плакали. Я понял, что они плакали не из-за лирики, не из-за музыки. Они плакали потому, что эта музыка так много значила в их жизни. Они плакали о себе».

Глава 5

Пеория

Владимир Познер провел довольно много времени в Соединенных Штатах, хорошо их знал, и на протяжении всего нашего путешествия его знания находили неожиданное применение. Иногда он начинал петь, например американский фольклор: Лидбелли, Пит Сигер, Вуди Гютри. Разные песни. Мой старший брат был фольклорным певцом, и, будучи ребенком, я учился у него. Но Владимир знал намного больше, чем я. Кроме того, он мог неожиданно рассказать какую-нибудь историю или открыть малоизвестный факт, связанный с особенностями данного места. Первоначально я подозревал его в розыгрыше, — может, у него есть с собой энциклопедия, к которой он обращается, и намекнул на это в разговоре. Но в конце концов я понял, что он хранит огромное количество информации у себя в голове и, в силу разных обстоятельств, это просто всплывает в его памяти.

Как-то утром за завтраком в Чикаго он объявил, что мы должны поехать в Пеорию, городок в штате Иллинойс, чтобы взять там несколько интервью. «Это сыграет в Пеории… — произнес он и, увидев недоумение на мое лице, пояснил: — Это старинное выражение, которое означает, что маленькая Пеория на самом деле представляет собой огромную Америку. Она ее моделирует. И если что-то срабатывает там, то будет работать везде. В этом городке всего сто двадцать тысяч населения, но демографическая картина настолько разнообразна, что очень много компаний привыкли проводить в Пеории социологические опросы и тестировать свою продукцию».

Валерий, нахмурив брови, уставился на меня, американца, который наверняка должен знать, правда это или нет. Я слышал фразу «play in Peoria», но не знал ничего из того, о чем говорил Владимир. Конечно, мне не хотелось признавать свою некомпетентность, и я степенно кивнул, подтверждая, что все это правда. (Позже я навел кое-какие справки: Владимир был совершенно прав.)

Итак, мы ехали в Пеорию. Два с половиной часа дорога шла вдоль казавшихся бесконечными пшеничных полей. Выращивать такие обильные урожаи стало возможным благодаря интенсивному использованию гербицидов, а также федеральным субсидиям и льготам для топливных и химических компаний, занятых в сельском хозяйстве.

Владимир читал свою речь, которую он должен был произнести на предстоящем брифинге, я сидел за рулем. Иногда он читал вслух что-нибудь, вроде: «Иллинойс» — старинное название длинной, извилистой реки. «Пеория» — так называли жившее здесь племя. Украшениям, которые находили здесь, было не меньше 12 000 лет. Это означало присутствие здесь древней цивилизации. И снова я понял, как плохо знаю историю моей страны.

Пеорию мы увидели с низкого холма. Она выглядела милой, ухоженной и… какой-то посредственной. Мне показалось, что ничего особенного для города, возникшего на месте такой древней цивилизации. Но река Иллинойс, образующая западную границу города, была прекрасна. Белые лодочки покачивались на зелено-голубой воде, и деревья склонялись низко к берегу.

Было воскресенье, тринадцатое августа, когда мы подъехали к Сити Холлу. В центре города практически никого не было. Мы планировали взять интервью у мэра города. Через дорогу от нас стоял рослый мужчина лет сорока, в белой рубашке и галстуке. В колледже я занимался боксом, и, когда мы подошли к этому мужчине, я определил, что он находится в отличной физической форме. Нет и намека на полноту.

— Здравствуйте, я Джим Ардис, — сказал он, пожимая нам руки. — Добро пожаловать в Пеорию.

Я сказал: «Вы выглядите, как атлет».

Он улыбнулся: «Я играл немного в футбол».

У него было приятное лицо. Легкие каштановые волосы, высокий лоб, прямой взгляд, сильный подбородок и легкая, честная улыбка.

Чернокожий мужчина подошел к нам, когда мы стояли на тротуаре. «Здравствуйте, мэр», — сказал он, и они обнялись.

Городская ратуша была закрыта на выходные, но мэр открыл ее, и мы поднялись по мраморной лестнице с коваными перилами. Здание, построенное в конце XIX века, находилось в безупречном состоянии.

Из обширных окон углового кабинета мэра открывался прекрасный вид на город. На стенах — классические семейные фото: он, его жена, трое детей тинейджерского возраста. Фото с президентом Бушем, сенатором Дюрбаном, праздники и торжества. Футбольные и баскетбольные кубки дополняли интерьер.

Быть мэром — временная работа. Джим Ардис зарабатывал как региональный управляющий химической компании. Он продавал продукцию самую разную: от той, которую применяют в промышленности, до бытовых моющих средств и косметики.

Стол был весь покрыт стопками бумаг, и он спросил, нужно ли убрать это все перед съемками. Владимир засмеялся. «Нет, такое количество бумаг говорит о том, что вы постоянно работаете». Мэр кивнул и надел пиджак.

Познер и я сидели напротив него, и, когда камеры установили, мы начали задавать вопросы.

Владимир начал первым. Он расспрашивал о городе, его истории, о том, как и почему Пеория стала уникальным барометром всей Америки. Мэр чувствовал себя вполне комфортно перед камерой.

Джим Ардис был избран на должность городского главы восемнадцать месяцев назад. Ему нравится целыми днями заниматься будничными городскими проблемами.

Когда настала моя очередь, я спросил, почему он стал политиком. Он сказал, что еще его отец был мэром Пеории. «Я с раннего детства влюблен в этот город, — сказал он, расплываясь в улыбке, — и постоянно готов делиться этой любовью».

Владимир поинтересовался расовыми отношениями в Пеории. Ардис ответил, что в его родном городе расовые проблемы точно такие же, как и во всей стране, хотя приблизительно сорок процентов жителей города — представители национальных меньшинств. Половина детей в городских школах из таких семей. Есть также бедность, преступность, безработица. «Но мы не отворачиваемся от этих проблем».

В Америке большинство городов стимулируют компании, уменьшая их налогообложение, чем обеспечивают свою привлекательность для капиталовложений. Я спросил его, согласен ли он с этим, и был удивлен, услышав «нет».

«Мы двигаемся в другом направлении. В своей инаугурационной речи я сказал, что повышение уровня образования, создание образовательной системы мирового уровня — мой основной приоритет». Пеория пытается копировать усилия Каламазо в Мичигане, где бизнес образует такие школьные фонды, которые дают каждому ребенку возможность получить хорошее образование.

Почему мы не можем использовать образование в качестве стимула, чтобы разместить бизнес здесь?

Криминальная обстановка в городе — это также одна из основных проблем, и он думает, что это связано с низким уровнем образования. Многие дети из малообеспеченных семей имеют только одного из родителей. Есть и сироты. «У этих детей почти нет надежды на будущее», — произнес мэр. Нет легкого решения проблемы нищеты, но такие люди, как он, должны протянуть руку помощи бедным, вовлечь их в нормальную гражданскую жизнь, дать им понять, что о них заботятся.

Владимир спросил, как он думает: американская мечта все еще жива, если тяжелая работа плохо оплачивается? Джим Ардис сказал, что верит в американскую мечту и что в других странах у людей нет даже шанса добиться успеха.

Я спросил, была ли вера отцов-основателей в демократию неким романтизмом. Он ответил, что был очень обеспокоен — только двадцать процентов избирателей пришли на выборы. Большинство людей, как он сказал, просто хотят лучшей жизни и снижения налогов. «Слишком много безразличия», — сказал он, добавив, что многим людям не до политики, все их усилия направлены на то, чтобы свести концы с концами.

Пока Владимир снимал сюжет о городской управе, мы говорили с Джимом. Я спросил, что он думает о своей карьере в Конгрессе или Сенате Соединенных Штатов. Он ответил, что получал предложения, но решил не покидать родной город. Он сказал, что победил на выборах прежнего мэра, занимавшего эту должность около пяти лет. Он напомнил, что в регионах личные качества все еще принимаются во внимание — люди знают друг друга, и деньги не всегда и не всё определяют. Но в масштабе страны все совсем по-другому. Деньги контролируют все. «Я был в Вашингтоне несколько раз. Там, конечно, очень умные люди. Но система коррумпирована».

Я посмотрел на него — молодой, обаятельный, многообещающий политик. Он казался мне очень достойным человеком. Я был этому рад. Я не живу в Пеории, но было приятно, что такой человек, как Джим Ардис, работает на благо своего города.

Собираясь уезжать, мы услышали чьи-то шаги на лестнице. Взглянув вниз, мы увидели полицейских в униформе, быстро поднимавшихся по ступеням. Полиция окружила здание. Мэр окликнул их, не понимая, в чем проблема. Оказалось, что кто-то из прохожих увидел одного из членов нашей команды и подумал, что тот выглядит довольно подозрительно. После 11 сентября любой прохожий мог позвонить в полицию и рассказать о своих подозрениях.

Когда они поднялись на наш этаж, Владимир схватил мэра за руку и сказал сержанту: «Не волнуйтесь, офицер. Мы поймали его!»

* * *

Когда мы приехали в парк у реки, я увидел человека в инвалидном кресле. Среднего возраста, худой, густо заросший щетиной. Темные глаза под широкополой соломенной шляпой. Он отгадывал кроссворды в замусоленной книжке.

Я предложил взять у него интервью. Владимир мою идею поддержал.

Этот человек участвовал в войне в Персидском заливе в 1991-м, был ранен в спину. У него так называемый «синдром Персидского залива»: его сердце бьется не чаще тридцати ударов в минуту. Живет в Чикаго. После нескольких месяцев ожидания прошел курс лечения в Пеории. Он против войны в Ираке. Он уверен, что деньги должны тратиться в Америке: решать надо «наши собственные проблемы». Раньше он верил в американскую мечту, но сейчас она кажется ему недостижимой. Он чувствует, что жизнь в Америке катится неотвратимо вниз. Перед отъездом из Чикаго на лечение какой-то подонок обокрал его — он сидел в своем инвалидном кресле, вор разрезал его брюки и вытащил кошелек.

У нас был ланч в ресторане «Sea Food Joe's», который, как мы узнали, входит в большую корпоративную сеть таких же ресторанов. (Я был удивлен, прочитав у Ильфа и Петрова, что эта ресторанная сеть существовала в Соединенных Штатах с начала 1930-х годов.) Главная дизайнерская мысль тех, кто оформлял интерьер ресторана, состояла в том, чтобы он походил на рыболовецкую лодку, наполненную сетями, с большими искусственными рыбинами, как бы плывущими вдоль стен.

Кухня была отличная, и мы с Владимиром подумали о том, можем ли мы взять интервью у менеджера ресторана. Я проследил за ним — быстро двигающийся, интеллигентный мужчина лет тридцати, с бритой головой и аккуратной круглой бородой. Но было не так-то легко заставить его сосредоточиться на интервью. Он все время отвлекался, давая указания работникам. Он ни на секунду не выпускал из виду все, что происходило в ресторане. Он хотел быть уверенным, что работа идет так, как ей положено идти. То есть по высшему разряду обслуживания посетителей.

Он согласился на интервью, но сразу предупредил, что должен получить разрешение от руководителя корпорации. Это заняло еще полчаса. Его супервайзер, находившийся дома, сказал, что все в порядке, но ему нужно поставить в известность кого-то еще выше. Следующий человек позвонил в ресторан, выразив беспокойство по поводу съемок, как потенциально плохой рекламы. Я взял трубку, объяснил суть нашего проекта, напомнил ему про Ильфа и Петрова и заверил его, что нам так понравился ресторан, что в любом случае наша съемка будет иметь только положительный эффект.

«Хорошо. Но не снимайте внутри ресторана. Это наша корпоративная политика. Никто спорить с этим не имеет права».

Всей этой ситуацией Владимир был крайне недоволен. Особенно его рассердил тот факт, что корпорация может запретить менеджеру давать интервью. «Что это за Первая поправка к Биллю о правах! — воскликнул он. — Если компания может запретить говорить парню!»

И это правда. Еще тридцать лет назад, будучи студентом юриспруденции, я четко знал, что Первая поправка запрещает разглашать только правительственные секреты. Теперь частные компании тоже могут контролировать то, что их работники говорят о своей работе и работе всей компании.

Познер разговаривал с менеджером перед входом в ресторан. Джо отвечал достаточно честно. Он сказал, что американская мечта все еще жива и, если будешь много работать, можешь далеко продвинуться. Но в прошлые времена было гораздо больше правды во всем, и можно было, просто много работая, добиться успеха. Сейчас экономика очень сильно изменилась, и человек должен постоянно находиться в поиске новых возможностей; сейчас очень трудно вырваться из этого замкнутого круга. Он сказал, что верит в Конституцию и в Билль о Правах — это его основные принципы. Он верит, что Америка — свободная страна, но эта свобода ограничена некими правилами, заложенными в самой Конституции. И к этому добавил, что очень озабочен изменением восприятия американцев самих себя по этническим признакам. «Мои предки из Германии, и я горжусь этим. Но при этом я на сто процентов американец. Как же люди могут воспринимать себя как-то по-другому?»

* * *

Мэр Ардис посоветовал нам посмотреть статую Абрахама Линкольна в Пеории. По его словам, памятник установлен именно на том месте, где в 1854 году Линкольн говорил свою знаменитую речь об отмене рабства, а неделю спустя сенатор Стефен Дуглас призывал к сохранению рабства. Как и каждый американский школьник, я читал об этих знаменитых дебатах между Линкольном и Дугласом. Они оба изъездили весь Иллинойс, и всюду разворачивались жаркие дискуссии о рабстве. В учебниках моих дней это представлено просто как громкие дебаты, когда две популярные политические фигуры выражали свои контрастные принципы. Только спустя много лет я прочитал кое-что из того, что говорил Дуглас. Это были грязные политические технологии, игра на глубоких предрассудках белых людей. Он сказал, что если Линкольну кажется, что черные равны в правах с белыми, то ему должно быть очень комфортно, если его собственная жена будет ехать с негром в закрытой коляске, пока он, Линкольн, «как гостеприимный муж», будет править лошадьми…

Я бывал в Вашингтоне у памятника Линкольну перед зданием Конгресса. Я поднимался по ступеням и стоял рядом с огромной статуей мужчины, в полном спокойствии раздумывающего о судьбах нации. Что могло в Пеории сравниться с этим? Я ожидал увидеть сентиментальную небольшую скульптуру. Усилия маленького города увековечить небольшую частицу славы, доставшейся ему от Линкольна.

Мы подъехали к зданию суда, рядом с которым находилась эта скульптура. Я был удивлен ее небольшими размерами — в натуральный рост великого президента. Скульптура стояла на маленьком гравийном островке. Без мраморного постамента. Это был молодой Линкольн, не тот, которого мы привыкли видеть на картинках. Без бороды, выступающие скулы и взъерошенные волосы. Он был в костюме и жилете, что не скрадывало узости его плеч и худосочности телосложения. В нем ощущалась какая-то слабость, и, смотря на него, появлялись мысли о шатком его здоровье. Его ступни в ботинках казались очень большими и твердо стояли на земле. Я находился рядом с ним. Он был всего лишь на несколько дюймов выше меня.

Так вот — это был не тот Линкольн, о котором я много читал. Находясь здесь, я понял, что до этого не представлял, какой он на самом деле.

Владимир сказал о нем верно и сильно. Он сказал, что Линкольн был здесь, но не в качестве политического гиганта, каким мы его знаем. Он был здесь просто как человек. Он стоял здесь за шесть лет до того, как стал президентом, и говорил, что порабощение людей — бесчеловечно. Это не может больше продолжаться.

Мы закончили снимать, и ребята стали упаковывать оборудование. Я стоял рядом с мраморной плитой, на которой была выгравирована речь Линкольна, и слезы стекали по моему лицу.

Глава 6

Колорадо Спрингс

У нас ушло двенадцать часов на то, чтобы доехать из Чикаго через Сент-Льюис до Майами, штат Оклахома. В три ночи мы легли, а встали уже в семь. Потягивая кофе, я заметил на заправочной станции через дорогу от нас группу людей в ярких комбинезонах. Рядом с двумя пикапами с одинаковыми надписями «Кровельные работы» стояли пятеро рабочих и, судя по важному виду, их босс. Несмотря на такую рань я решился подойти к ним. Представившись, рассказал о нашем проекте и задал им обычные вопросы Владимира:

— Как вы считаете, Америка идет в правильном направлении? Жива ли еще американская мечта?

Мои вопросы, видимо, несколько озадачили кровельщиков, они ответили не сразу. Наконец один произнес, что времена нынче стали тяжелее, чем прежде. Я спросил: «А что для вас значит быть американцем?» Последовала очередная пауза. Затем раздался ответ: «Быть американцем лучше, чем мексиканцем!» — и все засмеялись. Думаю, рабочий не хотел никого оскорбить, но звучало это вызывающе.

Их начальник был озабочен будущим Америки и ее экономики, обеспокоен тем, что из-за наплыва иммигрантов его люди могут потерять работу. Самый разговорчивый из них прошелся по политикам: «Богатые становятся еще богаче, а политики служат им верой и правдой». Рабочий грубовато заметил, что «дерьмо скатывается с горы», а он с товарищами оказался как раз у подножия этой горы. Его жена беременна, а у них нет медицинской страховки. Роды будут стоить пятнадцать тысяч долларов. И единственная возможность для него получить деньги — заложить землю родителей.

Босс развел руками: «Я бы сделал медицинскую страховку своим рабочим, но это чересчур дорого».

Я поинтересовался, как, по их мнению, решить проблемы медицинского страхования. Цены на медобслуживание растут, а в стране почти пятьдесят миллионов незастрахованных американцев. Не стоит ли создать программу государственного страхования, как в Канаде и Европе? Нужно ли регулировать цены на медикаменты?

Никто из рабочих не задумывался над этими вопросами. Тот, у которого жена была беременна, проворчал, что его мнение все равно ничего не изменит. Он никогда в жизни даже не ходил на выборы.

Я спросил его: «А как же идея отцов-основателей США о том, что народ должен контролировать свое правительство?»

«Все это ерунда. Мой голос ничего не меняет».

* * *

Мы отправились в Академию дорожной полиции Оклахомы, где после интервью с Тедом Тернером к нам должен был присоединиться Владимир. Оператору удалось снять, как на сорокаградусной жаре Владимир и Иван лихо гоняют на автомобилях с офицерами полиции. Дело в том, что их пригласили поучаствовать в тренировочной погоне за условными преступниками.

Из Майами мы двинулись на запад, в сторону Нью-Мексико. Заночевали в Санта-Розе. Туда мы прибыли далеко за полночь, уставшие как собаки. Обогнавший нас на мини-вэне оператор снял, как наша группа вселяется в отель. Зарегистрировавшись, мы отдали паспорта и молча ждали ключи от комнат. Меня поразило то, что девушка-клерк сидела за пуленепробиваемым стеклом. Я наблюдал подобные предосторожности в больших городах с высоким уровнем преступности, но никак не ожидал увидеть это в маленьком городке. Оформление затянулось… Владимир и я первыми получили ключи от наших комнат и вышли на улицу выгрузить вещи. Неожиданно донесся глухой стук. Я оглянулся и увидел, что Иван, пытаясь выйти наружу, видимо, не заметил стеклянную дверь и стукнулся об нее. И теперь, как в пантомиме, толкал ее, пытаясь открыть. Только через несколько минут до меня дошло — Ургант решил просто пошутить. Потом мы долго смеялись.

Поднявшись ранним утром, я обнаружил, что в душе нет горячей воды. Впрочем, как и шампуня. Его, конечно, можно было купить — маленький пакетик за два доллара… Но обо всех этих неприятностях я тут же забыл, когда увидел через дорогу от отеля — о, чудо, настоящее, не сетевое кафе.

Мы путешествовали несколько дней, и на каждой остановке нас встречали одни и те же франшизные забегаловки, где подавали одну и ту же пищу. И хотя мы были еще в начале пути, это однообразие стало надоедать. Я медленно подошел к кафе, потрепанная вывеска на котором гласила, что оно работает с 1954 года. И это вселяло надежду, что все будет как в старые добрые времена…

Свежесваренный кофе в керамических чашках! Настоящие официантки, которые, шутя и улыбаясь, подходят к вашему столу принять заказ! Настоящая ветчина, яичница, тосты! Звуки и запахи настоящей кухни! Я с удовольствием усаживаюсь на просиженную, покрытую кожзаменителем скамейку и читаю утреннюю газету…

Открываю дверь и… о, да! Все было так, как я себе и представлял. Заигрывая с симпатичной официанткой, я заказал завтрак, съел яичницу с ветчиной и выпил пару чашек ароматного дымящегося кофе.

В отеле члены нашей команды посмотрели на меня недоверчиво, когда я рассказал им о своем великом открытии. «От вас требуется только довериться мне и перейти дорогу. Я вам покажу настоящую Америку, и вы ее полюбите!» — с шутливым пафосом воскликнул я. И мы отправились в это кафе под названием «Серебряный доллар». Русским тут тоже понравилось. На завтрак Владимир и Иван ограничились омлетом с ветчиной и сыром, фирменным салатом, тостами с двойным маслом, выпечкой, кофе, апельсиновым соком. Остальные в дополнение к этому заказали себе еще стейки и свиные ребрышки.

Официанткам такие посетители тоже понравились. На их вопрос: «Откуда эти ребята?» — я громко выкрикнул: «Русские идут!» — и все рассмеялись.

Теперь русские парни питались, как американцы в те времена, когда я был еще мальчишкой. Как американские лесорубы. На обед: стейки, самые большие в меню. Картошка, ее прелесть не только в том, что она приготовлена по-домашнему вкусно, но и в размере порции. Да и салат особенно хорош, когда его много. И такую трапезу, конечно, грех обильно не запить.

В подтверждение того, что в Америке все еще существуют добротные, передающиеся от родителей к детям частные рестораны, а не одни франшизы, Валерий снял на камеру наши застолья.

Еще кое-что поменялось в моей стране со времен моей юности. Автомобили… Подростком я сам мог отремонтировать и обслужить машину. Хотя я далеко не гениальный механик, но, с гордостью скажу, смог починить два двигателя на первых купленных мной подержанных авто. Всегда сам менял масло, фильтры, тормозные колодки, гидравлические цилиндры, подшипники-ступицы, карбюраторы.

Откройте сегодня капот вашей машины — там нет карбюратора!

В старые добрые времена водители следили за пробегом своих машин. И я, по шоферской привычке, проверял уровень масла в машинах нашей команды. Оказалось, русских друзей мое рвение очень забавляло. «Это же новые машины! — с улыбкой говорили они. — Так о чем же беспокоиться?» Почти всегда они были правы.

Но однажды где-то в Оклахоме на приборной панели нашего черного «Эксплорера» зажглась раздражающая красная лампочка. Она предупреждала: «Внимание! Необходимо поменять масло! Если этого не сделать, есть угроза повреждения двигателя!!!». Концерн «Форд» (впрочем, как и другие автогиганты), по настоянию своих адвокатов, оборудовал все выпускаемые им автомобили компьютеризированными предупреждающими сигналами. Считается, что, если людей предупредят о какой-то грозящей им опасности, они адекватно отреагируют на это, приняв соответствующие меры. Понятно, речь идет о людях со здравым разумом. Если же люди настолько глупы, что игнорируют предостережения, и наймут адвоката, чтобы обвинить «Форд» в случившемся повреждении, то компания сможет через собственных адвокатов заявить: «Мы же предупреждали вас! Только идиот мог игнорировать наше предупреждение!»

И «Форд», вне сомнения, выиграет дело.

В результате водители современных американских машин получают массу компьютерных предупреждений:

«Внимание! Пристегните ремни!»

«Внимание! Дверь не закрыта!»

«Осторожно! Низкое давление воздуха в шине!»

«Внимание! Вам нужно заправиться!»

«Осторожно! Уже стемнело, включите свет!»

И даже:

«Осторожно! Двери вашей машины очень тяжелы! Если вы защемите палец дверью, то можете его повредить!!!»

Поэтому когда на нашем «Эксплорере» загорелась тревожная красная лампочка, показывающая уровень масла, я со всей серьезностью воспринял этот сигнал. И как только мы добрались до Санта-Розы в штате Нью-Мексико, предложил поменять масло. Ответ Валерия показал мне ту пропасть, которая разделяет русский и американский менталитет.

Американцы уверены: для того, чтобы машина работала долго, ее надо холить и лелеять.