Мало ли что говорят Соломатина Татьяна
Они зашли в дом, отнюдь не нищая обстановка которого определялась ёмким словом «халоймис».
– Ма, сделай нам чай! – крикнул Марк и, не дав Соне рта раскрыть, обрушился словесным водопадом.
Сразу стало понятно, что в ближайшие полтора-два часа по делу поговорить не удастся. Да что там дело. Сонечке даже не удалось заикнуться о том, что она предпочла бы чаю кофе. Могли бы и поинтересоваться… Но у Марка были совсем другие планы – он решил немедленно рассказать всю историю своей жизни.
Родился, учился в Одессе… Тут Соня, по наивности, допустила фатальную ошибку, успев ляпнуть, что некоторую часть своей жизни провела в этом замечательном городе. Наказание за оплошность последовало немедленно – Марк тут же выложил всё, что знал о Южной Пальмире. Знал он, слава богу, немного. Зато недостаток сведений обильно восполнялся охами-ахами с пусканием «розовых слюней», псевдо-nostalgia и вдрызг исковерканными цитатами из одесской главы «Евгения Онегина». Измотав Соню «на флангах», Марк вернулся к основной «баталии», продолжив автобиографию. Родившись и научившись, он завёл сезонно-курортный роман с юной ленинградкой, посетившей как-то летом пляжи Одессы с целью загореть и покупаться в море. Быстренько на ней женился и переехал (с мамой, разумеется) в Пальмиру Северную. Где некоторое время жил и трудился стоматологом в заштатной районной поликлинике. Затем унёсся в Израиль, по, сами понимаете, идейным соображениям. Потому как где-то в глубине глубин своей души всегда был диссидентом и противником кровавого коммунистического режима. И сторонником социальных благ благословенных капстран в виде огромного количества сортов колбасы и отсутствия очередей за апельсинами. В Израиль покатился, снова не забыв прихватить одесскую мамочку. И уже потом, «естественно! а как же!» – перебрался (с мамой, с мамой!) в самую обетованную из всех земель, открытую специально для того, чтобы евреям всех стран было где объединяться… Хорошо, что наконец «ма» скрипучим голосом позвала пить чай, за которым она, судя по времени приготовления, ходила в Индию пешком!
Но и здесь Соня обманулась – Маркова «ма» ходила за чаем не в Индию, а на окраины Варшавы, где веником подмела полы транзитного склада контрабандистов. Ибо в типично по-одесски немытой, с коричневыми наслоениями по внутреннему радиусу чашке болтался пакетик «чайной пыли». И судя по цвету напитка – используемый далеко не первый раз. Видимо, одесско-питерско-израильско-американская «ма» отлично усвоила основной тезис брежневской эпохи: «Экономика должна быть экономной!» К чаю, кроме прилипшего ко дну чашки блюдца, ничего не предлагалось. Каким сладостным и вожделенным в Сониных воспоминаниях представлялся в тот момент чудесный бутерброд из спрессованной ваты с розовым мокрым кусочком плоти синтетической коровы и листом салата из цветной бумаги для детского творчества, не съеденный из-за её гнусного кулинарного снобизма на утренней врачебной конференции! Мощный селевый поток желудочного сока окатил Сонин пищеварительный тракт в ответ на плотоядно окрашенное воспоминание. Однако гулкие раскаты урчащего эха в недрах её организма растворились в очередном словесном гейзере Марка.
Он уже шестой год безуспешно сдавал экзамены «на дантиста». Жена трудилась бебиситтером, сын учился в школе, Марк «сидел на велфере», перехватывая случайными заработками. У них ещё была бабушкина пенсия, которую налогоплательщики США щедро платили женщине, всю жизнь протрудившейся там, где с помощью советов кухарок управляли государством, – в Америке уважают старость. И ещё – Марк отчаянно судился с кем только можно, а также небезуспешно лоховал страховые компании. В общем, он относился к той категории бывших соотечественников и человеческих типажей вообще, которую Соня, как и все порядочные люди, не особо жаловала. Тем не менее она уже пожала его потную ладонь, сидит на давно не мытой кухне, пьёт спитой чай из грязной кружки и слушает всякую фигню о полукриминальных мелкомошеннических похождениях Марка, вместо того чтобы говорить о деле… Месть Джошу будет страшна!
«Я разрисую его календарь с изображениями суровых альпинистов-велосипедистов розовыми бантиками и алыми сердечками. Я заставлю его сожрать огромный синтетический бутерброд (ни слова о еде!) и выпить литр страшного кофе «Данкин-Донатс» (ни слова о кофе!), а вместо «Хэллоу, гайз!» я буду говорить «Хэллоу, гейз!» Его драгоценного Майкла буду называть Мойшей, а его – Джо… Джо… Джойшей! Ну, или что-нибудь не менее страшное в этом роде!»
Единственное, что согревало ей душу, был действительно донельзя дружелюбный Байкал. Он забежал на кухню, положил голову Соне на колени и, виляя хвостом, периодически повизгивал: «Извините! Мне так неловко за первоначальные обстоятельства нашего знакомства. Позвольте мне исправить первое впечатление. Я и сам не знаю, что на меня нашло». А Марк поведал обещанную леденящую душу историю о том, как милая беззлобная овчарка стала воинствующим расистом. Байкал лежал у ног, влюблённо поглядывая на Соню и, разумеется, понимая, что речь идёт именно о нём.
Пёс с самого раннего щенячьего детства был до невозможности добрым. Его тискали все дети во дворе питерской новостройки на Гражданском проспекте. Дрессура, имеющая целью сделать Байкала правильной служебной собакой, привела лишь к тому, что простейшая команда «Голос!» вызывала у него непроизвольное мочеиспускание. Возможно, в своей собачьей душе Байкал был поэтом или философом – он мог подолгу сидеть на балконе, разглядывая закаты и рассветы, романтически повизгивая себе под нос. Любил смотреть передачу «Спокойной ночи, малыши!» и слушать ранних Битлов, нюхать ромашки и ландыши, даже пресловутой «ма» постоянно улыбаясь во всю пасть. Он начинал скулить и плакать, если на него повышали голос, и спал на коврике в обнимку с плюшевым медведем. Он любил и был любим, не расставаясь со своими людьми ни на минуту. Пока… Нет, сперва его любимые хозяева просто исчезли. И он не видел их почти год. Он жил у других людей, которые тоже его любили. Но это были не его люди. Это были друзья его людей. А его люди просто исчезли! Байкал впал в депрессию. Хотя те прекрасные люди, у которых он жил, иногда звали его к телефону и зачем-то давали команду «Голос!», поднося к его пасти телефонную трубку. Но Байкал не бодро лаял, как лает любая порядочная собака в ответ на подобную команду, а лишь обессиленно, обречённо скулил. В ответ из телефонной трубки доносились звуки, отдалённо похожие на звуки голоса его хозяина. Но это были звуки человеческого плача, а Байкал не помнил, чтобы его хозяин хоть когда-нибудь плакал по-человечески. Потому Байкал уходил на свой коврик плакать по-собачьи. Он отощал, свалялся, и жизнь ему стала не мила. Это очень беспокоило друзей его людей и телефонную трубку. Но всё-таки вокруг постоянно были люди. Белые люди… Пока однажды Байкала не посадили в специальную клетку и не погрузили в багажный отсек самолёта в аэропорту Санкт-Петербурга. Минуя все ужасы этапных пересадок вдали от своей семьи и от друзей своей семьи, в следующий раз он увидел так любимый им солнечный свет в аэропорту Логан города Бостона через двое суток. Одному богу известно, чего натерпелся бедный пёс, ведь у животных совсем иное, нечеловеческое восприятие. Для них текущий миг – это всё мироздание, весь аспект существования. Невозможно передать то, что ощущал тогда Байкал, но, гладя его сейчас, Соня могла это почувствовать.
И надо же было такому случиться, что изнемогающее от первобытного ужаса животное извлекли на свет божий грузчики-афроамериканцы. Почему-то именно в них для несчастной псины сосредоточилось всё вселенское зло. Возможно, он был слегка пессимистичен. Что не удивительно на фоне предыдущей депрессии. Будь на его месте кто другой да при других, не отягчающих, обстоятельствах, наверняка воспринял бы этих, пусть странного цвета и необычного запаха, созданий как ангелов-освободителей. Но что случилось – то случилось. В его голове замкнуло какой-то нейронный контакт, и Байкал в первый раз возненавидел. Возненавидел криптогенно, яростно и навсегда всех людей, чья кожа темнее кофе с молоком.
Закончив рассказ, Марк замолчал, и на секунду в нём мелькнуло что-то человеческое. Что-то не из области денег, страховок, велфера и прочего. Гнусно воспользовавшись паузой, Соня взяла инициативу в свои руки и вернулась к непосредственной цели своего визита.
На все её вопросы, знакома ли ему специальная лексика, известна ли ситуация с ВИЧ/СПИДом в Бостоне, штате Массачусетс, вообще в стране, и прочие Марк обиженно вопил: «Я таки всё же доктор!» Параллельно в Сониной памяти крутилось изречение, глубоко выцарапанное на парте первой аудитории одного из медицинских институтов и прочитанное ею там году эдак в 1986-м: «Курица – не птица, стоматолог – не врач!» Все попытки выяснить уровень знаний Марка в инфектологии, связанные с необходимостью коррекции поведения и правильного перевода, сводились к нулю. Он обидчиво отвечал, что на всех этих «вайромегалоцитрусах» и «гомококках» собаку съел. Принимает роды на дому каждый день у самых обеспеченных бостончанок, которые, видите ли, отказываются рожать в Бригем энд Вимен госпитале из-за полнейшей антисанитарии и некомпетентности акушеров данного родовспомогательного учреждения. Лично обучал делать спинномозговую анестезию нынешнего министра здравоохранения США. Оказывал медицинскую помощь узникам Дахау, тайно проникнув в лагерь. Прямо в лицо высказал Йозефу Менгеле на его родном языке всё, что о нём думает. После чего собственноручно крестил польского младенца, ставшего впоследствии Папой. А также редактировал клятву Гиппократа. Причём по просьбе автора.
Соня очень устала.
За окном кухни было уже темно. Все попытки девушки перейти на язык амэрикан-лэнд терпели фиаско. Во-первых, угрюмая «ма», всю «деловую» встречу непонятно зачем просидевшая за столом, начинала возмущаться, что она, дескать, не понимает, о чём идёт речь. Во-вторых, сам завтрашний «переводчик» через пару слов соскакивал на смесь русского и одесско-винницко-бердичевского. Единственное, что он повторял к месту и не к месту с первого момента встречи, был оборот «It’s mean…».
«Ицмин… ицмин… ицмин…» – гулко стучало у Сони в ушах спустя ещё час. Мысленно плюнув, она, как любой порядочный русский дурак, подумала, что гори оно всё огнём – утро вечера, как известно, мудренее. И сказала Марку, что ей пора. Он был очень любезен. Проводил до калитки, ткнул пухлой ручонкой в тёмное пространство, указывая, куда Соня должна идти, чтобы добраться до электрички – какие-то смешные пару тысяч метров, – и даже сообщил, что последний поезд до Бостона уходит буквально через пятнадцать минут, что, оказывается, невероятно удобно для неё, ибо через какой-то совсем уж смешной час она будет прямо на Бостонском вокзале, а там на метро рукой подать до Бруклайна. В крайнем случае – такси. А здесь с ними проблема. Никто сюда не едет…
И Соня пошла.
Метров через триста пейзаж стал совсем зловещим. Темно, дорога грязная. Она с ужасом поняла, что не знает, куда идти. Приблизившись к группе товарищей, выделяющихся из темноты только зубами и белками глаз, белая девушка Соня даже гипотетически ничего дурного не предполагала. Ибо за предыдущие недели пребывания в Америке сталкивалась только с дружелюбием, дружелюбием и ещё раз дружелюбием! Каково же было её удивление, когда эти… э-э-э… Ну, вы поняли! Эти, политкорректно выражаясь, малопривлекательные и дурно пахнущие афроамериканцы разразились зловещим хохотом и начали демонстрировать ей знание языка непристойных жестов. Агрессия нарастала лавинообразно…
«Беги, Лола, беги!»[14]
И Соня понеслась неведомо куда, не задумываясь о направлении. Психические реакции слились с моторными. Она была Байкалом в багажном отделении боинга, во мраке одиночества и неизвестности, двигаясь и оставаясь на месте одновременно…
– Are you O.K., Mam?!
Соня не возненавидела людей, обнаружив, что сидит в вагоне движущегося электропоезда. Человек – сильнее животного. Она заверила интересующегося добропорядочного американского гражданина, что конкретно сейчас, в пространстве-времени этого пригородного электропоезда, у мэм Соньи всё не просто О.К., а просто-таки all right, fine, excellent, чёрт возьми, вот вам крест! И даже хотела этого гражданина обнять и поцеловать, но сдержалась.
Пользуясь случаем, хочется принести за Соню извинения муниципалитету города Бостон – она не оплатила тогда проезд. Она вообще не помнила, как попала в этот поезд!
Еле переставляя ноги, Соня вошла в холл гостиницы, помахала ручкой ночному портье, посмотревшему на неё с удивлением. Поднявшись в номер, первым делом достала из глубин чемодана бутылку Jgermeister’а, купленную ещё во франкфуртском duty free, щедро отхлебнула и вместе с ней пошла в ванную. Странно, что портье не вызвал полицию или «Скорую помощь»…
«Эх, а у меня была такая хорошая репутация в этой гостинице!»
Из зеркала на Сонечку смотрела всклокоченная рожа с лихорадочно блестящими «накокаиненными» глазами и размазанными по лицу грязными полосами. Хорошо, что в бостонском трамвае-метро всем абсолютно по фигу, как кто выглядит. И не такое видали в условиях свободы самовыражения. Хотя после второго глотка Соне показалось, что выглядит она вполне готичненько!
Девушка приняла ванну и стала обдумывать план мести Джошу. От звонка ему посреди ночи удерживал лишь тот факт, что из Сони опять напрочь вышибло английскую речь.
«Марк – это мрак! Что же могло заставить Джоша подсунуть мне подобный экземпляр в городе, где так много профессиональных переводчиков? Мне, стажирующейся в США под эгидой организации, аббревиатуру которой лишний раз «всуе» поминать не рекомендуется! Впрочем, надеюсь, что у него будет какое-нибудь более-менее разумное объяснение. Не верится, что умница Джош руководствовался меркантильными соображениями – типа «денег поменьше заплатить»… Фу! Эту заразу подозрительности я, видимо, подхватила в доме «ма». И вообще, если знаешь человека, то доверять ему надо всегда, а не в исключительных случаях!»
Однако высокоградусная настойка «горых стрелков-егерей» сделала своё дело – Соня расслабилась. Но не успокоилась. Завтрашний день неясно, но ощутимо терзал нервную систему, и она решила допить бутылку тирольской жидкости до дна.
Чем больше Соня пила – тем спокойнее и увереннее становилась. Опустошив половину тёмно-зелёной фляги, она уже заткнула за пояс всех ведущих американских ток-шоу, задавая себе вопросы, сама же на них отвечая и выкрикивая ремарки из зала.
«Ага! Так вот в чём моё персональное know-how – когда я нервничаю, забываю язык Вильяма нашего Шекспира и Дэвида Джерома их Сэлинджера, а когда слегка выпью – просто непревзойдённый синхронист!»
Когда бутылка была пуста на две трети – она уже декламировала отражению в зеркале стихотворение Роберта Фроста «The Demiurge’s laugh»[15], заговорщически подмигивая ему на словах «And well I Knew what the Demon meant»[16]. «Минт… мин… ицмин…» – ухало вслед эхо, почему-то с марковским тембром. Срочно допив остатки, Соня спела песню зверюге с рогами на этикетке: «Неси меня, олень, в свою страну оленью…» Разумеется, на английском. Затем, включив всю воду, присела на пол около унитаза и, категорически-запрещённо закурив, хорошо поставленным голосом прочитала ему лекцию по вопросам инфектологии в акушерстве и гинекологии. На… Ну, вы поняли. На английском.
Спала Соня безмятежным сном юного наследника престола Великобритании.
* * *
На следующий день, ровно в 10.00 a.m. Соня стояла у центрального подъезда Бостонской телестудии – Марк опаздывал.
«Кто бы уже сомневался!»
Зато, подъехав на пятнадцать минут позже положенного, он запарковал машину под знаком «No parking». Охранник, попытавшийся объяснить Марку, что, мол, только для служебного пользования, был вынужден ещё пять минут выслушивать гневную речь, наверняка обещавшую судебное разбирательство самому охраннику, Бостонскому телецентру, штату Массачусетс и Создателю за дискриминацию старых «Фольксвагенов».
Соня не слушала. Приветствуя Байкала, сидящего в машине, она дала себе слово быть отрешённой, как монах, и спокойной, как плита на могиле того же монаха после его смерти. Что бы ни происходило!!!
Родриго – друг Джоша – был сама вежливость и предупредительность, несмотря на опоздание гостей эфира. Он лично встретил их на ресепшене, что облегчило процедуру прохождения турникета, абсолютно идентичную останкинской. Хотя нет. К останкинскому турникету вышел бы старший помощник младшего ассистента, а не сам ведущий.
Так что охранник на турникете был спасён. А то вдруг бы он не сразу понял, к кому пришли эти люди, выписав себе тем самым повестку в суд за дискриминацию эмигрантов из России, стажёров-иностранцев и разжигание межнациональных козней.
Соня и Родриго пожали друг другу руки, сопроводив это двусторонними положенными любезностями… простите, трёхсторонними – как можно было забыть об этом «каждой жопы попечителе»!
Честно говоря, Соня уже и сама искренне начинала полагать, что диссертацию, касающуюся вопросов ВИЧ в акушерстве, написал Марк. Марк же занимался вопросами диагностики и лечения инфекционной патологии у беременных. И он же прошёл десяток тренингов в паре стран. Единственное, что её удивляло: «А что здесь делаю я – дантист-велферщик» – и «Зачем Володька сбрил усы»[17]?
Родриго, ладный, молодой, невысокий мужчина, чем-то напоминавший Брюса Уиллиса, провёл их телецентровскими лабиринтами в искомую студию. Познакомил с оператором, режиссёром и всей командой, после чего отдал в руки гримёра.
Девочка, размером с крупную кошку, одобрительно осмотрев Сонины чёрные джинсы, заправленные в «военные» ботинки, разнесла в пух и прах её «счастливый» белый свитер-талисман. Видимо, он был слишком белым! Соня ни с кем не спорила и ничему не сопротивлялась, легко сменив свитер на «казённую» чёрную блузку в жутких лилиях. Чуть позже их с напудренным Марком провели к месту съёмки «казни» и усадили на высокие шаткие табуреты к столу, больше похожему на барную стойку. «Не задавшийся» ещё вчера день явно имел продолжение. А посему «мебеля» просто обязаны были быть из категории «терпеть не могу!».
Никакой нормальный человек не стал бы «пить эту чашу» до конца, только поговорив с Марком полминуты по телефону. Но, ах, Соня была так непредсказуема и подвержена эйфории! Догадываетесь, как это назвать одним словом?.. Вот именно – глупость!
«Переводчик» не затыкался и здесь. Он говорил, говорил, говорил. Обращаясь к Соне на родном языке, ко всем прочим – in English, тем самым не давая ей ни малейшего шанса «включиться»:
– Какие неудобные табуреты. – «Ах, а я не догадалась!»
– It’s mean… – «Ну так, ёпть!»
Марк раздражал всю группу. Он громогласно раздавал советы со своего куриного насеста и зачем-то рассказал всем, что сейчас судится с кабельной телевизионной компанией. Соня с трудом вычленяла из пространства английскую не-марковскую речь, дабы хоть немного настроиться. Справедливости ради нужно сказать, что он достаточно бойко переходил с одного языка на другой, хотя изъяснялся не очень грамотно. Соню радовало только то, что ему было гораздо неудобнее, чем ей, – его мощная филейная часть щедро свешивалась по обе стороны табурета.
Родриго сказал, что необходимо потренироваться.
Оператор включил камеру, и на установленном метрах в десяти телеэкране Соня увидела… буфетчицу артиллерийского училища в возрасте позднего постклимактерия, с красной мордой и жалкими всклокоченными волосиками; потную свинью с усиками, постоянно шевелящую рылом; а между ними – гламурно-глянцевого «Брюса Уиллиса».
«М-да…»
Ни фото-, ни телегеничностью Соня никогда не отличалась – это не новость. Но сейчас эффект усугублялся ногами: Родриго сидел, аккуратненько закинув ножку на ножку; «усатая свинья» удерживала своё тело от падения, воткнув копыта между нижними перекладинами табурета («Чтоб ты сейчас шлёпнулся!»); а «буфетчица», которая явно была замужем за прапором, сидела, раздвинув ноги в коленях не меньше чем на метр.
«Если Джош и принимал участие в этой передаче, то, видимо, стоя. Я тут просто не помещаюсь!» – подумала Соня и собрала всю волю в кулак. Спасаться бегством было поздно.
Ассистенты изображали вопросы. Соня пока ещё понимала, но отвечала на родном языке. Марк переводил с жуткой отсебятиной. Соня попросила его не «испражняться мыслию под древом», присовокупив к просьбе ёмкий русский эвфемизм. Помогло – Марк стал переводить более-менее прилично. Тренировка прошла вполне гладко.
Соня мысленно вообразила вид на бескрайний океан с палубы огромного лайнера, и ей стало абсолютно всё равно, как она выглядит, кто это усатое говорящее непарнокопытное и почему Брюс Уиллис не в синяках и ссадинах. Все даже успели выпить кофе. Да-да, как обычно… «Данкин-Донатс».
Ассистент запустил обратный отсчёт. «Парам-парам-парам» – проиграла заставка, и на мониторе появились всё те же: «буфетчица» с невероятно дебильным выражением лица, но с уже сомкнутыми ногами; «Брюс Уиллис», ставший ещё великолепнее, и «усатая свинья», по которой градом катился пот.
Дальнейшее напоминало театр абсурда…
Интермедия
Брюс (радостно улыбаясь в камеру): Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла! (Поворачивается к буфетчице.)
Буфетчица: Ы-ы-ы-ы-ы. (Нечленораздельно мычит, с улыбкой дебила глядя на Брюса и судорожно кивая головой в камеру. Мычание отдалённо напоминает английские словосочетания, изучаемые в младшей группе детского сада: «My name is… I’m from…» и тому подобные.)
Брюс (радостно, с оттенком лёгкой тревоги в голосе): Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла! (Поворачивается к Усатой свинье.)
Усатая свинья: (Не мычит, не улыбается, не шевелит рылом, не дышит, глаза стеклянные – она впала в каталепсию – полностью обездвижена. Единственный признак жизни – по свинье в режиме «по усам текло» щедро льёт пот.)
Брюс (радостно-эйфорично, как в преддверии наступающего совместного оргазма с единственной оставшейся в живых после ядерного взрыва прекрасной женщиной): Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла!!!!! Бла-бла-бла! (Даёт спецназовскую отмашку кому-то невидимому – по телемониторам начинают бегать жевательные резинки и летать прокладки).
Занавес
Родриго срочно дал отмашку на запуск рекламного блока. Не успел никто рта открыть, как Соня заорала на родном языке: «Мне срочно надо выпить!» Что характерно, все это поняли без перевода – секунд через десять милая девушка принесла ей стограммовую рюмку, наполненную прозрачной, знакомо пахнущей жидкостью. Сонечка вылила содержимое в себя и… чёрт! – «Я отлично знаю английский!»
На изложение Родриго плана действий ушло ещё секунд десять-двадцать, и полминуты – на эвакуацию Марка с помощью двух крепких и небрезгливых ассистентов. Уложились в трёхминутный рекламный блок.
Время – категория относительная. Эйнштейн был прав. Никогда в Сониной жизни не было такого длинного получаса, воспоминания о котором очень коротки. Она с честью – как настоящий воин, как Паганини с одной струной, как Маресьев без ног – продралась сквозь простые и не очень, обычные и специальные, умные и тупейшие вопросы. Она даже, в отличие от Марка, смогла правильно произнести «cytomegalovirus» и много-много других сложных слов и словосочетаний. И она ни разу не произнесла: «It’s mean…»
С Родриго они расставались, как брат и сестра. Двоюродные. Он сказал, что рад знакомству («Естественно!»), передал привет Джошу («А как же!»), сказал, что передаст Соне через него кассету («Видимо, чтобы больше никогда меня не видеть!») – и что всё было не просто excellent, а прям-таки заебись! Прихватив с двух сторон под ручки ожившего и уже разговорившегося Марка, Соня с Брюсом Великолепным спустились в холл, где и попрощались.
* * *
Знаете, почему Соня не убила Марка? Неужели на самом деле полагаете, что ей не хватило бы сил завалить этого мокрого, как полевая мышь после грозы, толстячка своей могучей «милитари»-торбой?
Старенький «Фольксваген» Марка был запаркован в непосредственной близости от места избиения. В машине сидел Байкал. В разгар «битвы» Сонин взгляд упал на пса. Вы никогда не избивали отца на глазах у беспомощного запертого ребёнка?
Пока человека любит хоть одно живое существо – он достоин жизни. Особенно если это существо – Байкал. И даже если этот человек – беспринципный, бесчестный, жалкий и лицемерный Марк.
Что касается Джоша – всё объяснилось донельзя просто. Знакомые знакомых сказали ему, что есть человек, которому очень плохо, – он и вся его семья голодают, «не говоря уже о дворецком, конюхе, служанке» и, разумеется, собаке. «Индейца» подвела та же черта характера, а вернее сказать – архетип души, в силу которой один дорогой Соне славянин, находящийся на другом континенте, периодически попадает в аналогичные ситуации. У этих мужчин есть правило – если из мира поступает сигнал о помощи, они не делают вид, что не слышат его. Они просто действуют. Не их вина, что эти сигналы иногда оказываются банальной радиопомехой. Ведь они оба, «несмотря ни на что, продолжают верить, что в людях есть что-то хорошее!»[18]
Но, Слава Мужскому Началу, на одни и те же грабли эти парни дважды не наступают.
Говорили, что на Марка подал в суд мексиканец-гомосексуалист, к которому горе-«переводчик» нечаянно прикоснулся, и вроде бы даже выиграл. «Мелочь, но приятно», – паскудно шепнула Соне евре… простите, одесская часть её внутреннего голоса.
Надеюсь, никто не обвинит её за это в антисемитизме. Тем более что у одного Сониного близкого родственника, голубоглазого кудрявого блондина с широкими татарскими скулами, фамилия заканчивается не на «-ов» и не на «-ин», а очень даже на «-ман».
Кассету Родриго передал.
После скованно-беглого просмотра выяснилось, что изъяснялась Соня вполне пристойно, даже шутила к месту. Но она всё равно её уничтожила – слишком болезненные воспоминания.
«А эта кофточка в ужасных лилиях!!!»
P.S.
Англо-собачий разговорник
Глава шестая
Кошерное
Бруклайн (Brookline), предместье Бостона в сев. – амер. штате Массачусетс, 20 тыс. жителей.
Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (1890–1907 годы издания), обнаруженный археологами-любителями при раскопках Третьего Рима.Хроники XXI века
Соня сидела в холле гостиницы с упакованным чемоданом, ожидая Аллу. Глаз у неё на бывших соотечественников был уже намётан. Но всё равно было интересно – получится вычислить по внешнему виду или нет?
В Бостоне одна из самых больших русскоговорящих общин в Америке. Мальчики-девочки, бабушки-дедушки – не в счёт. Дети мимикрируют моментально, старики – не меняются. Да и возраст того, кого ожидала Соня, был вовсе не подростковый и не синильный. Отпадают также: нестираные джинсы, рваные кеды и стиль «белый или синий воротничок». Бостонский типаж русских эмигрантов, как правило, кардинально отличается от нью-йоркского. Почти во всём, кроме одного: и в Бостоне и в Нью-Йорке бывшие русские чаще всего евреи. Но в любом случае шансы ошибиться в угадывании конкретно сейчас минимальны. Скорее всего, должно было прийти что-то такое… московско-интеллигентное. Это же Бостон!
Вопрос: «Как можно выглядеть в сорок пять, последние десять живя в Бостоне?»
Ответ: «В сорок пять можно выглядеть как угодно, где бы ты ни жил».
Всё зависит от индивидуальной степени свободы и самодисциплины. Наши дамы тут обычно первоначально пухнут на гамбургерах, как на дрожжах. Соня-то уж точно («пять килограммов за месяц набрала!»). Явно в пищу какой-то синтетический «ожирин» добавляют. Славно, что в Америке тряпьё дешевле семечек.
Зато девушку всегда очень умиляла процедура вялого пятнадцатиминутного покручивания педалей велотренажёров в спортзале MGH милыми коллегами – сразу после поглощения лошадиной дозы обеденного комбикорма. Хотя и на это немногие отваживаются. По её мнению, только у Джоша хватало силы воли ежедневно терзать себя немыслимыми жимами стоя-сидя-лёжа…
Кто-то потрогал Соню за плечо.
«Ах да! Алла!» – мгновенно пронеслось в голове.
С ней всегда так – задумается на секундочку, а потом выясняется, что на самом деле вот уже минут десять сидит, уставившись остекленевшим взглядом на этажерку с рекламными буклетами, совершенно не обращая внимания на людей.
«Вот, блин! Прозевала всё-таки!»
– Вы Соня? – почти равнодушно (точно выверенная исконно американская доза иллюзии доброжелательности не в счёт) спросил её «Карлсон» в джинсовом комбинезоне, мятой полосатой рубашке и рваных кедах, вполне аккуратно при этом выглядящий. Сразу посетило откровение: «Алла – мой полный внешний и поведенческий антипод! Как у людей получается быть такими естественными и при этом абсолютно непробиваемыми? Будь на мне неглаженая рубашка, мне бы уже казалось, что все тычут пальцем в мою сторону и думать им больше не о чем, как только о моей внешности…»
– Да! – подскочила Сонечка, конечно же споткнувшись о стоящий рядом чемодан.
– Я Алла, – сказал «Карлсон», – пошли. – И… пошёл, не дожидаясь ответных реплик, расшаркиваний и всяких там: «Как дела?» – «Прекрасно! А у вас?» – «А у нас в квартире газ. А у вас?» – «А у нас нет утюга. Вот»…
Схватив чемодан, Соня потрусила за невысокой, плотной, но не толстой, коротко стриженной и невероятно спокойной женщиной.
Она уложила Сонину поклажу в багажник новёхонькой «Мазды», села за руль, абсолютно ровным голосом сказала: «Пристегнитесь» – и… начала движение. Иначе не скажешь. Как начала, так и продолжила. Два квартала прямо, один – наверх, ещё один – направо. Ни слова, ни полслова. Она просто ОСУЩЕСТВЛЯЛА ДВИЖЕНИЕ.
Наконец добрались до места. И в полнейшей тишине проследовали из гаража в дом.
К ним навстречу вышел высокий, некрасивый, но чем-то сразу располагающий к себе мужчина. «Соня. Валера», – констатировала Алла. Ни кивка головы, ни привычных жестов рук. Сказала два слова в пространство. «Соня» и «Валера». И ушла. Просто молча поднялась по лестнице и скрылась из вида, оставив едва друг другу представленных незнакомцев наедине.
* * *
Как-то на утренней врачебной конференции Соня шепнула Джошу, что ей надоело стирать колготки в раковине, покупать новые вещи взамен испачкавшихся и чувствовать себя идиоткой, сидя в «общепароходской» прачечной за углом, ожидая, когда «заглохнет дизель на нижней палубе». Он не понял, что такое «стирать колготки в раковине» и «общепароходская». Но Соня объяснила, что это примерно то же самое, что ему стирать носки в тазике на ступенях перед State House’ом. Это был тот редкий случай, когда Джош буквально заржал, как мустанг. А почти успокоившись, спросил: «В знак протеста, что ли?» Пришла Сонечкина очередь быть мустангом. Но дотянуть удалось только до козы с «нечеловеческим голосом». «Нет, блин! Чтобы чистые были!» – смогла она выдавить в конце очередного приступа блеяния.
Если бы дело происходило в Москве – их выгнали бы нахрен из конференц-зала!
Потом, уже на перекуре, Сонина душа продолжила плакаться в пижаму Джоша о том, как ей надоело жить в гостинице. Если у вас в пользовании никогда не было красивого мужского тела с чистой большой душой, вы не поймёте, как это прекрасно – плакаться в пижаму. В рабочую ли, в домашнюю ли – не суть важно. Ключевая сентенция: «плакаться в мужскую пижаму».
«Но… Стоп! Моя душа сейчас далеко. Делает в Копенгагене татуировку на своём теле. Получается, что плачусь я как бы не совсем Джошу…»
От этой мысли Соне стало значительно легче.
На самом деле тот, кто подолгу живал в гостиницах, поймёт Сонины «рыдания и метания».
Какие бы ни случились апартаменты, не в пример общаге, вы никогда не назовёте их домом. Даже и в мыслях у вас не возникнет, что они хоть сколько-нибудь похожи на дом.
Соня устала.
От поездок в лифте с почти ежедневно обновляющимися попутчиками.
От невозможности покурить в постели и ванной.
От толстой горничной, вламывающейся с телегой швабр и моющих средств каждый день ровно в 7.30, мать его, a.m.! Несмотря на зелёный картонный ярлык «Not disturb!».
От залихватского панибратства официанта-мексиканца на «раздаче» по утрам и постоянной взвинченности его соотечественника за стойкой бара – по вечерам.
От необходимости периодически заполнять какие-то формы. И от постоянно слегка вокзальной атмосферы, имеющей место в любой гостинице. Тем более это и был пусть вполне себе приличный, но всё-таки обыденный доступный «Holiday Inn», которых полным-полно по всей Америке и чуть в худшей модификации – по всему миру.
Надо знать Джоша – Соня-то, излив «плач сердца» на его форменную пижаму, о давешнем разговоре, естественно, забыла. А вот он…
Вечером очередной пятницы во время финального перекура он сообщил Соне, что она переезжает. Утром за ней заедет некая Алла.
Попытка обрушиться лавиной встречных вопросов была остановлена неподражаемым:
– Завтра узнаешь. Это всё, что тебе нужно: время, место, имя… Have a nice weekend…
«Интересно, я когда-нибудь привыкну к его манере поведения?»
– You too…
Однако Соня осталась в том же Бруклайне. Но – в тихом, уютном и по-домашнему камерном. Такое иногда случается – бродишь в центре по оживлённому московскому бульвару и, внезапно свернув, оказываешься в тихом проулке, где лишь шум, доносящийся непонятно откуда, напоминает тебе, что за углом XXI век.
* * *
Валера, дождавшись, пока Алла скроется наверху, заговорил. На отличном русском языке. Правильном, вполне литературном и безо всяких там изысков а-ля XIX век. Скорее на языке времён «физиков-лириков».
«Эх, не выучить мне английский в Штатах», – с грустью подумала Соня, тем не менее обрадовавшись, что не вся семья глухонемая.
Они приехали в Бостон почти двадцать лет назад.
Алла в «прошлой жизни» занималась чем-то страшным и непонятным для Сони – ЭВМ. Электронно-вычислительными машинами, если кто забыл, что предшествовало компьютерам. С Валерой всё было ближе – он в «совке» трудился психиатром в старой доброй «Кащенко», совмещая лечебную деятельность с преподавательской – доцентствовал по совместительству. Он, в общем-то, не слишком стремился куда-то уезжать… Но, встретив Аллу, развёлся с женой, срочно сделал хмурой эвээмщице предложение руки и сердца и был готов идти за ней на край света, пешком и в рубище. Алла отказала. Она в тот период пребывала не в лучшем состоянии духа. Во-первых, ей уже в который раз не дали разрешения на выезд. Во-вторых, были проблемы на работе. В-третьих, взрослая дочь от первого брака. В-четвёртых, она была беременна. В-пятых – не от Валеры.
Они и познакомились-то по сугубо медицинскому поводу – знакомые порекомендовали хорошего психиатра, способного выписать такие седативные средства, на которые в обычной поликлинике не подпишутся под страхом смертной казни и комиссии из КРУ.
Но… Смелость города берёт, а страсть – добирает всё остальное. Валера Аллу получил.
Валере разрешение на выезд было выдано быстрее. Родившийся «в процессе» Давид – будущий Дэвид – получил Валерину фамилию и любовь такой силы, которой не всегда удостаиваются даже кровные дети (справедливости ради надо сказать, что дочь Валеры от первого брака тоже уже живёт в Америке, Дэвида любит как родного брата, и всякие надуманные проблемы, связанные с «дифференцированным отцовством», у них отсутствуют).
Разумеется, Алла вышла за него замуж ещё в Москве. То ли выписанные Валерой психотропные средства подействовали, то ли её прагматизм взял верх – трудно судить. С Валериной же стороны всё было проще. Это была на самом деле не просто страсть. Её Величество Любовь. В чистом виде.
Пока есть такие мужчины, у этой Планеты есть шанс.
И всё же тяжело удержаться от возможности посплетничать.
Валерина дочь от первого брака – яркая ослепительная красавица – точная копия её матери… Ну и кто поймёт этих мужиков?!
Алла, покидая советскую отчизну, приобретала. Валера – терял. И терял немало.
Алла ещё на нелюбезной родине знала, что в Израиле не задержится, а в США будет работать в компании «Polaroid». И она знала язык.
Валера же, с единственным школьным «My name is…» в багаже, должен был начинать всё сначала. Человек, уже разославший автореферат докторской диссертации, стал… санитаром в Сант-Элизабет-госпитале, проявив, на объективный взгляд, нечеловеческое упорство. Что тут скажешь:
- Наш ум и задница – товарищи,
- Но их союз – несимметричен.
- Талант нуждается в седалище,
- А жопе разум – безразличен[19].
Валера не лоховал страховые компании, не сидел – по мере возможности – на шее у государства и жены… Он в рекордно короткие для немолодого уже человека сроки – за год – сдал все экзамены: язык и требуемые предметы по программе обучения в медицинском вузе США (наши врачебные дипломы в Штатах не котируются, в отличие от технических. Вероятно, что технические тоже не котируются. Уже).
Чуть позже – ознакомившись с фактами биографии – Соня восхищалась этим человеком! Если бы ей вдруг пришлось сдавать абсолютно всю программу медицинского института на английском языке, начиная с нормальной и топографической анатомии, – она бы предпочла… получить новую профессию!
А Валера подносил и уносил утки, мыл полы и драил реструмы, попутно грызя гранит медицинской науки на совершенно не знакомом ему дотоле языке. Он менял «Дэвику» памперсы, пока его супруга зарабатывала деньги, – и никогда не позволял себе никаких истероидных самцовых ремарок на сей предмет. И ещё он завёл правило – говорить в доме только на русском, чтобы Дэвид знал этот язык и они сами не забывали.
В отличие от большинства соотечественников, встреченных Соней до сих пор на просторах «обетованной», Валера и Алла говорили на родном языке без малейшего «американского» акцента. За исключением Дэвида, разумеется. Тут отец, очевидно, перегнул палку, заставляя мальчишку читать Солженицына «в подлиннике» и пересказывать прочитанное на языке исторической родины. Это ж чистой воды садизм! Зато Дэвид оказался ребёнком сообразительным, и Валера, в один прекрасный день обнаружив у сына под кроватью сокращённый вариант «Ракового корпуса» на английском, драконовые меры отменил. «Синопсис» же объёмного произведения «бородатого старца» лично у Сони вызвал приступ хохота. Представьте себе на секундочку такое, например, краткое изложение романа «Анна Каренина»: «Эта книга повествует о женщине, запутавшейся в мужчинах. Она ищет убежища в сладостном мире наркотических грёз. Последствия употребления психотропных веществ не замедлят сказаться – она закончит свою жизнь под колёсами локомотива». That’s all. В результате имеем книгу о девочке-мажоре. Чистый pop-art!
В санитарах Валера задержался ненадолго. После успешной сдачи всех экзаменов он поступил в резидентуру (что-то на манер нашей интернатуры/субординатуры) и, отучившись в ней положенные три года, – стал психиатром с полноценным американским дипломом. Как вы понимаете, он и ранее был полноценным психиатром, чьими квалифицированными советами, невзирая на статус всего лишь санитара, медицинский персонал госпиталя не брезговал с самого начала. Так что, само собой разумеется, после получения официального лицензированного врачебного статуса – они никуда не отпустили свежеиспечённого американского доктора.
Валера и Алла взяли кредит на дом, машину и всё, что положено при «коммунизме».
Отдали маленького Дэвида в муниципальную школу. Но, ужаснувшись уровню образования, спустя год перевели в частную еврейскую, где, по крайней мере, математику преподавали на должном уровне. Так что в BU тот поступил без проблем.
К настоящему времени кредиты были выплачены. В семье было две очень приличных машины. Людьми они были мобильными. Запросто могли субботним утром сесть и поехать в Канаду только и исключительно затем, чтобы купить правильную посуду для приготовления правильного французского супа. Слетать во Францию или в Израиль. Единственное, что омрачало нынешнее их существование, – банкротство компании «Polaroid». Алла пополнила ряды «несчастных американских безработных», о которых так много и славно врала когда-то советская пресса. Помните анекдот времён застоя? «Американские безработные недоедают!» – «Да? Так мы приедем, доедим!» Валеру вынужденное безделье жены абсолютно не тревожило, в отличие от неё самой. И беспокоили Аллу не столько деньги, сколько служба как таковая. Она была настоящим трудоголиком, абсолютно неприспособленным в быту, и страстно искала новую работу. Но не абы какую, а с уровнем годового дохода не ниже… Потому что – и всё-таки деньги! Одно другому не мешает, а наоборот. Тем более что Алла была очень хорошим программистом. Лично для Сони «женщина-программист» – это круче, чем женщина-космонавт. Полёт в космос девушке примерить на себя было проще простого, а вот технологии по упорядочению двоичного кода вселенной… В общем, Алла была для Сони диковинкой. Загадкой. Молчаливая женщина, отнюдь не модельной внешности. И всё же было в ней что-то такое…
На интуитивном уровне Соня понимала, почему Валера ушёл от прежней красавицы-жены. Почему готовит, стирает, убирает и лично занимается воспитанием «корпоративных» детей. Всё-таки Соня была женщиной. А женщины подобное чуют лучше собак.
Так они и жили – не тужили, во взаимном согласии, под крылом неутихающей Валериной любви.
Дом был уютный. Стандартный двухэтажный, с гаражом, подвалом и всем что надо. И ещё (Джош fo-rever!) – Алла курила!!! У них в доме было специально оборудованное место для курения с чашкой кофе – стоило лишь выйти из кухни через заднюю дверь в уютный палисадничек. Уютное кресло. На столике всегда – чистая пепельница и действующая зажигалка. Вы даже не можете себе представить, какое это счастье – выйти утром в пижаме, с чашкой горячего кофе на заднее крыльцо, любуясь рассветом – ме-е-едленно, блаже-е-е-енно затянуться и спокойно, слушая, как щебечут пташки, выкурить сигарету (лучше – две)! А не сползать на лифте в гараж, чтобы воровато затянуться разок-другой. Да ещё и прыгая, как мартовский заяц, с места на место, дабы не доставлять неудовольствия некурящим гражданам, без конца дефилирующим вокруг тебя туда-сюда с таким видом, будто ты – накрывшийся медным тазом ядерный реактор и они, пройдя невдалеке от тебя, умрут в течение максимум получаса. Причём не только от лучевой болезни, но ещё и от чумы, сибирской язвы и, разумеется, молниеносного рака лёгких. Или – куда лучше пускать дым в рассветное утро над частным владением, чем, например, курить в санузле гостиничного номера, выдыхая дым прямо в унитаз, с ужасом ожидая, что сработает противодымная, противопожарная или какая другая противочеловеческая сигнализация и обслуга выведет тебя за ухо из номера и сдаст в «милицию» за «хулиганство».
Соне у Валеры с Аллой сразу глянулось. Это были очень тактичные и по-настоящему интеллигентные люди. Дэвид в настоящее время жил в Ирландии по программе обмена студентами, и хозяева поселили гостью в его комнату. Сказали, чтобы запросто и в любое время делала, что ей нужно, и не стеснялась. И Соне, несмотря на то что она была человеком, не очень-то любящим жить под одной крышей с кем бы то ни было, кроме пьянствующего ныне в Копенгагене мужчины, с первого же мгновения стало в этом американском доме спокойно и комфортно.
Любимым местом совместного времяпрепровождения, включая также многочисленных уикендовских друзей их семьи, – стала гостиная и кухня. Алла, что правда, на публике появлялась редко. Валера, придя с работы, приготовив и сервировав стол (со свечами-салфетками-цветочками, но всегда изысканно), пинками извлекал жену из Интернета и усаживал со всеми.
Алла в такие моменты слегка напоминала чумную сомнамбулу. Она механически поедала всё вкусное и здоровое питательное эстетическое великолепие. Хотя могла внезапно встать на полуложке и переместиться к ближайшему компьютеру в гостиной. Компьютеры, к слову, стояли везде. Пять или шесть. Валера еле-еле отбился от установки ещё одного на кухне. А Соне было очень интересно, нет ли «умной печатной машинки» в ванной комнате супружеской спальни. Честное слово, ей очень хотелось заглянуть! Но…
А ещё все Аллины PC-шки были объединены в локальную сеть. У Валеры кабинета не было, и компьютером он практически не пользовался, разве что изредка переписывался по электронной почте с Дэвидом и дочерьми, терпеливо настукивая текст двумя пальцами. В текстовом редакторе. Отправляла письма Алла. Он не умел. И, что странно, не хотел учиться. А ведь это значительно проще, чем сдать экзамены на врачебный диплом в Америке за год!
Кстати, о дочерях.
Дочь Аллы от первого брака жила в Израиле и была замужем за «правоверным» хасидом. Валера здорово беспокоился за неё из-за постоянных военных конфликтов и звал их в Штаты. В отличие от него, кровная мама никогда ничего подобного не демонстрировала. Соня впервые в жизни встретила абсолютного клинического интроверта. Диагноз поставил ей сам Валера, так что Соня со своими собственными выводами – вне подозрений.
Девушка прожила у этих гостеприимных людей достаточно долго. У Валеры с Аллой даже была какая-то пустяшная налоговая льгота, связанная с её размещением в их доме. «Выбил» её для них – вы, конечно, догадались – именно Джош. Хотя Соня, признаться, «объела» и «обпила» их на гораздо большую сумму. Но, как ни странно, ей было приятно осознавать, что есть люди с фамилиями, заканчивающимися на «-ович», для которых подобные вещи далеко вторичны.
Соня – полурусская-полумордвинка – была, что называется, «званым гостем» в этом доме. А посему с огромным удовольствием приняла участие в праздновании Пурима. Это было что-то!
В гости тогда пришёл некий Макс (к слову сказать – бывший москвич, даже как-то раз постоявший в смокинге в качестве номинанта на церемонии вручения Нобелевки за какие-то достижения в области выращивания не то синтетических овощей, не то фруктов немыслимым методом космической гидропоники или ещё чего-то в этом роде). Валера читал Тору на русском, периодически путая лево и право. Макс каждое предложение сопровождал глубокомысленным ехидным резюме по поводу «древних» арабо-израильских отношений, сохраняя при этом чрезвычайно серьёзный вид. Кипу он залихватски сдвинул на затылок, и не хватало только ромашки за ухом и баяна, чтобы он выглядел хулиганом из рязанской деревеньки. Все крутили «трещотки» и громко чего-то там кричали. И ели всё только очень правильное…
Сонин Пурим в Бруклайне – отдельная песня. Единственное, о чём имеет смысл упомянуть, – закончилось всё глубоко за полночь, и все празднующие уснули прямо на ковре огромной гостиной посреди пустых бутылок из-под коньяка. А проснулась Соня в объятиях ужасного, косорылого, с огромными верхними передними зубами, до отвращения розового… плюшевого зайца! И ещё у неё болели косые мышцы брюшного пресса. От хохота.
В общем, жизнь заналадилась: стирала Соня в подвале дома Валеры и Аллы, не тратясь более слишком часто на новые вещи; курила с комфортом (и удовольствием); и вскоре с ней уже здоровались как со старой знакомой во всех окрестных магазинчиках и книжных лавках. А ещё по вечерам – они слушали скрипичные концерты. В Валериной коллекции их было немыслимое количество. Соня вместе с Валерой иногда ходили в музеи, театры и рестораны. И Соня много гуляла пешком по тихому уютному району Бостона в одиночестве.
Тогда, посмотрев едва вышедший на экраны «Дневник Бриджет Джонс», Соня ощутила себя персонажем анекдота, которому советовали смеяться после слова «лопата». Впрочем, она не преминула в ответ поиздеваться над Валерой, когда он пытался объясниться по телефону с ирландским руммейтом Дэвида.
А уж после того, как Валера заметил, что Алла всё чаще и чаще якобы невзначай оказывается на кухне именно тогда, когда гостья собирается покурить, и перебрасывается с девушкой парой-тройкой односложных фраз на совместной smoke-party, – он был готов Соню удочерить.
Вы знаете, как определить, любит мужчина женщину или нет? Стоит просто подглядеть, как он смотрит на неё, пока она не видит.
Валера смотрел на Аллу как надо.
Было только одно «но», нешуточно осложнявшее поначалу Сонин нехитрый быт. Бывший московский мальчик Валера и бывшая московская девочка Алла, отнюдь не придерживающиеся в повседневной жизни жёстких религиозных правил, скорее напротив, будучи ироничными современными образованными демократичными гражданами США и агностиками по натуре, – строго придерживались кошерной кухни.
Валера долго объяснял Соне, из какой посуды что есть и почему, а также как это всё правильно мыть. У них было две посудомоечные машины! Тарелки-чашки, вилки-ложки были рассредоточены группами по разным ящичкам, полочкам и шкафчикам. Все попытки систематизировать и уложить в голове алгоритм ПРАВИЛЬНОГО использования так хорошо знакомых столовых приборов не приводили к желаемому результату. Соня даже попыталась записывать – из чего пить молоко, а из чего и чем есть мясо (а также все прочие продукты и их комбинации) и в какой последовательности – ни фига! Там была, видимо, ещё последовательность последовательностей. На это Сони уже не хватало!
Но даже не будучи программистом, всегда можно найти способ обойти систему – Соня прикупила наборы одноразовой посуды.
Каждое утро, вставая в несусветную рань, она мышью прокрадывалась на кухню, стараясь не хрустеть аксессуарами, припрятанными в кармане халата. Открывала огромный холодильник и наваливала себе из разных кастрюлек и пластиковых коробочек всяческой еды. Заваривала растворимый кофе, аккуратно насыпая его и сахар разными – на всякий случай – ложечками. Поев, она складывала «орудия преступления» в пакет, который выбрасывала в уличный контейнер по дороге на работу. Нельзя расстраивать хозяев своей тупостью, паче чаяния они обнаружат следы её мытарств в мусорном ведре. Кроме того, они искренне бы огорчились доставленной гостье морокой.
Много позже, среди шумной компании в одном из московских кабаков, Соня рассказала эту историю. Кто-то из приятелей спросил её, что мешало, раз уж она вставала раньше всех, спокойно поесть из нормальной посуды, вымыть её и, вытерев насухо, расставить по местам. За Соню ответил её спутник. Тот самый – протатуированный в Копенгагене. «Не ищите в себе правильный ответ на этот вопрос. Вы его не найдёте. Моя жена – психически больной человек. И заболевание её неизлечимо. В международной классификации болезней десятого пересмотра оно именуется «Порядочность».
Хорошо, что все были достаточно пьяны и не нашли на что обидеться.
Подумаешь, завтраки – мелочь какая! Зато ужины… В этой семье они были великолепны и бесподобны! Валера сам накрывал на стол, и предложенную пищу можно было смело поглощать им же ПРАВИЛЬНО приготовленными приборами. А этот французский суп в правильных же, привезённых из Канады, мисочках с ручками…
Такого супа Соня не ела больше нигде и никогда!
P.S.
А вот утюга в доме Валеры и Аллы не было ни одного.
По приезде домой Соня срочно выкинула утюг.
Да, в человеке всё должно быть прекрасно. Но начинать надо с главного – остальное приложится.
P.P.S.
«У любой политической системы руки коротки – сунуть нос в каждую частную жизнь. Поэтому даже в таких «тоталитарных» странах, как США и Россия, правительство понятия не имеет, что творится в каждой лавочке, в каждой фабричке, в каждом филиале компании, а уж тем более – в каждой семье. И, приехав в эту страну и пройдясь по улицам, и даже сделав какой-то бизнес, совершенно невозможно определить, какая политическая система на дворе. Московская улица мало чем отличается от русской улицы Бруклайна в Бостоне. Люди… Всегда и везде – просто люди…»
Выдержка из русскоязычного бостонского форума.Хроники XXI века
Глава седьмая
Колыбель для белок
Она была глупа, и я глупец, и всякий, кто думает, что ему понятны дела рук Господних, тоже глуп.
Цитата из автобиографии Боконона, записанная неким Куртом Воннегутом в книгу «Колыбель для кошки».Хроники XXI века
Поэтические записки некоего Роберта Фроста.Хроники XXI века
- …Вот так будем жить да жить
- И переживём спроста
- Тысячу мод, дюжину войн
- И президентов полста[20].
Соня сидит одна около фонтана, на широкой парковой скамейке с видом на сияющий золотой купол, освещённый встающим солнцем. На плитах ещё не валяется ни одного окурка, мусорный бак девственно пуст. Ей легко и свободно дышится. Шумят деревья. Доносится звон башенных часов. Ни одного человека. Блаженство. Утро. Суббота.
«Что я здесь делаю в такую несусветную рань?»
У неё в руках пончик и пластиковая «непроливайка» с кофе. Тихо. Она на секунду закрывает глаза…
Пейзаж меняется. На солнце набегают тучи. Поднимается сильный ветер. И вдруг мгновение назад прозрачный утренний воздух сворачивается в торнадо, поднимающий невероятное количество невесть откуда взявшихся останков сигарет. Зловещая безлюдная пустота начинает мощно вибрировать. Из неё, разрывая омерзительными лапами-крючьями пространство, изрыгаются куцые грязно-рыжие твари. Они плотоядно смотрят на Сонин пончик. Они приближаются. Они запускают свои лапы Соне в волосы. Дотрагиваются до неё своими лохматыми пальчиками с острыми коготками-сабельками. Их всё больше. Они заполнили всю Park-Street. Их уже мириады. Шевельни Соня хоть веком – они накинутся на неё и разорвут. Она остаётся неподвижной. Одно из зловещих созданий щекочет ей нос. Сейчас она чихнёт – и Харону нечего будет перевозить. Сейчас… Сейчас… Ей надо проснуться. Надо чихнуть – и это разбудит её. Главное – успеть вернуться в реальность в ту самую миллионную долю мига между чихом и атакой рыжих исчадий…
– Будь здорова!
– Спасибо!
– Никогда ещё не встречала человека, настолько проваливающегося в себя. Кстати, пока ты тут летаешь по вселенной своей черепной коробки, белки сожрали твой пончик. Они здесь наглее крыс!
– Ната-аша…
«Господи, спасена!»
Над Park-Street было ясное небо, солнечный свет играл с листьями в блики, дул едва-едва заметный ровный нежный ветерок.
– Привет! Просто задремала… – Соня быстро приходила в себя. – Целый час тут торчу. Около меня уже свидания назначают. Как я рада тебя снова видеть!!!
– Что Наташа?! Три рубля и – ваша! Вы, гады, хотели без меня в State-House рвануть?! – Как же рада была Соня вновь слышать эти её вопли. – Могу я, наконец, увидеть эти «внутренности», не подлежащие осмотру?! Вот не позвони я вчера Майклу – так бы и проебала опять возможность, – и дородная красавица щедро одарила градом ласковых идиом стоящих рядом Джоша, Майкла и, разумеется, Джима.
* * *
Джим пригласил Сонечку в субботу посетить State House штата Массачусетс, да не с обычной экскурсией, а, так сказать, – по индивидуальному плану. Ибо в Бостон как раз приехал тот самый сенатор от «европейского» штата Америки, с которым он дружил с Вьетнамской войны. Соня намекнула, что, мол, неплохо бы и Джоша пригласить. Джош, разумеется, сказал, что придёт с Майклом, а последнему – вовремя позвонила Наташа. Так что вся честная компания оказалась в сборе. Джим был не очень-то доволен – видимо, старость – не радость. Но на его недовольство, кто по-русски, кто по-американски, как-то не обращали внимания. Соня, конечно, отчасти понимала свою нетактичность – ведь пригласили только её, а заявилась с компанией.
«Ну, дык, мы, «рашн-пейзане», протоколу не сильно обучены, и вообще, места много не займём, пить будем на свои, «не извольте беспокоиться, барин!»… Короче, «дайте закурить, а то так выпить хочется, что переночевать негде».
Впрочем, если отбросить вечное Сонино ёрничанье, она в последнее время как-то неловко ощущала себя наедине с Джимом. Ну да ладно…
В общем, с Джошем договорились, что Соня берёт тазик, а он, соответственно, носки и в 11.00 a.m. они встречаются неподалёку от здания, где на благо сограждан усиленно трудится правительство штата Массачусетс.
Глядя на их идиотское пятничное веселье в его лаборатории, Джим как-то досадливо крякнул и даже не предложил Соне за ней заехать. Да она бы, честно говоря, и отказалась. Тем более что уже полюбила бруклайновский трамвай-метро, как родной. Он был очень похож на одесский. Или – московский. Только зелёного цвета. Удивительное средство передвижения. Над землёй – вполне себе трамвай – тихонько едет, на остановках водитель ждёт, пока все пассажиры войдут. Заходишь, кидаешь в прорезь доллар – и едешь себе. Если под землю попал – всё как положено – турникет, карточки на разное количество поездок или на определённый срок. Всё как у нас.
Хотя Соня метрополитен имени дедушки Ленина любила, но… Не камерное оно, наше метро. Пугающее. Над землёй движение продолжается с «подземной» скоростью. У водителя… пардон, машиниста… не справишься, на какой остановке выходить. И вагонов в отечественных составах куда больше, чем в бостонских трамвайчиках. Помноголюднее будет и под землю упрятана глубже, чем старейшая в Америке линия – в 1897 году пустили – задолго до нашей первой отечественной ветки «От Сокольников до Парка».
Говорят, подорожала поездка в бостонском метро до двух долларов. А может, уже и больше?.. Эх, суета сует. И это пройдёт.
На первом месте у Сонечки маячило жуткое любопытство, подогретое Валериным комментарием по поводу предстоящей экскурсии: «Я в Бостоне уже сколько лет, а внутри State House ещё ни разу не был». Соня и его пригласила. Но он отказался, сославшись на неотложные субботние дела. «М-да… Мне есть чему у него поучиться», – слукавила Соня про себя, припомнив кислую физиономию Джима.
Проснулась Сонечка затемно. С детства страдая болезненной пунктуальностью, она раньше всех приходила в школу, на тренировки, а в последующем – в институт и на работу. С возрастом боязнь опоздать приобрела извращённые формы. Соня всегда давала солидный временной допуск на проблемы с транспортом, снегопады, обледенения, цунами и апокалипсис. Даже на свидания являлась минут за пятнадцать до назначенного времени с жутким ощущением того, что безнадёжно не успела. Ей казались дикостью рассказки о том, что женщина просто обязана опаздывать на подобного рода мероприятия. А уж собиралась она всегда со скоростью реактивного самолёта. Не важно, на другой ли континент, в город, в театр или в круглосуточный супермаркет в четыре часа утра за бутылкой. Соня и до сих пор не понимала – что там так долго можно красить?! Если несущая конструкция до такой степени неудачна – никакие фасадные работы не спасут.
Снимать квартиры, к примеру, ей нравилось абсолютно без мебели и жутких синтетических ковриков, чтобы видеть все огрехи и в случае отсутствия таковых – уже устраиваться по своему вкусу. Зачем же женщины тратят столько времени и сил на абсолютно бессмысленное действие? Единственное, что Соня могла делать долго, – это стоять под душем или лежать в ванне. До замужества она вставала не позже шести утра, чтобы не спеша принять душ, медленно и с удовольствием выпить кофе с парой-тройкой сигарет, созерцая «мировую скорбь» за окном, почитать книгу или просто предаться разным мыслям. Мужу, к слову сказать, пришлось бороться с её привычкой – по звонку будильника вскакивать и бесцельно метаться секунд тридцать, сшибая мебель и ударяясь о стены и косяки. Соне всегда хватало ровно пяти минут, чтобы одеться, расчесаться и вынестись из дому. При этом довольно неплохо выглядя, если не сказать – отлично. Любимый макияж – это хронический недосып. Он добавляет блеска глазам. И – спасибо Америке – там не нашлось востребованной необходимости «краситься» и обвешивать себя «златом-серебром». Как говаривала Наташа: «Если днём в метро увидишь даму в шубе, бриллиантах и при макияже – русская! Или проститутка, у которой деньги спиздили!» Действительно, пару раз Соня видела вышеописанные типажи. Кого именно из приведённой Наташей классификации, не решилась уточнять.
Кстати, знаете, почему Соня недавно решила жить в деревне, а не в мегаполисе? Ей стало жаль проводить и без того короткую жизнь в салоне автомобиля, слушая бесконечный «коротковолновый» бред. А уж после того, как она чуть не получила разрыв мочевого пузыря в насмерть стоящей пробке на девятиполосном проспекте… Это, разумеется, были не основные причины, зато – прекрасные поводы для принятия верного решения.
Итак, проснувшись в субботу в несусветную рань, Соня обстоятельно приняла душ. Неторопливо оделась. Ещё более неторопливо выпила кофе. Дважды. И в режиме замедленной съёмки покурила. Трижды. И… у неё оставалась ещё масса времени. Когда она была полностью готова, на часах было только восемь. Что было делать? Соня подумала, что степенно пройдёт три квартала по улице к трамвайчику. Ведь если проявить усердие в неторопливости – уйдёт не меньше часа. Это в будний день она проносится за три минуты. А сейчас она будет величественно шествовать, разглядывая каждую трещинку на дороге. Затем на трамвайной остановке она степенно сгрузит всю скопившуюся за неделю мелочь в прорези автоматов по продаже газет и, присев на скамейку, внимательно изучит заголовки каждого выплюнутого железным баком экземпляра – от федерально-муниципальных изданий до откровенной желтухи. Потом пройдёт пешком ещё пару остановок до последней наземной и тогда лишь сядет в вагон трамвая-метро. На это уйдёт ещё не меньше часа. Выйдет из метро-трамвая на станцию раньше положенной и прогуляется по утреннему Бостону («Не заблудиться бы, тьфу-тьфу-тьфу!») – это ещё час. Всё лучше, чем метаться среди четырёх стен комнаты Дэвида в мучительном ожидании. И с пользой для здоровья. Образ жизни у неё сейчас, надо заметить, был весьма и весьма гиподинамичный.
Увы, как обычно, Соня дала себе слишком большие временные люфты, поэтому, исполнив всё задманное, оказалась на финише ровно в половине десятого. На сей раз не заблудившись. Походив минут пятнадцать около памятника «дяде, тёте и мальчику» в том месте Бостона, которое очень походит на центр Львова или Кракова, если не задирать голову вверх, она высмотрела кафе на другой стороне улицы. Но по субботам оно открывалось в десять. Так что Соня отправилась к большому книжному магазину кварталом выше, но… он открывался в одиннадцать. Посчитав количество красной тротуарной плитки, ушедшей на мощение внешнего радиуса аллейки вокруг памятника эмигрантам-переселенцам, и выучив на память режим работы заведения «Cambridge Eye Doctors», она купила в открывшейся наконец «кулинарии» целый пакет пончиков, четырёхсотграммовую «непроливайку» кофе и присела на скамейку с целью всё это проглотить. Двухчасовая прогулка сделала своё дело – аппетит у девушки разыгрался нешуточный. Соня вынула пончик и закрыла глаза…
А теперь решите элементарную задачку на сообразительность.
Читать бесплатно другие книги:
