Полтора кролика (сборник) Носов Сергей
– В то, что Париж – грязный скучный городишко?! Не можешь?
– Могу ли я поверить, что ты поверила, что Париж грязный скучный городишко? – сформулировал Берг вопрос, не будучи уверенным, что именно на него от него ждут ответа.
– Я сама не могу поверить, а я ж поверила!
Бергу стало интересно. Спешить ему было некуда.
– Я ж с детства знала, что Париж это Париж. Что Париж это всегда ого-го. А тут – поверила. Сволочь мой Юрочка, вот что я тебе скажу. Ты помнишь Веронику? Ну, лупоглазенькую?…
Напряг память.
– Ну, как же не помнишь, она еще с Голоноговым была…
– Господи, да я и Головоногова не помню! – воскликнул Берг.
– Голоногов, а не Головоногов. Не важно. В общем, когда мой Юрочка от нее первый раз приехал, он был, как лимон выжатый. Он мне сказал, что хуже места нет, чем Париж. Что часы и минуты считал, когда из Парижа улетит. Я говорю: как же так, это же Париж!.. А он: какой Париж? Дыра, а не Париж. Ну, торчит башня, так она только на фотографиях башня, а так – не пойми что, а не башня… Я говорю: а Нотр-Дам?… А он говорит, ты Гюго в детстве начиталась, лучше бы тебе не видеть Нотр-Дама. И фотографии у него все какие-то гадкие получились. И люди на фотографиях какие-то уродливые все… Я говорю, ты нарочно одних клошаров снимал? Каких клошаров, говорит, это и есть парижане!.. И мусор на улицах, и вместо урн человеческих, как у обычных людей, полиэтиленовые мешки на вешалках…
– Это из-за терроризма, – вставил Берг.
– А я тогда знала? Вижу: мешок на вешалке, или как ее… а в мешке пивные банки мятые… И еще мешок. И еще мешок. А он специально это все снимал, чтобы на меня впечатление произвести. Чтобы меня отвратить от Парижа. И дома снимал самые неинтересные. И получился на его фотографиях Париж убогим городком. Я была поражена. Он мне так сказал: «Тебе бы Париж сильно не понравился. Это самое большое мое разочарование за последние годы». Невероятно, я поверила! А почему мне ему не верить? Я же думала он туда по делам, медицинское оборудование закупать…
– Занятно, – сказал Берг.
– На Сену, говорил, смотреть смешно, ее переплюнуть можно… Ну что, говорит, за безобразие: Сена – и торчит статуя Свободы?! Ты смеяться будешь. Это он мне, что я буду смеяться. Они, говорит, уже всех достали свободой своей, равенством и братством. Одни понты.
Инесса скривила рот. Мимика лица у нее была богатая, разнообразная, Инесса находила забавным гримасничать – то округлить глаза, то сморщить нос, то улыбнуться одной стороной рта. Берг подумал, что ее трудно, наверное, фотографировать – не уловить.
– Меня и на работе спрашивали: как Париж твоему? Я честно говорю: моему не понравилось. А мне не верят: это где, в Париже не понравилось, да ты чё?… А я сама уже теорию изобретаю – про то, что мы все во власти мифов живем… «Париж, Париж!» А на самом деле – ну, Париж, ну и что? Я ж ему верила, Юрочке. Представляешь, он надо мной какую власть имел!.. Ох, дура была, ох дура!.. Он ведь в этот Париж, как на каторгу собирался. Говорил, что лучше бы на Колыму полетел, там интереснее. И климат лучше.
– Климат? На Колыме?
– Да, он парижский климат тоже ругал. Он говорил, что все мерзнут в Париже. Что все тут экономят на отоплении. И вообще оно мало где предусмотрено, потому что существует такой стереотип – Париж город теплый, не знает морозов, и, поскольку все во власти этого стереотипа, топить здесь не принято. Поэтому в домах парижских всегда холодно, и даже летом. Вот Гоголь приехал в Париж «Мертвые души» писать, да так замерз, что бежал из этого Парижа в Италию. Но во времена Гоголя еще иногда камины топили, а сейчас и их нет. И я действительно за его поганое здоровье, за Юрочкино, когда он в Париж собирался, переживала. Как бы он не простудился в Париже. А когда я с ним в прошлом году собралась, ну чтобы ему не так тоскливо было в Париже, он меня не взял, сказал, только без жертв, пожалуйста. Отправляйся-ка ты в Барселону. Вот это город!
– Барселона хороший город, – согласился Берг.
– А Париж плохой? Он сказал, что, когда я увижу Париж, я просто разучусь мечтать, все во мне светлое будет загажено, потому что реальный Париж – это насмешка над мечтой человеческой. И я поверила ему! Самой странно сейчас, как я могла поверить?! А вот так – взяла и поверила. Потому что его как идею любила, Париж… Ален Делон, Ренуар, д’Артаньян…
– Неужели ты ни с кем не разговаривала, кто в Париже был?
– Конечно, разговаривала. Только я ведь себе вдолбила в мозги, что Париж это миф и дыра, потому что Юрочке верила, и ничем меня не переубедить было… Мне говорят: ах, Париж, ах, Париж!.. А я говорю: это в вас все те же стереотипы говорят. Просто вы себе признаться боитесь в том, что Париж это миф и дыра, вот теперь и ахаете, ах, ах. Вы и зубные щетки с идиотскими приспособлениями покупаете, потому что вам по телевизору их показывают, а своим умом вы все жить разучились. Вот Мопассан бежал из Парижа и был прав, потому что башня эта – чудовище, и нормальному человеку, если он действительно нормальный, глядеть на нее без отвращения противоестественно, я так говорила, только ведь ко всему, говорила, привыкнуть можно, вот теперь все и восторгаются, делают вид, что это что-то особенное, а она как была чудовищем, так и осталась. О! Меня не переспорить было. Я так в себе уверена была, что и других переубедить могла, тех, кто в Париже был. Такое у меня мстительное чувство было к Парижу. Я ему за то мстила, что он не таким оказался, каким должен был быть. И все из-за него, из-за Юрочки.
Инесса заказала еще бокал вина, Берг с трудом отказался от даров моря.
– А потом все раскрылось, очень банально раскрылось, даже говорить не хочется. А когда я поняла, что он от меня так Веронику скрывал – с помощью вранья этого бесстыжего, тут уже, знаешь ли, шок. Да что мне Вероника эта! Подумаешь, Вероника… Неужели ты не помнишь ее? Ладно, плевать. Я бы ему простила ее, если бы этого вранья не было. Я бы ему всех простила. Я бы все простила ему. Но только не Париж!.. Так меня обмануть!.. Меня!.. которая с детства Парижем бредила!..
– Все-таки ты очень доверчивая, – сказал Берг.
– А Юрочка у меня еще и ревнивый. Такие у него стандарты двойные. Я так решила, иди ты, Юрочка, подальше куда, а я тебе изменю. Я тебе с Парижем изменю. Я тебе так изменю, как ты даже представить не можешь! Со всем Парижем сразу!.. Боже, как я перед ним виновата!.. Перед Парижем… Никто так не виноват перед ним, как я!.. Париж – это чудо. А я – дура. Была дура! А теперь нет. Пусть Юрочка останется в дураках!..
– И давно ты прозрела? – спросил Берг.
– Две недели назад. Седьмого сентября, если тебе интересно. Я что придумала? Вот что. Если ты такой, то и я такая. Я продала Юрочкину машину, вообще-то это наша общая, но он ее почему-то считал своей, «Форд Мондео», новенький почти, а у меня доверенность, вот я и продала с огроменной скидкой за срочность. И еще кое-что. Я бы и квартиру продала, если бы время было. Юрочке написала записку, чтобы не тыркался в милицию. Это моя месть ему. Я все деньги в Париже потрачу. Все! Я хочу, чтобы меня Париж простил. Я о Париже – в самом широком смысле. Думаешь, ему до меня дела нет? Кто он и кто я? Ну и что, что так? Главное, чтобы у меня перед ним этого не было… понимаешь?
– Этого – чего? – спросил Берг.
– Ну этого, не знаю, ну, чувства вины, что ли…
– Да, – сказал Берг, не найдя более внушительных слов.
– И пусть. И живу я здесь в собственное удовольствие. И каждый миг моей жизни в Париже мне в кайф. Я всего три дня здесь, я еще ничего не успела. А он пусть судится, сколько хочет, мне наплевать… Я счастливейший человек. Я влюблена. В Париж влюблена. Когда я иду по бульвару Клиши и передо мной этот угловой дом с балконами, простой дом с балконами, мне плакать хочется… Или когда я выхожу из гостиницы на Вандомскую площадь и вижу колонну, я думаю о них обо всех – и о Наполеоне, и о Курбе, и об этой несчастной принцессе Диане, она точно также тогда из гостиницы выходила… у меня сердце готово выпрыгнуть из груди…
– Подожди, ты в какой гостинице остановилась?
– Ритц. Я остановилась в гостинице Ритц.
– Подожди. Ты знаешь, сколько стоит номер в отеле Ритц?
– Как же я могу не знать, если я там остановилась?
– Да, извини, – пробормотал Берг.
– У меня чудесный номер с видом на улицу Камбон. Там есть и пороскошнее номера. Я бы могла и покруче снять, деньги тут ни при чем, просто я не настолько буржуазна… не настолько буржуазна, чтобы торчать от мраморной ванны, дорогой мебели, шикарной кровати квин-сайз… Я в этой квин-сайз утонула, честно тебе скажу. Зачем мне эта квин-сайз одной?… Как-то это нечестно с моей стороны. Не очень мне в ней комфортно. Я Бодлера люблю, проклятых поэтов. А тут… Я, может, еще съеду куда-нибудь поближе к Монмартру… Я еще, может, ночь под мостом проведу. А почему бы и нет? Это Париж. Кстати, ты когда-нибудь пил настоящий «Жан Дюсу»? У меня в номере бутылка «Жана Дюсу» пятидесятилетней выдержки. Почему бы нам с тобой не приговорить ее?
Берг посмотрел на Инну пристально, – действительно ли она забыла, что он не пьет, или это игра такая?
За одиннадцать месяцев дружбы с анонимными алкоголиками Берг дважды срывался.
– Я все равно все деньги на Париж потрачу. Я не уеду отсюда, пока все на Париж не изведу, так и знай. Я кутить хочу, в Париже хочу. Я Париж хочу. У меня денег куча. Ну что, парижанин, идем?
Поправляя очки, Берг еще сам не знал, что он сейчас Инне ответит, он приоткрыл рот – но лишь для начала, – предполагалось, что далее будут произнесены осмысленные слова, – отвечать, однако, не пришлось: Маша, запыхавшаяся, с растрепанными волосами появилась в дверях.
– Вот! – сказал Берг.
Берг встал.
Маша увидела его и устремилась к нему, едва не натыкаясь на другие столики.
– Я не перевела часы!.. По московскому как раз вовремя!..
– Два часа разницы, – пояснил Берг персонально для Инны.
Инна кивнула, изобразив улыбку понимания.
Берг взялся знакомить.
– Маша, – сказал он Инессе. – Инна, – сказал он Маше. – Когда-то мы с Инессой варились в одном котле у Слободского.
– У какого Слободского варились вы с Инессой? – спросила Инна, как если бы она была Машей (Маша сумела вопрос не задать).
– В студии Слободского, – сказал Берг, приподняв брови. – Или нет?
– Леша, меня зовут Надя, – сказала, стало быть, и не Инна вовсе, а Надя. – Ты меня с кем-то перепутал.
– Леша? – переспросила Маша.
Берг смотрел в глаза Наде, что не мешало ему замечать, как стреляет взглядами по их лицам ничего не понимающая Маша, – а собственно, что тут сравнивать? – одинаково недоумевают оба, Надя и Берг, разве что с той, может быть, разницей, что Берг (кажется ему) уже обо всем догадался.
– Я Борис, – сказал Берг.
Немая сцена длилась недолго, – громко воскликнув «о боже!», Надежда ударила по лбу себя и, словно запустившись от этого удара, начала громко, даже очень громко смеяться. Но это был не совсем хохот, это был смех, спазматический смех, надрывный, временами захлебывающийся, – тушь мгновенно размазалась по лицу.
Берг тоже смеялся, но без слез.
Маша и хотела бы посмеяться, но не могла, – она дипломатично улыбалась, как улыбаются в расчете на будущие объяснения.
– Это ничего, это пусть, – Надя наконец смогла говорить. – Какая разница. Ерунда. Надо обязательно отметить знакомство. У меня в номере «Жан Дюсу»… Или нет!.. Это потом. Машенька, вы первый раз в Париже? Давайте для начала что-нибудь посетим. Вот что, Боря, можно успеть в Катакомбы. Или в Центр Жоржа Помпиду, например. А вечером – в «Мулен Руж». Не знаю, туда заказывают билеты или как?… В Гранд Гиньоль, если хотите… Вот куда – в Гранд Гиньоль!..
– Извини, – сказал Берг.
У Берга с Машей были другие планы.
Попрощавшись, они ушли.
Не самое страшное
1
Есть истории, которые лучше вообще не рассказывать. Тем более, если знаешь конец. Во-первых, небезопасно, во-вторых, могут не так понять. Могут вообще не понять. А могут понять, но не те, кому надо. Правда, под Новый год некоторые такого рода истории обнаруживают способность восприниматься вполне адекватно, на них даже появляется недолгосрочный спрос, например, как на ту, что хотел рассказать некто Фомич о писателе Тургеневе, если я это правильно понял… Только я сейчас не о Тургеневе и не о таинственном Фомиче (о котором знать ничего не знаю), а о вполне реально представленном в нашей повседневности человеке, зовут его Судаков Евгений Валерьевич.
Судаков был менеджером по персоналу, фирма, в которой он работал, процветала. Все у него было хорошо, все ему удавалось. Здоровьем он отличался отменным, не курил, пил в меру, пользовался зубной пастой, рекомендованной лучшими стоматологами. В будущее смотрел с оптимизмом. Как-то раз (дело было в конце декабря) лежал Судаков на диване и от нечего делать крутил ручку старого радиоприемника. Жена его и дочь в этот вечер осуществляли решительный шопинг, результатом чего быть обещал, как он догадывался, новогодний подарок, возможно, Большой Словарь Афоризмов на 64 тысячи единиц. Он ценил мудрость, а также – краткость и точность. Он представлял, как жена и дочь скоро придут с мороза и как будет жена отвлекать его разговорами, чтобы дочь с увесистым свертком успела прошмыгнуть незамеченной в комнату или, в крайнем случае, запрятать подарок между дверей. Дочь у него училась в музыкальной школе по классу виолончели, а жена была вегетарианкой и состояла в обществе защиты животных.
Круглый стол на тему, кажется, экономики… Судаков не знал, что за волна. Он бы проскочил ее, не заметив, но внимание остановила какая-то странная, почти неврастеническая манера вести беседу. Участники передачи словно были напуганы чем-то. И словно их волновало что-то другое, вовсе не то, о чем они сейчас говорили. Их трое было, одного двое других называли Фомичом, без имени, только по отчеству, и эта странная бесцеремонность придавала всей программе оттенок неуместного междусобойчика. Фомич низким голосом вещал о снижении котировок фьючерсных контрактов на нефть, часто путая слова и забывая термины. Внезапно он замолк, не завершив фразы. Послышалась возня. Пыхтение. И вдруг:
– Фомич, ты где?… Ты здесь, Фомич?… Он здесь или нет?
– Здесь он, здесь, – отвечал второй первому.
– Я здесь, ребята. Я с вами.
«Да что же это за непрофессионализм такой?» – возмутился про себя Судаков.
Вот тут и попросили Фомича рассказать историю.
Фомич. Какую историю?
Первый. Какую-нибудь.
Второй. А то что-то жутко стало, Фомич.
Фомич. Какую же вам историю рассказать?
Первый. Любую, Фомич, только не страшную.
Второй. Не надо страшных историй, хорошо, Фомич?
Фомич. Все истории страшные. Я только страшные знаю.
Первый. Врешь, не только страшные.
Второй. Фомич, не пугай нас, ты же видишь, нам и так страшно…
Первый. Ну давай, давай, ну рассказывай…
Судаков не верил ушам. Что за бред? Только что говорили о ценах на нефть…
Фомич. Ладно. Слушайте. Отца звали Сергей Николаевич, он был отставным кавалерийским офицером. Мать Варвара Петровна происходила из богатой помещичьей семьи. Детство Тургенева прошло в родительском имении в Орловской губернии. Федор Лобанов, крепостной секретарь, был его первым учителем. Однажды шестилетний Тургенев нашел гриб, обыкновенный гриб – свинушку. Это может показаться странным, но в ХIХ веке свинушки относили к разряду съедобных грибов, по крайней мере, их считали безвредными…
Первый. Фомич, ты что? Что с тобой?
Фомич. А что? В чем дело, собственно?
Второй. Ты где, Фомич?
Фомич. Что значит «где»? Здесь.
Первый. Фомич, тебя нет. Один голос.
Второй. Фомич, подай голос.
Фомич. Ну?
Первый. Вот: «ну» есть, а самого нет…
Фомич. Ну? Ну?
Первый. Не нукай, Фомич. Ты где? Почему тебя нет? Скажи что-нибудь! Мне страшно, Фомич…
Второй. Не пугай нас, Фомич. Ты зачем так, Фомич?…
Фомич. Ну?
Первый. Опять «ну»!
Фомич. Сами-то, сами-то… на себя посмотрите!.. сами-то вы где?
Второй. Мы здесь! Что за вопрос?!.
Первый. Мы тут… Мы шевелимся…
Фомич. Шевелятся они! Если вы тут шевелитесь, ну-ка, хлопните в ладоши…
Второй. Это как, Фомич?
Фомич. Ага! Не можете! Потому что рук у вас нет, вот почему!..
Первый. Фомич… что ты мелешь, Фомич?…
Второй. Это неправда, Фомич…
Фомич. Если неправда, ногой топните. Ну?
Первый. Что же это такое, Фомич…
Фомич. Нет у вас ног! Ничего у вас нет! Одни голоса.
Второй. А где же мы сами?
Фомич. А кто его знает…
Первый. Фомич, ты сказал «его»… Кого знает – «его»? Это кого – «его»?
Фомич. Я просто так сказал. Никого.
Первый. Нет, Фомич. Не просто так. Отвечай. «А кто его знает», это твои слова – кого знает?
Фомич. Ну, того, кто слушает… нас.
Второй. А нас кто-то слушает?
Фомич. Думаю, да.
Первый. Кто нас слушает?
Фомич. Откуда я знаю. Не может быть, чтобы нас никто не слушал.
Второй. А вдруг мы там – у него? Он слушает – а мы у него…
Первый. Я в прихожей, за вешалкой стою… Может, такое быть?
Второй. А я в комнате, за занавеской… Там дует. Фомич, мне холодно.
Первый. А ты где, Фомич?
Фомич. А я в ванне… Я в ванне лежу – лицом вниз.
Второй. А зачем лицом вниз, Фомич?
Фомич. Это уже мое дело, зачем.
Первый. Фомич, а у тебя есть… лицо?
Фомич. Любопытство – порок… мои дорогие. Ыыы… Ы. Ы.
Второй. Фомич, а что у тебя с голосом?
Фомич. Ничего, все в порядке. Ы. Ы.
Первый. Фомич, а если он в машине сидит – кто нас слушает, а? Мы где тогда?…
Фомич. Ы… ыыы… ы… он не в машине… ы.
Второй. Фомич, а вдруг он нас – раз и того?…
Первый. Выключит, что ли?
Второй. Ну да. Мы останемся там у него?… Или нет?
Первый. Без голосов?…
Фомич. Пусть только попробует. Ы.
Второй. Фомич, не говори «ы».
Фомич. Ы. Ы.
Первый. Ты зачем так, Фомич?
Фомич. Ы. Ы.
Второй. Что с Фомичом?
Первый. У него голос… ы… пропадает…
Второй. А сам?
Первый. Ы… не знаю…
Второй. Фомич!
Фомич. Ы. Ы. Ы.
Первый. Ы. Ы.
Второй. Ребята, вы что?… Ы… зачем?…
Фомич. Ы.
Второй. Ребята… ы… вы куда…
Первый. Ы… Ы… Ы…
И – тишина.
«Что это было?» – Судаков чуть-чуть повернул ручку и попал на другую волну: передавали рекламу бескалорийного майонеза. Он повернул в обратную сторону, и, проскочив прежнюю волну, попал на «Щелкунчика». Ту волну он так и не сумел нащупать – там определенно молчали.
Я забыл сказать, что приемник у Судакова был на батарейках, а сам Судаков сидел в полумраке, потому что минут сорок назад произошла авария на подстанции, и в доме не было электричества. Впрочем, в комнате было относительно светло, благодаря уличным фонарям. Глядя на занавески, Судаков мог наблюдать за скольжением проворных теней: шел снег.
Что-то упало в прихожей за вешалкой.
Он встал и пошел в прихожую на шум. Но, не доходя метров двух до вешалки, остановился.
Из ванной определенно доносилось причмокивание.
– Кто здесь? – спросил Судаков не своим голосом.
Представьте, вы в прихожей одни, и кто-то из-за спины кладет вам на плечо руку.
Судаков не нашел в себе сил обернуться. Члены его онемели. Но спасло Судакова не это, спасло его то, что у меня перебор. Семь тысяч знаков мне заказано для святочного рассказа. Как ему повезло, Судаков теперь уже никогда не узнает. Ладно, друг мой, живи, еще не вечер. Оставайся собой, плати налоги. С Новым годом тебя! Всем – счастья.
2
– Счастья желает. И чтобы налоги платили! – объявил с ухмылкой дежурный-инспектор, дочитав рассказ до конца.
Был дежурный-инспектор среднего роста, коренаст и в звании капитана. Иллюстрированный журнал, им изучаемый, расположен был на поверхности стола существенно под углом относительно края, отчего и сам читатель сидел кривовато: капитан как будто остерегался лишний раз коснуться предмета.
– Вы только взгляните, Лидия Петровна, тут и картинка такая же – ничего не понять. Можете мне сказать, что тут нарисовано?
Лидия Петровна шла мимо стола капитана с кипятком в кружке; по журналу она лишь взглядом скользнула.
– Нам ли с вами удивляться чему-то… Благодарности – ноль. Еще и обвинят чуть что.
К тому, о чем задавался вопрос, сказанное Лидией Петровной не имело ни малейшего отношения, но оба – и капитан, и прапорщик (он был третьим в приемной комнате) – нашли сказанное справедливым. Каждый несет ответственность. И каждый – свою.
Кто бы спорил, что фельдшеру всех труднее в медвытрезвителе? А кому сейчас легко, как говорится-спрашивается?
Не далее как в понедельник у одного доставленного обнаружилась дырка в животе – едва успели переправить в больницу. В ноябре в коматозном состоянии привезли подобранного, блевал с кровью, желтый был, как обои в профилактическом кабинете, едва не загнулся в печеночной коме. Иной раз алкаш алкашом, а присмотришься – он еще и обдолбанный. Коматозников с непонятной природы интоксикацией общий невод сюда заносил постоянно. Особенно Лидия Петровна не любила «писателей» (персонажей, объявлявших себя писателями, доставляли с частотой один раз в полтора месяца). Ей казалось, что писатели, то ли по моде какой, то ли по самомнению, то ли по изощренной хитрости, косят поголовно под эпилептиков, а состояние после эпилептического припадка, что хорошо известно каждому фельдшеру, легко спутать с тем сочетанием признаков, которое и определяет среднюю степень опьянения.
Если бы ей сказали, что выглядит на свой возраст, была бы она польщена.
Поправив белый халат, Лидия Петровна разместила себя за ветхим письменным столом, который она, по правде сказать, недолюбливала, – не столько за то, что был он хром и убог, сколько за то, что по графику изменял ей с другими.
– То ли жена, то ли привидение, – бормотал дежурный-инспектор, продолжая рассматривать журнальную иллюстрацию к прочитанному рассказу.
– Ну так я пошел за ним, – сказал прапорщик. – Последний остался. Или будем держать до утра?
Фельдшер возмутилась:
– К черту последнего! Отдохнуть хочется!
– Иди, – распорядился дежурный. – Отдашь одежду – никаких споров! Без рукоприкладства!
– Зря сдержался, – пожалел прапорщик, – теперь спать не буду.
– Я и говорю, продолжай сдерживаться, – напутствовал уходящего дежурный-инспектор.
Наедине с капитаном фельдшер сказала:
– Прикажите ему парфюмом пользоваться.
– Это не от него, это оттуда, – вступился за прапорщика дежурный-инспектор.
– Про «оттуда» я и сама знаю, – сказала фельдшер не без нотки раздражения в голосе;
проветривание, в числе других санитарных мер, относилось к сфере ее обязанностей, на что и намекал, как ей показалось, дежурный-инспектор.
(Как раз туда, откуда «оттуда», прапорщик сейчас открывал, грохоча, полудверь-полурешетку.)
– Или, по-вашему, я уже не различаю запахи? – Она опустила в кипяток сразу два чайных пакетика (чай Лидия Петровна любила очень крепкий). – Это да, что работа физическая, потеть приходится, но и обо мне хорошо бы подумать. Али не женщина я?
Капитан перелистывал страницы журнала, справляясь одной правой, левую руку он выпрямил в локте и, хотя в том не было необходимости, твердо ею держался за край стола. Журнал был глянцевый, дорогущий, толстущий, цветастый, переполненный всякой чепухой вроде астрологических прогнозов, баек и анекдотов, рейтингов чего бы то ни было и подведений итогов уходящего года; крохотульные интервью со всевозможными знаменитостями, о которых дежурный-инспектор не знал ничего и ничего не слышал, были фирменными штуками номера. Но всего более в журнале было рекламы.
– Вот и майонез, – обрадовался дежурный-инспектор.
– Какой еще майонез?
– Бескалорийный.
Фельдшер вспомнила детство:
– Мне, когда маленькая была, купил папаня детскую книжку, сборник рассказов для девочек, а там типографский брак – четыре страницы абсолютно чистые. А я решила, что им печатать нечего. Не хватило рассказов, вот и выпустили с чистыми страницами. Я решила, что писателей мало, что они не успевают сочинять. Хотела даже помочь издателям, собиралась рассказ написать на четыре страницы, про девочек. Чуть-чуть не написала. А то писателем стать смогла бы. Не срослось.
– Почему Фомич? Почему Фомич, а не другой кто-то? – недоумевал дежурный-инспектор. – Почему не Петрович? Почему не Семеныч?
Он задумал прочитать рассказ по второму разу, но начал не с начала, а с того места, где Фомич первый раз спросил: «Ну?»
– Перестаньте, – сказала, заскучав, Лидия Петровна. – Читать вредно. Глаза испортите.
В это время и вошел в приемную комнату клиент, сопровождаемый прапорщиком.
Борода у господина сочинителя была всклокочена, сам он был уже обут и одет, и не только в ботинках он был, брюках и свитере, но и в пальто. Сумка на ремне тоже была при нем – в целости и сохранности. Дома он обнаружит в ней мятый пластмассовый стаканчик.
Увидев начальника за столом, сочинитель заявил громко:
– Вы мне порвали воротник на рубашке!
Фельдшер снисходительно улыбнулась.
– Не сочиняйте, – твердым, но спокойным голосом ответил дежурный-инспектор и захлопнул журнал. – Я вам не рвал ничего.
– Он! – указал сочинитель пальцем на прапора.
Фельдшер сделала знак за спиной клиента, и прапорщик, вняв совету, немедленно ретировался в процедурную.
Читать бесплатно другие книги:
