«Одноэтажная Америка» Познер Владимир

Глава 7

Геллап

Из Академии ВВС мы отправились в Геллап, штат Нью-Мексико. Часть нашего маршрута проходила по знаменитой магистрали № 66. В двадцатых годах, на заре автомобильной эры, Конгресс разрешил строительство шоссе от Чикаго до Лос-Анджелеса. На это ушло двенадцать лет. Когда дорога была готова, она, без преувеличения, изменила нацию. Сейчас мы настолько привыкли к автомагистралям, что даже не замечаем, насколько глубокие изменения они внесли в нашу жизнь. Что касается трассы № 66, то она воистину впервые объединила нацию. С новой транспортной артерией пришла торговля, начался неудержимый рост экономики практически неосвоенного региона Америки. Мы молоды, а как у всех молодых наций, наша память коротка… Мои размышления прервал Иван Ургант, принявшийся напевать давно забытую мной песенку: «…Get your kicks on route 66».

Почти повсеместно в Америке можно ощутить дыхание перемен. Появляются новые предприятия и автострады, кафе и стадионы. Но, подъезжая с запада к границе Колорадо с Нью-Мексико, ты видишь совершенно другие перемены. Плодородные сельскохозяйственные угодья сменяются скалистыми горами, зарослями можжевельника и соснами на красной каменистой почве. Нигде нет следов человека. Но неожиданно ты чувствуешь, что едешь по местам, где люди жили много-много лет. И действительно, то там, то тут вдруг замечаешь маленькие островки ушедшего: давно заброшенные глинобитные дома. Так же как и в старых русских деревянных срубах, в них ощущаются века. Горы становятся выше, деревья гуще. И вместе с этим приходит мысль: что-то никогда не меняется. Сама земля устанавливает правила и обозначает границы, в пределах которых мы должны жить.

Проехав через континентальный разлом, мы оказались на колючем выступе каменистой породы около дороги, и там, впереди, как заноза из земли, появился Геллап. Я не был в этом городе сорок один год, и все, что я помню о прошлом визите, это то, что наша семья заказала шоколадные молочные коктейли в кафетерии. Коктейль был настолько густой, что соломинки стояли в стаканах.

* * *

В семь утра я вышел из гостиницы «Комфорт Инн» под неяркие утренние лучи. Солнце стояло низко, и было еще прохладно, но уже сейчас можно было понять — днем будет жарко. Наш мотель находился на западном съезде с автомагистрали, посреди леса вездесущих франшизных предприятий: заправок «Коноко» и «Шеврон»; мотелей «Мотель 6», «Трейвелодж», «Дейс Инн», «Микротель»… И так теперь по всей Америке! На этих съездах вы никогда не сможете определить, где находитесь — в Техасе, Иллинойсе, Калифорнии, Огайо, — они везде одинаковые. Если вы войдете в одно из этих заведений, там тоже будет все одинаковое. Еда, номера, запах пластика.

Въехав в Геллап по старому шоссе № 66, я быстро понял, что почти весь город построен параллельно железной дороге. Он протянулся более чем на семь миль. Неожиданная длина для городка из двадцати тысяч жителей! Я ехал мимо мотелей, ресторана, который украшало изображение ковбоя, облизывающего себе губы (родом явно из шестидесятых!), мимо большого плаката «Мы вместе!» с развевающимся американским флагом и парка аттракционов. Далее промелькнули «Магазин индейского искусства и ремесел Билгорта Ортеги», пустыри, стоянка кемперов, книжный магазин, салон «Горячие развлечения для взрослых»… Потом пошли поблекшие кирпичные строения центра Геллапа, видимо видавшего и лучшие времена, магазин индейских ювелиров, Макдоналдс, ресторан «Ель-Чурито», еще какие-то мотели, закусочная «Драйв Инн», стилизованная под ретро, с изображением Грозовой птицы[1] на огромных балках, магазины с закрытыми ставнями, площадка продаж подержанных автомашин…

Железнодорожные пути делили Геллап пополам. В отличие от большинства городов Америки здесь через центр города проходит очень много поездов. Они идут день и ночь в обоих направлениях. Думаю, грохот грузовых поездов и вынужденная из-за них остановка движения здорово затрудняют торговлю в старом квартале. По всей стране торговые точки в центре городов жестко конкурируют с торговыми центрами и оптовыми базами, такими, как «Вел-Март» и «Таджет», обосновавшимися на окраинах и переманивающими клиентуру. И в Геллапе, похоже, центр безнадежно проиграл окраине.

Нас привлек южный квартал города. Он был очень зеленым, с густыми деревьями, раскинувшимися вдоль дороги, и чудом сохранившимися маленькими частными магазинчиками. Чуть дальше, за автотрассой, начинались холмы, на которых уютно расположились простенькие, но ухоженные дома.

Интернациональная семья, живущая в одном из них, согласилась дать нам интервью. Их, судя по виду, недавно отремонтированный дом был расположен на холме с видом на пустынные горы, высящиеся на севере. Иван, Владимир и я сидели за кухонным столом, в то время как муж с женой стояли, облокотившись на стойку бара. Она была американкой испанского происхождения, в третьем поколении. Он же был коренным навахо. У них было двое детей-подростков: мальчик и девочка.

Муж мечтал о возрождении культуры и самосознания индейцев навахо. Несмотря на то что долгое время жил вдали от земли предков, он считал себя настоящим членом племени. А вот его жена твердо придерживалась убеждения, что независимо от национальности все граждане страны должны в первую очередь считать себя американцами. Она посетовала, что их семья невольно оказалась в стороне от общественной жизни. «Мы бы хотели участвовать в решении важных проблем страны. Но как это сделать в провинции? Мы здесь отрезаны от достоверной информации, — сказала она. — Иностранные студенты, приезжающие из Европы по обмену, знают намного больше о проблемах Соединенных Штатов, чем сами граждане США».

Оба подростка были далеки от того, что волнует их родителей. Спорт и учеба в школе — вот все, что их занимало.

Вечером мы поехали снимать собрание горожан, посвященное актуальной теме «Пьянство за рулем». Оно проводилось в маленьком амфитеатре недалеко от железнодорожных путей, на небольшой замусоренной площадке, окруженной рядами деревянных скамей.

При въезде на парковку бесплатно раздавали пиццу. Пока наша команда разгружалась, я подыскивал, у кого из примерно тридцати присутствующих поборников трезвости можно было взять интервью. Некоторых привлекала сама возможность быть показанным по телевидению. А представитель мэрии и директор программы окружного шерифа «Ни-ни за рулем» очень хотели дать интервью. Как обычно, во время нашего тура люди охотно шли на контакт, собирались вокруг камер, заворожено смотрели на Владимира, с радостью соглашаясь стать его собеседниками. Но когда я все-таки нашел окружного прокурора, он поначалу не был расположен к интервью. Это был крупный симпатичный мужчина, ростом под 190. Его иссиня-черные волосы были зачесаны назад, глаза спрятаны за солнечными очками. Он был одет в белую рубашку, выпущенную поверх черных брюк, и ковбойские сапоги. Я подумал, что он индеец, но оказалось, метис. Он рассказал, что его мать была чистокровная навахо, а отец наполовину ирландец, наполовину шотландец. В США должность окружного прокурора выборная, на нем лежит ответственность за наказание преступников. Окружной прокурор индеец или метис — большая редкость. Я объяснил ему цель нашего проекта и что скорей всего наш фильм покажут как в США, так и в России. И в конце концов прокурор согласился говорить на камеру. Когда Владимир спросил его, что для него значит быть американцем, он сказал: «Я горд, что я американец. Но особенно я горжусь моими предками, которые боролись с федеральным правительством. Теперь у нас есть наша земля. Но у нас ее бы не было, если бы мы не боролись за наши права». После интервью я подошел к прокурору поблагодарить его. Он был более дружелюбен, чем вначале. Глянув на мою визитку, он сказал: «Вы знаете, Кан — это индейская фамилия. У нас полно Канов среди навахо».

* * *

Чтобы доехать из Нью-Йорка в Геллап, наша команда использовала систему GPS-навигации, и та почти все время работала превосходно. Однако если предположить, что приборы могут чувствовать, то GPS, должно быть, испытывала неприязнь к городам. В Чикаго система работала с точностью приблизительно до четырехсот метров, а так как длина кварталов часто не превышала ста метров, это создавало проблемы. Несколько раз нам приходилось ездить по кругу, пока GPS рассуждала, какой дорогой нам поехать. Словно насмехаясь над нами, навигационная система объявляла о необходимости съезда с магистрали, например, тогда, когда наша первая машина находилась в крайнем левом ряду, примерно метров за пятнадцать от съезда. В больших городах эти издевательские подсказки GPS вынуждали нас прибегать к экстренному торможению, неожиданным рискованным перестроениям в транспортном потоке. Понятно, какие крики и брань раздавались из нашей второй машины, следовавшей за первой. Я не набожный человек, но под конец турне вынужден был заключить, что только божественное вмешательство сохранило жизни нашей команде.

Продюсер Алена Сопина еще из Москвы заранее договорилась о местах съемки. Одно из них — торговый центр в Геллапе. И вот в обед мы отправились туда на съемки. Мы не знали, где находится центр. Вместо того чтобы еще в мотеле спросить, как туда проехать, водитель нашей первой машины понадеялся на GPS. В конце концов, если как нить Ариадны она провела нас через две трети страны, наверняка она сможет найти и этот центр! Наш караван из трех машин выехал к пересечению с автомагистралью. Был выбор — ехать на восток или запад. Так как мы были в западном конце города, а деловой квартал был на востоке, логика подсказывала, где мы сможем найти торговый центр. Но GPS все еще раздумывала. Первая машина остановилась прямо посреди дороги, напротив виадука, ведущего на запад. К нашему облегчению, спустя двадцать секунд машина развернулась и направилась к выезду на восток, но вскоре опять остановилась. Еще один разворот к выезду на запад, еще одна остановка, еще разворот, и в этот раз мы выехали на магистраль, направляясь на восток.

С автомагистрали было три съезда на Геллап, и, когда мы проехали средний, стало понятно, что мы используем следующий съезд к восточной части города. Но мы его не использовали. GPS повела нас в пустыню. Это было по меньшей мере странно, так как торговые центры по логике все-таки должны находиться в деловых районах городов. Не верилось, что торговый центр Геллапа построен посреди пустыни. Более того, проезжая по этой же дороге два дня назад сюда из Колорадо, никто из нас не видел ничего похожего на торговый центр на огромном пустынном пространстве, слегка скрашенном редкими камнями и колючками. Далеко впереди лишь поблескивала на солнце металлическая крыша какого-то одинокого сарая.

Владимир взял рацию, которой мы пользовались для внутренней связи, и тактично спросил водителя первой машины, уверен ли он, что мы правильно едем. «Да, — ответили нам, — мы следуем указаниям GPS». «И сколько еще ехать?» — спросил Владимир.

Последовало молчание, затем раздался странный ответ: «Пятнадцать и четыре километра».

Можно было допустить, что центр находится где-то там, например в индейской резервации, но мы просто его не видим.

Мы проехали еще минут пятнадцать.

Я взял рацию: «Сколько еще до центра?»

Пауза. «Тридцать пять и девять километра».

Владимир выпучил глаза и потянулся за рацией. Прежде чем мы что-либо успели сказать, первая машина развернулась и поехала в сторону Геллапа.

Наконец, не выдержав, мы позвонили в торговую палату, и нам указали путь до торгового центра. Оказалось, что от нашего мотеля до него было меньше двух километров!

Думаю что, возможно, GPS просто хотелось прокатиться в пустыню.

Я должен признать, что не люблю торговые центры, они представляют собой крайнее выражение потребительского безумия. В них я начинаю страдать клаустрофобией. Воздух здесь спертый и искусственный, свет странный, неживой. И некуда бежать: везде кипит торговля. Сотни бродящих туда-сюда людей сливаются в одну потребительскую толпу. Я думаю, такой будет жизнь на Марсе, когда его колонизируют торговые корпорации.

Когда Ильф и Петров были в Америке в 1935 году, торговых центров еще не было и в помине. Не было их и в пятидесятые, и, наверное, в шестидесятые. В те годы, когда мы отправлялись с родителями за покупками, то шли от магазина к магазину. Тогда я об этом не думал. И эти переходы из магазина в магазин, столь неудобные и бесполезные с современной точки зрения, почему-то запомнились мне как неотъемлемая частичка тех старых добрых времен.

Приятная молодая женщина, представлявшая корпорацию, владевшую торговым центром, проводила наших операторов внутрь. Она сообщила, что у нас есть два часа на съемку и что мы не должны мешать покупателям. Она отвела нас на середину зала и очертила точные границы того, что нам дозволено снимать.

Преодолевая свою антипатию к торговым центрам, я стал осматриваться. И ничего не понимал: большинство посетителей этого потребительского рая были коренными американцами. Это повергло меня в настоящий шок.

В пятидесятые, когда я был мальчиком, нас щедро потчевали вестернами, ковбойско-индейскими фильмами и телешоу. Такие истинно американские герои, как Джон Уэйн, Генри Фонда, Гарри Купер, на экране воевали с дикарями-индейцами. Индейцы были плохими. Хотя, впрочем, иногда проскакивала парочка хороших. В кино дикари почти всегда погибали. Мальчишками мы играли в ковбоев и индейцев, охотясь друг на друга из водяных игрушечных пистолетов. Никто не хотел играть дикаря.

Мои родители были социалистами, отстаивающими идеи равенства людей и социальной справедливости. Меня учили, что с коренными американцами обошлись несправедливо и жестоко. Поселенцы и армия обращались с ними как с дикими животными, сгоняли их с исконных земель и даже истребляли физически. Такой взгляд на американскую историю широко распространился позже, в семидесятые, тогда же пропали и фильмы с ковбоями и индейцами. Росла озабоченность состоянием экологии, и коренных американцев начали изображать не как дикарей с томагавками, а как мудрых, достойных людей, живших в согласии с природой, представителей самобытной культуры. В восьмидесятые многие американцы уверовали в то, что индейское отношение к природе поможет решить некоторые проблемы, стоящие перед современным технократическим обществом.

За шестьдесят с лишним лет моей жизни я не раз встречался с индейцами. В пятидесятых, на школьных каникулах, мы туристами посетили резервации навахо и зуни в Нью-Мексико. И немного погостили у народа таос. Я не знал ничего о культуре коренных американцев. В двадцать лет я прочел об Иши, последнем индейце из племени яна. Это племя тысячелетиями жило в предгорьях Сьерры в Северной Калифорнии. Охотники и собиратели, они так и не научились разводить лошадей. Этот народ был уничтожен белыми поселенцами и шахтерами. В 1911 году Иши поймали, когда он в поисках еды рылся на свалке маленького города Ред-Блав. Для оценки состояния здоровья индейца был специально приглашен из Сан-Франциско доктор Сакстон Поуп. Этого англосакса, увлеченного американской историей, сразу заинтересовал абориген, и в последующем они даже подружились. Иши отвел Поупа на землю предков, показал, как делать лук и стрелы из подручных материалов, изготовлять каменные орудия, как разводить огонь, строить укрытие, как охотиться на диких животных. Поуп пришел к выводу, что индейцы вовсе не отсталый народ, как их хотят представить. Они наделены особенным умом, рассудительностью и чувством юмора, честны и отзывчивы. Как человека другой культуры, Иши исследовали и в Калифорнийском университете, он ездил по стране, знакомясь с индустриальной Америкой. Незадолго до своей смерти от туберкулеза индеец дал Поупу свое определение белых людей: «Они как очень умные дети».

Для меня Иши — это доказательство того, что, несмотря на колоссальное различие культур, мы с индейцами абсолютно такие же люди. Охотник, использующий каменные орудия, был развитым, полноценным человеком.

За двадцать лет пребывания в Монтане я познакомился с некоторыми индейцами, брал у них интервью для своей программы на радио и хорошо изучил состояние дел в нескольких резервациях в этом штате.

Многими индейскими кланами предпринимались усилия к возрождению национальной культуры, включая введение преподавания родного языка, изучение древних обычаев и сакральных ритуалов, традиционной народной медицины.

Причина неудачи этих попыток в том, что они предпринимались после более чем века культурного развала и апатии. Уровень нищеты и безработицы в индейских резервациях — около сорока-пятидесяти процентов. Также высок уровень алкоголизма и наркомании. Академическая успеваемость индейских детей в резервациях далеко отстает от средней по стране. Возникает логичный вопрос: может ли традиционная община, основанная на охоте и сельском хозяйстве каменного века, интегрироваться в современную потребительскую экономику?

Когда Ильф и Петров были в Геллапе в 1935 году, индейцы отказались разговаривать с ними. И это понятно: русские не знали ни их истории, ни их культуры. И ни они, ни их американские коллеги не могли сделать правильных выводов. Вот они и решили, что коренные американцы никогда не ассимилируются в американское общество.

Но если бы они побывали в торговом центре Геллапа — то решили бы по-другому. Я не был готов увидеть тысячи индейцев, входящих в торговый центр в этот душный субботний полдень. Как я был наивен! Я-то надеялся, что древняя культура индейцев еще жива, что она еще достаточно сильна, чтобы противостоять этому всепобеждающему потребительскому искушению, овладевшему сегодняшней Америкой. Растерянный, я стоял посреди торгового зала и смотрел на сотни проходивших мимо меня людей с иссиня-черными, вороновыми волосами и кожей цвета охры. Я чувствовал себя ужасно.

Индейцы — люди в основном закрытые, чурающиеся публичности, и среди них было тяжело найти желающих говорить на камеру. И все-таки мне повезло: две женщины согласились. Я спросил их, что они думают, будучи навахо, о современном обществе потребления. Первая выразила озабоченность тем, что доступный фаст-фуд и излишества, которые принесла цивилизация, могут негативно отразиться на их здоровье. Другая женщина, видимо не совсем поняв мой вопрос, стала говорить, что ее детям нужна работа и она хочет, чтобы они обязательно выучили английский. «Английский — язык торговли. Они всегда могут выучить родной язык навахо позже. Он никуда не денется». Когда она говорила, ее трехлетний сын, держа ее за руку, с изумлением смотрел на высоких белых дядей, зачем-то приставших к его матери.

Мы сделали перерыв на ланч в кафетерии фаст-фуда. Здесь за пластиковыми столами поглощали бургеры и картошку люди в основном не худенькой комплекции. Рядом с кафетерием я заметил игровые автоматы. Хозяева торгового центра верно просчитали, что дети, в ожидании своих обедающих родителей, обязательно придут к «одноруким бандитам» и потратят деньги. Маленькие индейцы столпились около больших экранов. Наибольшим спросом пользовались автогонки, «Mortal Combat» и какая-то другая игра, где людей расстреливают из снайперского ружья. Подальше, справа, индейский мальчик, примерно трех лет, сидел на механическом пони, качающемся вперед-назад, и смотрел на движущееся на мониторе изображение. Он, наверное, чувствовал себя наездником, скачущим по прерии. Рядом с механическим пони стояли еще двое детей, ожидая своей очереди. Предки этого мальчика впервые встретились с лошадью четыреста лет назад, когда испанские конкистадоры привезли благородных животных в Америку. Лошади стали неотъемлемой частью жизни индейцев, и это коренным образом изменило их культуру. Они превратились в лучших наездников-воинов, ловких и бесстрашных охотников на бизонов. Лошадь была им не слугой, а лучшим другом. Таких трогательных отношений, пожалуй, не знала человеческая история.

Я смотрел на мальчика-навахо на механической лошадке… Знал ли он что-нибудь о том, какую роль играли лошади в прошлом его народа? Промчится ли он когда-нибудь верхом на скакуне, ощущая голыми пятками его мощь, сливаясь с ним в единое целое?

Смотреть на механического пони было неприятно, и я отвернулся.

* * *

Владимир и Иван сидели в просторном холле исторического отеля «Эль Ранчо», интервьюируя профессора Линка. Тот преподавал историю навахо в местном колледже. Отель был построен в виде сруба, в сороковых годах здесь охотно гостили голливудские звезды. Позже я попросил профессора рассказать мне об истории Геллапа. Мы присели с ним на пеньки рядом с железнодорожным полотном. В этом месте теснящие город с севера и юга каменные утесы почти сходились, оставляя между собой промежуток всего в триста метров. Линк рассказал мне, что через этот естественный туннель проходит одна из четырех важнейших федеральных дорог, соединяющих восток с западом страны, два железнодорожных пути, по которым ежедневно следует сто девятнадцать поездов, а также нефтепровод и газопровод, по которым, как авторитетно утверждал профессор, проходит двадцать пять процентов американской нефти и газа.

Линк ткнул пальцем в землю под ногами: «Это ground zero (мишень). Во время «холодной войны» это место было важнейшей стратегической целью советских ядерных ракет».

Нанесение удара по Геллапу, возможно, и имело стратегический смысл, если слово «смысл» вообще можно употребить ко времени «холодной войны». И, сидя здесь, на пеньке, я вдруг подумал, а что, если и через семнадцать лет после развала Советского Союза русские компьютеры по-прежнему следят за этой ground zero и с нажатием кнопки ее координаты будут переданы ракетам, стоящим на консервации в бетонных шахтах. А сотни двойников этих русских ракет в США, в том числе находящиеся в моем штате Монтана, также просто ждут сигнала компьютера…

Когда Иван и Владимир интервьюировали профессора Линка в отеле, работающая здесь женщина навахо, спросила меня, кого мы снимаем. Когда я рассказал ей, она удивилась: «А почему не навахо преподает историю навахо? Если вы хотите узнать о навахо, вы должны расспросить вождя племени навахо».

«Я бы с удовольствием, — согласился я, — но я не знаю, как его найти, а мы здесь пробудем всего еще один день».

Она кивнула в сторону ресторанного зала: «Сейчас наш вождь завтракает там».

Мы подошли к двери, и она указала на человека с пепельными волосами, сидящего за столом в окружении большой компании. Хотя вождь сидел, видно было, что он высок ростом.

Я подождал, пока тот поест и выйдет в холл. «Извините за беспокойство, я хотел бы задать вам несколько вопросов», — сказал я и представился. Вождь посмотрел на меня немного скептично. Он был строен, но не худ. У него было приятное смуглое лицо: высокий лоб, широко расставленные темные глаза, в которых светился ум, нос с горбинкой, красивый рот, четко очерченные скулы.

Я рассказал ему о нашем проекте. Когда я говорил о том, что мы повторяем путь двух русских писателей, описавших Геллап как всеамериканский город, он неожиданно улыбнулся. Это была по-настоящему открытая, искренняя улыбка. Когда-то я был политиком и со всей уверенностью могу сказать, что люди с такой улыбкой побеждают на выборах. Побеждают не потому, что избиратели купились на их внешнее обаяние, а потому, что такие улыбки раскрывают душу человека до дна.

Вождь согласился дать интервью, и мы назначили встречу на восемь тридцать утра следующего дня. Он жил в городе Виндоу-Рок, в семидесяти километрах к северо-западу. Я пообещал позвонить ему в восемь утра и подтвердить, что выезжаю. Он дал мне свою визитку: «Доктор Джо Ширли. Вождь навахо».

Я спросил, как найти его дом, он ответил: «Очень просто. Вы въезжаете в город, сразу поворачиваете направо и упираетесь в мой дом. Он с красной крышей».

На следующее утро, ровно в восемь, я позвонил по номеру, указанному на визитке. Но никто не ответил. На карточке был еще указан телефон офиса навахо, и, несмотря на выходной день, я решил позвонить по нему. Трубку взяла женщина-секретарь, и я объяснил ей ситуацию. Она сказала, что тут же сообщит доктору Ширли, что мы выезжаем.

На американском западе сельские жители очень своеобразно объясняют, как куда-то доехать. Понятно, они живут на этой территории долгое время и знают ее как свои пять пальцев. Но почему-то ожидают, что и ты ориентируешься на местности не хуже, чем они. К примеру, если вы позвоните хозяину ранчо и спросите, как до него доехать, он ответит примерно следующее: «Держи путь из города на запад, проедешь несколько миль, пересечешь речку, увидишь чуть дальше металлические ворота, за ними дорога повернет налево — она-то как раз ведет к нам, ты не заблудишься».

В итоге ты пересекаешь несколько речек, металлические ворота встречаются тебе через каждые четыреста метров, множество грунтовых дорог ведут налево, и абсолютно неясно, какая из них ведет на ранчо, а какая нет. В общем, шансов не заблудиться практически нет.

И то же случилось, когда мы прибыли в Виндоу-Рок. Следуя указаниям, мы повернули налево, изрядно проехали, но никакого дома с красной крышей так и не обнаружили… Не знаю, сколько бы мы еще убили времени на поиски, если б, к нашему счастью, женщина все еще не находилась в офисе. По телефону она дала нам точные указания, следуя которым мы наконец добрались до одноэтажного, в стиле ранчо, дома доктора Ширли. Единственное, что верно указал вчера вождь, дом был действительно с красной крышей. Мы припарковались рядом с новеньким пикапом «Шевроле», а когда начали разгружаться, подъехал еще один пикап. Оказалось, это была миссис Ширли. Она удивилась, когда я рассказал ей, что мы приехали ради интервью с ее мужем, и попросила нас подождать. Лишь пятнадцатью минутами позже в дверях появился вождь. Он одарил нас своей всепобеждающей улыбкой и сказал: «Я не был уверен, что вы приедете, так как не дождался условленного звонка».

Я был смущен и попытался объяснить, что я дозвонился до его офиса и секретарь уверяла, что сообщит ему о нашем визите. Он опять улыбнулся и проводил нас в уютно обставленную большую гостиную. На стене висели отполированные рога техасского длиннорогого быка с накинутыми на них двумя стетсоновскими шляпами и какие-то ремесленные поделки навахо. В углу стояло отделанное серебром седло. Вождь Джо указал мне на скамью, а сам сел на кресло с накинутым на него индейским одеялом. На Ширли была выглаженная рубашка в широкую горизонтальную полоску и франтоватый бирюзовый с серебром шейный платок. Пальцы вождя украшали бирюзовые кольца.

Пока устанавливали камеры, я решил поинтересоваться у него, что за красивую долину мы видели по дороге сюда, проезжая через резервацию. Его глаза блеснули: «Я не люблю слово «резервация», это позорный, исчезающий термин, используемый людьми, которые считают коренных американцев дикими тварями, двуногими животными. Резервация — это аналог заповедников в дикой природе». Все это он произнес без раздражения, ровным голосом. Но в этом голосе была твердость и бескомпромиссность. Он как будто поучал непослушного ребенка.

Я пояснил ему, что в моем штате Монтана коренные американцы называют свои земли резервациями, и добавил, что они предпочитают называть себя индейцами, нежели коренными американцами. «Какой термин предпочитаете вы?»

Доктор Ширли усмехнулся. «Мы не индейцы. И никогда ими не были, — сказал он, — мы — коренные американцы».

Мы говорили в камеру примерно с полчаса. Он сидел прямо и величественно на своем кресле, как на троне. Кивал головой, когда я задавал вопрос, и не торопился с ответом. Он родился и вырос в каньоне Де Шелли, где расположены знаменитые древние индейские жилища в скалах. Я был там еще ребенком и помню, как меня захватил вид огромных красных скал, в расщелинах которых на высоте находилось человеческое жилье. Народ Джо Ширли тысячелетиями обитал в этих краях.

Должность вождя — выборная, он на этом посту почти четыре года. Одна из главных целей вождя — независимость для трехсоттысячного народа навахо. Как оказалось, в термин «независимость» доктор Ширли вкладывал особый смысл. В девятнадцатом веке его племя сложило оружие в обмен на возможность вернуться на родную землю и получать от федерального правительства фонды на образование, медобслуживание и экономическое развитие. И что они получили в итоге? По его мнению, диктатуру попечительского совета, который взял на себя право одобрять или не одобрять инициативы руководства племени. Ширли же хотел, чтобы навахо не только имели положенную им финансовую поддержку, но также и возможность самим принимать решения, как использовать эти деньги.

Доктор Джо стал рассказывать мне о том, как в далекие времена «чужеземцы пришли через большую воду» и согнали его племя со своих земель. Эту грустную историю я не слышал раньше, здесь, в доме вождя навахо, она по-настоящему тронула меня.

Я описал Ширли увиденное мной в торговом центре Геллапа и спросил его мнение, не противоречит ли дух общества потребления устремлениям навахо. Он не видел никакого противоречия: люди делают покупки в торговых центрах просто из-за низких цен. Доктор был убежден, что навахо должны быть частью общего, в то же время сохраняя свою уникальность. Из разговора стало понятно, что самым важным для него является самосознание личности. Я поинтересовался у него:

— Что делается для сохранения культуры и языка навахо?

Он наклонился вперед, приблизив свое лицо. Его руки, до этого неподвижно лежавшие на подлокотниках, активно зажестикулировали.

— Очень важно, — сказал он, пристально глядя на меня, — учить родному языку наших молодых людей, приобщая их к культуре навахо. И в этом плане у нас последнее время что-то стало получаться. Но многое, увы, было утеряно. Старшее поколение хранило знания об уникальных ремеслах навахо, народной медицине, древних способах лечения травами. Они предлагали свои знания молодежи, но той это было уже неинтересно.

Вождя волновало то, что молодые навахо оставляют родную землю и в поисках работы отправляются в большие города. Многие из них женятся вне племени. Он осознавал, что эти тенденции подрывают жизнеспособность его народа. Его беспокоила почти пятидесятипроцентная безработица на их землях, усиливающееся давление крупного капитала, затрудняющее развитие торговли и бизнеса навахо.

Но все же вождь оптимистично смотрел на будущее своего племени. Он был уверен, что язык и культуру навахо удастся сохранить и что экономическое развитие племени может быть ускорено.

Когда мы благодарили доктора Ширли за уделенное нам время, на прощание он опять наградил нас своей всепобеждающей улыбкой.

* * *

Из Виндоу-Рок мы поехали на встречу с Владимиром и Иваном и остальной группой на юг, в селение индейцев зуни.

Предыдущим вечером в Геллапе на открытой концертной площадке нам довелось увидеть выступление семейного танцевального ансамбля зуни.

Многие индейские танцы считаются сакральными, и их позволено смотреть только членам племени. Однако пробивная Алена Сопина получила разрешение не только на просмотр, но и на съемку.

На сцену вышли двое мужчин и женщина. Танцоры были в традиционных кожаных индейских рубахах, украшенных мехом, узорами из бисера и тотемными рисунками. На ногах у них были плетеные мокасины. Танцоры стали плавно кружиться вокруг женщины, махая в такт своим движениям птичьими перьями. Танец имитировал брачные игры диких индюшек. В свое время я охотился на этих потрясающе красивых крупных птиц, весящих до двенадцати килограммов.

Следующий танец женщина-зуни исполняла с кувшином на голове. В такт барабанам она двигалась с пластикой и грацией дикой кошки, кружилась, опускалась на колени и вновь поднималась. И при этом ухитряясь без помощи рук удерживать на голове кувшин!

Хотя нам дали разрешение на съемку, было оговорено, что приближаться к танцорам нельзя. Поэтому я испугался, когда, завороженный танцем, оператор Миша Козлов выскочил с камерой на сцену. Приблизившись к танцовщице, он стал снимать ее. Я затаил дыхание, ожидая, что сейчас разразится скандал и представление закончится. Но танец продолжался. А потом случилось вообще невероятное. Стараясь передать визуальную красоту и динамику танца, оператор начал двигаться с камерой вместе с танцовщицей. Когда она ступала вперед или назад, он следовал рядом, кружился вместе с ней, двигаясь под музыку, как партнер по танцу. Он медленно скользил камерой вдоль гибкого тела индианки, то приближая камеру к ней, то удаляя.

Это было грубым нарушением договоренности, но никто не сказал нам ни слова…

Мало того, Фернандо, глава семейного танцевального ансамбля зуни, пригласил нас к себе домой. Он рассказал нам, что его сестра готовит хлеб по старинному рецепту зуни, и предложил снять это на камеру.

Селение зуни поразительно контрастировало с Виндоу-Рок, где дороги были вымощены, дома опрятны, процветала придорожная торговля. На главной улице селения зуни кружили пыльные вихри. Перед убогими домами не было и следа газонов. Противомоскитные сетки были сорваны, двери где-то висели на одной петле. Справа от меня, на углу, стояло административное каменное здание в стиле тридцатых годов. Дом был заброшен и заколочен. Я нашел единственную лавку, в которой можно было купить еду и бензин. Внутри не было посетителей. Я увидел стойку для фаст-фуда и прилавок со скромным ассортиментом продуктов.

Прошел несколько кварталов, застроенных обшарпанными одноэтажными домами. Во дворах валялись смятые пивные банки и другой мусор.

Такую же унизительную картину нищеты и безнадежности я видел в нескольких селениях в Мексике.

Фернандо встретил нас у дверей своего дома в той же темно-голубой накидке и белых бриджах, в которых он был вчера на концерте. Это был полноватый, высокого роста человек с необычной для индейцев бородой.

Съемочная группа добралась до дома Фернандо только в четыре пополудни, а в планах было снять сегодня до темноты еще Окаменевший лес, находившийся в двух часах езды. Как оказалось, сестра Фернандо только начала месить тесто. И Валерий, несший ответственность за соблюдение нашего графика, решил отказаться от съемки выпечки хлеба и поскорее трогаться в путь. Но мы с Владимиром и Артем дружно запротестовали, убеждая его, что это оскорбило бы гостеприимного Фернандо и его семью. Валерий согласился на компромисс. Он предложил снять только процесс замеса и ручной лепки хлеба и не дожидаться, пока его испекут. На том и порешили.

Сестра Фернандо и ее дочь мастерски раскатали тесто и за какие-то считаные минуты вылепили двадцать семь булок. Мы любовались их ловкими, быстрыми, отточенными движениями…

На прощание Фернандо подарил каждому члену съемочной группы по сувениру от зуни. Артему он протянул медвежий коготь на веревке, сказав, что, если повесить амулет на шею, тот защитит от всех напастей. Владимиру и Валерию достались две вырезанные из камня черепашки. Потом Фернандо повернулся ко мне и сказал: «Это для вас». В его протянутой руке находилась маленькая статуэтка какого-то животного. Я присмотрелся: это была резная рысь с бирюзовыми камешками вместо глаз. Красивая штучка.

Он сказал: «Вы же охотник, это принесет вам удачу».

«Да, я охотник, и она тоже, — сказал я, указывая на рысь. — Я всегда буду носить ее с собой на охоту». (И это вправду так.)

Фернандо улыбнулся, по его глазам я понял, что он был тронут.

После каждого дня съемок в машине перед камерой Владимир, Иван и я делились впечатлениями от увиденного. Иногда мнения двух русских и американца сильно расходились. Они видели одно и то же разными глазами. Но иногда наши позиции и совпадали. Видимо, это говорило о том, что нас объединяют общечеловеческие ценности.

После посещения селения зуни у нас разгорелась дискуссия. Мы все были расстроены увиденной нищетой, витающим там духом безнадежности. Но мы не сошлись во мнении о причинах этой беды. Владимир обвинял во всем агрессивных белых американцев, устроивших геноцид индейских племен, изгнавших коренных жителей с родной земли, следствием чего была их нынешняя финансовая и духовная нищета, которую мы увидели и прочувствовали. Я не мог не согласиться с ним, но утверждал, что все намного сложнее. Племя навахо не меньше пострадало. Но из увиденного ясно, что дела у них обстоят куда лучше, чем у зуни. То же можно сказать и о Монтане, где союз племен салиш — кутинай создал у себя эффективно функционирующее самоуправление и успешно развивает свою экономику. Почему одни могут, а другие погрязли в нищете и бескультурье? Я утверждал, что американский народ через налоговые отчисления платит племенам миллиарды долларов. Да, белая Америка обязана помогать индейцам, но и коренные американцы тоже должны чувствовать свою ответственность. Мы долго убеждали друг друга, но так и не пришли к консенсусу. Единственное, что нас объединяло: смешанное чувство стыда и жалости, которое мы испытали, видя людей, живущих в абсолютно нечеловеческих условиях.

Глава 8

Лас-Вегас

Мы выехали из резервации зуни и пересекли границу штата Аризона. Меня всегда угнетала здешняя суровая, пустынная земля, неуютные дома, торчащие то тут, то там, словно столбы. «Как могут здесь жить люди?» — задавал я себе вопрос. Именно в это заброшенное и негостеприимное место мы ехали, чтобы посетить Окаменевший лес, с каждой минутой удаляясь от гостеприимного ночлега, оставшегося на западе. Очень усталые, мы преодолевали километр за километром унылую равнину, покрытую скудной растительностью. Не произнося этого вслух, каждый задавался вопросом, а стоило ли сюда ехать.

Но Ильф и Петров побывали здесь, и это обязывало нас повторить их маршрут.

Въехав на пригорок, мы увидели темнеющий впереди предмет неправильной формы, лежащий на земле. Он был около двух метров в длину и метр в ширину. Что-то странное было в этой черной глыбе. Чувствовалась ее неподъемная тяжесть. Подъехав ближе, мы рассмотрели и увидели, что это обломок ствола гигантского дерева, превратившегося в камень.

Несколько минут спустя мы стояли на вершине утеса и рассматривали сотни окаменевших огромных деревьев, бывших когда-то частью тропического леса, который рос тут двести миллионов лет назад. Информационная табличка поясняла, что земля, на которой мы стоим, когда-то находилась около экватора, на тысячу миль южнее. Неужели наш континент и вправду передвигался?! Читая, ты понимаешь, что это факт, но поверить в это все равно не можешь. На миг ощущаешь, что ты сам — лишь маленькая песчинка на лике Земли. Мы с удивлением заметили, что невольно говорим друг с другом в каменном лесу шепотом, хотя здесь было некого тревожить. Мы спускались вниз по высохшему руслу реки среди обломков деревьев. Песчаная почва скользила под ногами. Стараясь не упасть, медленно и с опаской мы протягивали руки, чтобы потрогать каменных исполинов, прикоснуться к вечности.

Как-то я зашел в русскую церковь и стоял в сумраке при свечах. В золотых бликах двигались женщины, крестясь перед иконами. Пел священник. Я знал, что этой церкви несколько веков. Там тоже я почувствовал еще нечто, сконцентрированное в этом сжатом пространстве. Веру и надежду на что-то большее, бесконечное, берущее начало у истоков человеческого бытия.

Стоя в каменном лесу, ты чувствуешь нечто подобное. Но без людского присутствия. Вне религии и вне времени.

Мы находились в до- и постчеловеческом храме.

Ночь наша команда провела в Уильямсе, штат Аризона. Встали пораньше, чтобы отправиться в Гранд Каньон. По дороге из города мы увидели заправку тридцатых годов. Заправочный пост представлял собой градуированную стеклянную емкость, из которой бензин тек в бак, галлоны отмерялись по шкале. За всю мою жизнь я видел такой же только один раз, в 1969 году, на далеком овцеводческом ранчо в Монтане, где я подрабатывал ковбоем. На заправке были припаркованы старинные автомобили с блестящими толстыми шинами с белыми боковинами. Мы остановились, чтобы разузнать о станции поподробнее. Заправка оказалась частным музеем. Хозяин купил ее несколько лет назад, и они с женой бережно восстановили эту частичку американской истории. Я подумал, что заправка работала еще во времена Ильфа и Петрова и, вполне вероятно, они останавливались здесь, чтобы залить в баки бензин.

Владимир взял интервью у пожилого хозяина. Тот критиковал американцев за то, что те чересчур сконцентрированы на материальных благах, на себе, любимых, забывая о благе общества. Слушая его, я подумал: возможно, владение заправкой тридцатых годов было для него попыткой вернуть хотя бы частичку той, старой Америки, Америки общих трудностей, усилий и надежд.

Часом позже мы въехали в национальный парк Гранд Каньон.

Люди упорядочивают мир согласно собственному видению. Время и пространство — основа нашего мировосприятия. Для нас, людей, сто лет — это много. Так же как и Окаменевший лес, Гранд Каньон — это испытание для нашего мировосприятия. Более того, для нашей способности что-либо понимать. Гранд Каньон. Его величину невозможно описать. Я не могу представить себе ничего другого, что так полно передает красоту, величие и силу природы, дает представление о времени, скорее о вечности, в которой живет она. Стоя на краю бездны, ты не просто изумлен, ты теряешь дар речи.

Владимир, Иван и еще несколько человек из группы полетели в Каньон на вертолете. Когда они через час вернулись, я спросил их о впечатлениях. У них не было слов, они только улыбались и ошарашенно качали головой.

Мы надеялись взять интервью у рейнджеров и у посетителей Каньона. Но оказалось, для этого необходимо было связаться с администрацией местного национального парка и получить у нее разрешение.

Опыт подсказывает, что, как и любое человеческое изобретение, бюрократия имеет свои плюсы и минусы.

Бюрократический аппарат Америки развивался в благоприятных условиях: здоровое общество, широкодоступное образование, уважение к личности, справедливая оплата труда. Как результат — сегодня открытая коррупция практически не встречается среди американской бюрократии. К примеру, за десятилетия общения с федеральными, региональными и местными чиновниками я ни разу не столкнулся даже с намеком на взяточничество.

Но в Америке вы сталкиваетесь с другой проблемой. С мелочным педантизмом в исполнении правил и установок, за которым порой забывается благородная и возвышенная цель, которой призваны служить эти правила. С подобным проявлением бюрократизма мы и столкнулись в Гранд Каньоне.

За день до нашего прибытия я связался по телефону с менеджером парка по связям с общественностью и рассказал ей о нашем проекте, также попросил ее предоставить нам возможность взять интервью у рейнджеров Гранд Каньона, поговорить с ними о роли службы национальных парков и т. д.

«Боюсь, что вам это не удастся, — холодно отрезала она. — Все запросы делаются в письменной форме за четырнадцать дней».

«Я понимаю необходимость этой процедуры, — сказал я, — но надеюсь, что в нашем случае сделают исключение. Мы много раз безуспешно пытались связаться с вами из России и во время путешествия по Америке. Более того, думаю, вам было бы интересно, если благородная деятельность службы национальных парков найдет отражение в нашем фильме. Нам нужен рейнджер для интервью всего-то на двадцать минут. Вы бы не могли сделать для нас исключение?»

«Это просто невозможно, — категорично сказала она, — к сожалению, наша сотрудница, которая должна была заниматься вашим вопросом, не смогла ответить на вашу заявку, так как была на больничном. А сейчас слишком поздно, к тому же рейнджеры в это время года очень заняты».

Прибыв в Каньон, я направился в здание администрации парка. Нужно было найти какой-то подход к ним. Я думал, что любой здравомыслящий человек поймет, что появление на телевидении принесет парку только пользу и дополнительную рекламу, но, видимо, стоило поразмыслить и о других доводах. У разных бюрократических аппаратов свои выверты.

У меня был опыт общения со службой национальных парков, я высоко ценю их работу. В своих радиопрограммах я брал интервью у руководителей службы, включая суперинтенданта национального парка Йеллоустоун. Также я работал с бывшим директором службы Джорджем Хардцогом над его мемуарами, в которых он ратовал за сохранение и развитие системы национальных парков. Назначенный президентом Кеннеди, Хардцог служил и при Линдоне Джонсоне. Ричард Никсон уволил его за принципиальность, нетерпимое отношение к протекционизму. Для меня Хардцог был образцом служения обществу, человеком, для которого исполнение гражданского долга было превыше всего. Целеустремленный, настойчивый, он претворял свои идеи в жизнь. При его руководстве список земель службы парков существенно расширился.

Приближаясь к административному центру, я перебирал имеющиеся у меня козыри и решил, что Хардцог — это козырной туз в моей колоде. Табличка над стойкой гласила «Информационный центр». Я подошел к молодой женщине в униформе и спросил, могу ли поговорить с управляющим. «По какому вопросу? — спросила она. — Может быть, я могу помочь?» Ее вопрос был вполне законной и вежливой уловкой. Ясно, что мне придется сначала побеседовать с ней. На вид девушке было около двадцати пяти. Никсон уволил Джорджа Хардцога за десять лет до того, как она родилась! Интересно, слышала ли она когда-нибудь его имя?

«Меня зовут Брайан Кан, я старый приятель Джорджа Хардцога, мне нужна помощь».

Она раскрыла глаза от удивления: «Как, вы знали Джорджа Хардцога?»

Магическое имя Джорджа распахнуло передо мной бюрократические двери. Незамедлительно нашлась девушка-рейнджер для интервью с Владимиром. Даже приковыляла на костылях та самая женщина из отдела по связям с общественностью. Она принялась извиняться, что из-за сломанной ноги сидела дома на бюллетене и не смогла ответить на наши заявки из Москвы. Я озабоченно поинтересовался состоянием ее ноги.

— Спасибо, уже лучше, — ответила она, и из-под маски официальности вдруг выглянул живой человек. Я увидел ее настоящую, искреннюю улыбку.

Владимир расспросил девушку-рейнджера о деятельности одного из достойнейших гражданских агентств Америки — национальной службы парков. Она говорила о необходимости сохранения уникальной особенности каждого парка для будущих поколений, при этом, обеспечив людям возможность наслаждаться их красотами и сейчас. В ее хорошо отрепетированных, слишком правильных ответах иногда вдруг звучала искренняя внутренняя убежденность, заставлявшая верить, что традиции Хардцога живы.

Направляясь к машине после съемок, я заметил на земле тень какой-то птицы. В пронзительно-голубом небе парил огромный черный гриф. Я присмотрелся и разглядел характерный признак: большие белые пятна на передних кромках крыльев. Да, сомнения быть не могло — это был калифорнийский кондор.

Двадцать пять лет назад, когда в мире оставалось не более тридцати кондоров, я участвовал в спасении этого вида от полного уничтожения. Все началось с инициативы дюжины энтузиастов. Было много трудностей и перипетий, хождений по всевозможным инстанциям. Понадобилось два десятилетия кропотливой объединенной работы общественных организаций, групп по защите зоопарков, частных филантропов, и в итоге мы победили. Когда я любовался кондором, парящим над Большим Каньоном, в дикой природе жило уже свыше ста двадцати таких особей. В наше время постоянных экологических катастроф видеть эту спасенную от вымирания прекрасную птицу было обнадеживающе. Она делала то, что ее предки делали десять тысяч лет, — парила в бескрайнем небе, высматривая добычу круглыми зоркими глазами. Кондор улетел, оставив меня далеко внизу, еще раз уверившимся в том, что, если мы объединим свои умы и сердца, — мы добьемся великих целей.

* * *

Мы спустились с высокогорного плато Аризоны. Лучи заходящего солнца подсвечивали облака на востоке розовым и голубым — ну просто картина Рокуэлла Кента. На севере нависла темно-серая бесформенная масса, и из нее, сносимый невидимым ветром, широкой полосой на пустыню обрушивался ливень. Всполохи света, как огонь артиллерии, озаряли южную часть горизонта. Желто-белые стрелы молний прорезали разбушевавшиеся небеса. Когда мы тронулись в путь пятнадцать минут спустя, все четыре полосы автомагистрали были залиты водой.

Уже в полной темноте, следуя по извилистой узкой дороге, мы спустились к Черному каньону, где расположена дамба Гувера. Я читал, эта уникальная плотина высотой двести одиннадцать метров, построенная в тридцатых годах прошлого века, была самым высоким гидротехническим сооружением того времени. Чтобы избежать ослабления конструкции, заливка бетона должна была осуществляться постоянно, и нескончаемая вереница самосвалов, заезжая на разгрузочные площадки, сливала бетон в реку Колорадо. Это была опасная работа, нередко люди падали в жидкий цемент внизу, останавливаться было нельзя, и их хоронили заживо. Что же тогда чувствовали другие люди, обязанные продолжать свою работу?

Неожиданно мы оказались на самой дамбе, дорога проходила прямо по ее верху. Стена серого бетона, вогнутой кривой уходящая глубоко вниз, сопротивлялась мощнейшему давлению воды с другой стороны. На вершине дамбы я ощутил, насколько прочно спаяны между собой стены Черного каньона.

Через несколько десятков километров мы выехали на перевал. Вот и Лас-Вегас, поражающий воображение морем огней, тянущихся до горизонта. Самый быстрорастущий город Америки.

Было десять часов вечера и тридцать два градуса жары. Спустя полчаса мы въехали в отель в двух милях от самой оживленной улицы города Стрип. Через дорогу от нас находился стриптиз-клуб. На следующее утро мы отправились в первую из многих прогулок по улице Стрип. Шесть полос движения, множество светофоров, установленных у пешеходных переходов рядом с каждым крупным казино. За тридцать-сорок минут вы проезжаете несколько миль по фантазийной реальности. Одно казино следует за другим, иногда перемежаясь отелем, рестораном или магазином сувениров. В любое время дня тысячи людей заполняют тротуары, и практически невозможно определить, который час, так как множество ярких огней превращают все в бесконечный день. Когда мы проезжали мимо отеля и казино «Фламинго», наше внимание привлек большой билборд с Тони Брекстон. Чувственное тело певицы изогнулось в соблазнительной позе:

Топу Braxton.

Раскрывая свою жизнь.

Свою музыку.

У каждого заведения тут свое неповторимое лицо. Скажем, рядом с отелем «Париж» установлены копии Триумфальной арки и Эйфелевой башни.

Вывески везде — на домах, билбордах, на боках автобусов и пикапов, проезжающих мимо. Впечатлял стенд размером три на три метра с объявлением: «Горячие девочки! 696-96-969».

Наша машина остановилась около казино, принадлежавшего «MGM Мираж», одному из крупнейших операторов казино в мире. Мы заранее условились об интервью с его вице-президентом. Вошли в огромный холл, ослепляющий роскошью. Стройная дама-администратор в облегающей кофточке поприветствовала нас и провела через стойку консьержа к двери с надписью «VIP, вход ограничен». Мы вышли по узкому коридору к лифту, который отвез нас на этаж суперлюксов. Здесь нас встретил темнокожий охранник, который повел нас через большой холл, украшенный фотографиями звезд, видимо выступавших в казино. И тут нам навстречу вышел склонный к полноте черноволосый мужчина с усами, в очках. Одет он с иголочки: темный костюм, галстук, накрахмаленная сорочка. Он улыбнулся, показывая безупречные, белоснежные зубы: «Рад вас приветствовать, господа! Я Алан Фельдман, вице-президент по связям с общественностью».

Его кабинет был большим, но не особо вычурным. У стены стояла картонная фигура Хемфри Богарта в натуральную величину. Владимир поинтересовался у мистера Фельдмана, где он ее раздобыл, и тот ответил, что когда Стив Уин, знаменитый магнат казино, побывал здесь, то оставил ему в подарок. На других стенах висели в ряд таблички с грамотами от общественных организаций. Мое внимание привлекла карикатура из «Нью-Йоркера» в рамке, висевшая напротив стола Фельдмана. На ней глава корпорации выступал перед собранием коллег, держа в руке пакет с кукурузными хлопьями: «Господа, несмотря на несколько крысиных хвостиков и осколки стекла, это и вправду очень хороший продукт». Я показал на карикатуру Владимиру, и мы долго смеялись.

Мистер Фельдман начинал мне нравиться.

Он сидел прямо в своем кожаном кресле, положив руки на стол и сцепив пальцы. Он так и не пошевелил ими за все тридцать минут интервью. Владимир и я сидели напротив. Алан Фельдман удивил меня. Владимир затронул актуальную тему игромании, когда люди испытывают патологический азарт и уже не могут контролировать свои ставки. Страсть к игре на деньги зачастую ведет к их разводам, банкротствам, самоубийствам… Фельдман признал остроту этой проблемы. «Так как наша индустрия основана на игре на деньги, — сказал он, — мы не уклоняемся от ответственности за последствия. И готовы взять на себя решение острой проблемы». Он сказал, что лично занимается этим вопросом, являясь членом специальной комиссии штата. И у себя в казино он тоже требовал от сотрудников более активных действий. Уже появились и некоторые позитивные сдвиги. Так, были организованы фонды для консультативных программ и поддержки людей, попавших в зависимость от азартных игр.

Поначалу я слушал Фельдмана с изрядной долей скептицизма. Но вышел определенно под впечатлением от его речи. Он показался мне честным человеком, желающим работать и зарабатывать в пресловутой игорной индустрии, при этом сохраняя уважение к самому себе и чистую совесть. Он избрал правильный путь, отдавая время решению социальных проблем, а не только деланию деньг. Я не ожидал встретить ангелов в Лас-Вегасе, но было приятно убедиться, что и здесь есть честные люди.

Обедали мы в ресторане «Белладжио», другого казино сети MGM. Мистер Фельдман сказал, что среднее казино в центре располагает тремя тысячами номеров для проживания. «Белладжио» по размерам подходил под этот стандарт. Около пятнадцати этажей в высоту, массивное, с изогнутым фасадом здание отделялось от дороги большим бассейном с фонтаном, достойным Древнего Рима. Вдоль подъездной дороги стояли оливковые деревья и цветы в вазонах. От восьми парковочных линий подъезжали и отъезжали лимузины для гостей. Вышколенные парковщики в красивой униформе занялись нашей машиной бесплатно. Из сорокаградусной духовки Лас-Вегаса мы ступили сквозь пневматические двери в приятную прохладу казино. В холле доминировала гигантская скульптура из металлических цветков с лепестками размером три на два метра. Мы приехали на обед, но для того чтобы пройти в ресторан, нам нужно было пройти через джунгли. Конечно же, не настоящие, как и все в Лас-Вегасе. Это был квадратный зал, длиной примерно двадцать пять метров, уставленный тропическими растениями со всего мира. Здесь даже было два красных дерева высотой метра четыре, привезенных с северо-западного побережья Тихого океана. Через эти заросли вели несколько дорожек, на одной из которых прерывистые струйки фонтана образовывали арку. С помощью специальной связывающей добавки эти струйки воды не рассыпались в воздухе на мелкие брызги, и казалось, что они заключены в прозрачный шланг. Игрушечный паровоз энергично прокладывал себе дорогу сквозь заросли папоротника. Поддельные джунгли неподдельно восхищали гостей отеля, они ахали у арок из воды и фотографировались на фоне бурной растительности. Здесь были люди преимущественно среднего класса, разных национальностей. Наблюдая за ними, я задавался вопросом: были ли они когда-нибудь в настоящем лесу?

Обеденный зал вмещал несколько сот человек, и, если у вас не было VIP-пропуска, вам пришлось бы ждать очереди на вход. Несмотря на большие размеры ресторана, кухня здесь была замечательная, и после нескольких недель фаст-фуда мы наслаждались настоящей едой. Мне захотелось даже увидеть и поблагодарить поваров. Не так просто приготовить первоклассные блюда для такого количества людей. Но они, видимо, знали какой-то секрет. Уходя, мы прошли через ряды электронных «одноруких бандитов», помаргивающих неоновыми огоньками. Я вспомнил механические автоматы моего детства. Мне всегда нравились гладкость их рукояток, шумное вращение барабанов, предвкушение того, что выпадут три «вишенки» и за этим последует звон монет.

«Белладжио» казался театральной декорацией. Я посмотрел на высокие, в пастельных тонах стены и подумал, что, если захочу, смогу кулаком пробить их насквозь.

* * *

Отель и казино «Голден Гейт» находится на другом конце Лас-Вегаса, в старом центре города. Заведение было построено в пятидесятые годы, в нем сто шесть комнат. Войдя в маленькое фойе, я остановился поговорить с женщиной на ресепшн. Она сидела за стойкой, а за спиной у нее на стеллаже были расставлены упаковки с расческами, зубными щетками, бритвенными станками и зубной пастой. Женщина была маленького роста, средних лет. Когда я спросил ее, как давно она здесь работает, она ответила: «Уже двадцать лет». Я заметил, что не каждый сможет так долго прослужить на одном месте. Без колебаний она ответила: «Просто к нам здесь относятся как к людям, а не как к роботам, не то что на Стрип».

Владеет «Голден Гейт» Марк Блумберг, который двадцать лет назад выкупил заведение у своих партнеров. Хозяин встретил нас в футболке с логотипом своего заведения «GG». Продолговатое лицо, курчавые серо-коричневые волосы, большой нос, широко расставленные веселые серые глаза, усы над пухлыми губами. Лицо человека, который сам себе нравится, лицо пожизненного оптимиста. Пока группа устраивалась, мы разговорились. Когда я передал ему похвальный отзыв женщины на ресепшн, он улыбнулся: «Мы стараемся!».

Рассказывая Блумбергу о нашем путешествии, я поделился с ним впечатлением, произведенным на меня статуей Линкольна в Пеории. Марк тоже считал Линкольна великим американцем. Он восхищался честностью и принципиальностью 16-го президента США, его умением доносить до понимания простых людей сложные и важные вещи. Позже, при включенных камерах, когда мы сидели в казино за столом для блэк-джека, Владимир спросил Марка: «Как вы считаете, были бы шансы у Линкольна победить сегодня на выборах?»

Блумберг грустно ответил, что вряд ли. «Остается только надеяться, что у нас найдется немало людей, понимающих, что в Овальном кабинете должен сидеть умный, честный, порядочный президент, — он говорил очень эмоционально. — Я верю, что такие люди, как Линкольн, еще придут… Вот кто нам нужен сегодня. Вот кто нам нужен будет завтра!»

Я спросил у него, как у предпринимателя, совместим ли жестокий мир бизнеса с понятиями справедливости и гуманности. Он посмотрел мне прямо в глаза. «Я верю, что можно быть хорошим бизнесменом, не будучи при этом плохим человеком».