Что забыла Алиса Мориарти Лиана
— Она была твоей лучшей подругой. По-моему, тебя это просто сокрушило. — Элизабет сделала большой глоток и быстро поставила кружку на столик. — Горячее…
Сокрушило… Убийственное слово. Алиса тоже глотнула молока и обожгла язык. Было очень непривычно думать, что ее могла «сокрушить» смерть какой-то незнакомой женщины, которая — вот странность! — имела самое непосредственное отношение к ее разводу. Она совершенно не знала, как переживают сокрушение. Ничего такого ужасного в ее жизни не случалось. Отец умер, когда ей было шесть лет, и в памяти сохранилось лишь ощущение полного смятения.
Мать рассказала ей как-то, что Алиса несколько недель подряд, не снимая, носила старый отцовский джемпер и, когда Фрэнни все же стянула его через голову девочки, та брыкалась, лягалась и визжала. Алиса ничего такого не помнила. А помнила она, как на поминках, после похорон, ее отчитала партнерша матери по теннису за то, что Алиса сунула палец в торт, а Элизабет, делавшей то же самое, и притом гораздо чаще, все сошло с рук. Горе и сокрушение не запомнились, а несправедливость из-за торта навсегда врезалась в память.
Вечером, накануне свадьбы, она горько рыдала в постели из-за того, что отец не поведет ее к алтарю. Ее озадачили тогда эти неожиданные слезы, и она приписала их обстановке, нервной, как перед любой свадьбой. Она переживала, не фальшивы ли эти слезы, не вызваны ли они мыслями, что она должна вести себя именно так, хотя на самом деле даже не представляла себе, что это такое — жизнь с отцом. И в то же время ей было радостно, ведь слезы значили, что она все-таки смутно помнила отца, тосковала без него, и она заплакала сильнее, вспомнив, как, бреясь в ванной, он всегда напускал ей в ладони целую шапку белоснежной пены для бритья, а она размазывала ее по своей мордашке, как это было мило, трогательно, и она очень надеялась, что назавтра парикмахер поправит ей челку, потому что с неопрятной челкой она становилась похожей на вомбата. Но, увы и ах, она была страшно суеверной и, положа руку на сердце, волновалась куда больше из-за волос, чем тосковала по мертвому отцу. Под лавиной эмоций она в конце концов заснула, так и не разобравшись, из-за чего они были — из-за отца или из-за волос.
Теперь она переживала настоящую взрослую тоску по женщине, которую звали Джина.
— Ты это видела, — спокойно сказала Элизабет.
— Что я видела?
— Как погибла Джина. Вы ехали как раз за ней. Как же это было для вас ужасно! Представить не могу…
— На углу Роусон-стрит и Кинг-стрит? — перебила Алиса.
— Да. Ты помнишь?
— Не совсем. Скорее, помню ощущение… Со мной уже два раза было: как только вижу тот угол — сразу чувствую что-то тяжелое, кошмарное.
Теперь, когда ясно, что это значит, отпустят ли ее эти чувства?
Она не знала, хотела ли помнить, как прямо перед ней кто-то погибает в аварии.
На несколько секунд стало тихо — они молча пили молоко. Алиса взялась за нитку одного из шариков и потянула на себя. Она смотрела, как он запрыгал, и вспоминала розовые связки шаров, сердито плывшие в грозовом небе.
— Розовые шары… — сказала она Элизабет. — Помню розовые шары и страшное горе. Это как-то связано с Джиной?
— Это ты вспоминаешь ее похороны. Вы с Майклом, ее мужем, устроили так, что с ее могилы выпустили эти шары. Это было очень красиво. И очень печально…
Алиса попробовала представить, как разговаривала о шарах с убитым горем вдовцом по имени Майкл.
Майкл… Это имя было написано на визитной карточке, хранившейся в ее кошельке. Значит, Майкл Бойл, физиотерапевт из Мельбурна, был мужем Джины. Вот почему на обороте карточки он написал о «хороших временах».
— Джина погибла перед тем, как мы с Ником расстались?
— Да, примерно за полгода до того. Год у тебя выдался тяжелый.
— Похоже…
— Жалко мне тебя…
— Ничего. — Алиса виновато взглянула на нее, опасаясь, что выглядит так, будто жалеет сама себя. — Я даже не помню Джину. Как и развод.
— Тебе все же придется встретиться с неврологом, — сказала Элизабет, но без всякой убежденности, как будто желая быстрее закончить скучный разговор.
Они снова замолчали; в тишине было слышно только, как побулькивает вода в бассейне.
— Я что, должна кормить этих рыб? — осведомилась Алиса.
— Не знаю. По-моему, это должен делать Том. Мне кажется, больше никому не разрешается к ним даже прикасаться.
Том… Светловолосый малыш, который сердито говорил с ней по телефону. Она подумала, что с ним придется встречаться, и ей стало страшно до жути. Он заведовал рыбами. У него были обязанности, какое-то мнение. У всех троих детей должно быть какое-то мнение. Что-нибудь они думают и об Алисе. Вполне может быть, что она им не очень-то нравится. Возможно, она была слишком строга. Возможно, они ее стыдились. Она могла как-нибудь нелепо одеваться, когда ездила забирать их из школы. Может быть, им больше нравилось, когда это делал Ник. Может быть, они винили ее, что Ник уехал.
— Какие они? — спросила она.
— Кто — рыбы?
— Нет, дети.
— А-а, дети… Очень хорошие.
— Но расскажи мне о них! Опиши, у кого какой характер.
Элизабет открыла рот и снова закрыла.
— Глупо мне рассказывать тебе о твоих же детях. Ты знаешь их гораздо лучше меня.
— Я даже не помню, что родила их.
— Знаю. Но в это так трудно поверить… Выглядишь ты совершенно так же, как раньше. Я так и жду, что память вот-вот вернется к тебе и ты, наоборот, будешь просить меня: «Ну, только не рассказывай мне о моих же детях!»
— Ну пожалуйста, — попросила она сестру.
— Хорошо, хорошо. — Элизабет взяла ее за руки. — Попытка не пытка. Так. Мадисон. Мадисон… Нет, у мамы получится гораздо лучше. Она гораздо чаще меня с ними видится. Спроси лучше ее.
— Как это? Ведь ты же знаешь моих детей! Я подумала… Да, я подумала, что ты лучше всех их знаешь. Ты первой принесла мне подарок. Такие крошечные носочки…
После того как они с Ником разложили на столе положительные тесты на беременность, первый звонок Алиса сделала Элизабет. Она так обрадовалась… Она заявилась к ним с шампанским («Нам с Ником, не тебе!»), книжкой «Чего ждать, когда ждешь ребенка» и теми самым носочками.
— Правда? — отозвалась Элизабет. — А я и забыла совсем. — Она поставила кружку на столик и взяла стоявшую на нем фотографию в рамке. — Когда дети были совсем маленькие, я часто их видела. Я их просто обожала. Ну и сейчас обожаю, конечно. Только сейчас вы все ужасно заняты. У детей куча дел. Они ходят в бассейн. Оливия занимается танцами и нетболом. Том играет в футбол, Мадисон — в хоккей. А дни рождения! Они все время ходят на дни рождения. У них прямо-таки бурная светская жизнь. Помню, когда они были совсем маленькие, я всегда знала, кому что дарить на день рождения. Они так нетерпеливо разрывали бумагу… А теперь нужно сначала позвонить тебе, а ты уже говоришь мне, в каком магазине что купить. Или сама покупаешь, а я отдаю тебе деньги. И потом ты велишь им послать мне благодарственную открытку: «Дорогая тетя Либби, спасибо тебе за то-то и то-то…»
— Благодарственную открытку… — повторила Алиса.
— Да, знаю, знаю: они приучаются к хорошим манерам и так далее, но все равно я терпеть не могу эти благодарственные открытки. Так и слышу, как дети ноют, когда их усаживают и заставляют что-то выдумывать. Я, когда их читаю, чувствую себя старой-престарой теткой.
— Ой, извини…
— Не беда! Не могу поверить, что жалуюсь на эти несчастные открытки. Я просто становлюсь старой каргой. Заметила?
— Скорее это я становлюсь… — Алиса запнулась, не найдя слова, чтобы описать, кем она теперь, казалось, стала. Может, невыносимой?
— Ну что ж, — непринужденно произнесла Элизабет, — о твоих детях… Мадисон — это Мадисон.
Сказав это, она тепло улыбнулась.
«Мадисон — это Мадисон». За этими словами вставал целый мир воспоминаний. Страшно подумать, что они могут ничего не говорить Алисе.
— Мама всегда говорит: «И откуда только она у нас взялась?» — продолжала Элизабет.
— Ага… — произнесла Алиса. Пока она мало что понимала.
— С самого раннего детства она была такой. Знаешь, она очень сильно все переживает. Перед Рождеством ее чуть ли не трясло от волнения, а потом она не могла успокоиться оттого, что оно прошло. Бывало, она садилась в уголок и плакала, что следующего Рождества нужно ждать целый год. Что еще? С ней постоянно что-нибудь случается. В прошлом году она не заметила стеклянные двери и ей наложили сорок два шва. Это было очень больно. Крови было очень много. Том вызвал «скорую», а Оливия упала в обморок. Я и не думала, что пятилетний ребенок может упасть в обморок. Но Оливия очень боится вида крови. Вернее сказать, боялась. Не знаю, как сейчас… И все-таки она страшно обрадовалась, когда мама подарила ей форму медсестры, чтобы играть в больницу, так ведь?
Алиса посмотрела на нее без всякого выражения.
— Извини, — смущенно сказала Элизабет. — Просто не могу представить, как это должно быть странно, все время забываю!
— Расскажи мне еще что-нибудь об Орехе. Ну то есть о Мадисон.
— Она любит готовить. Вернее, я думаю, что пока еще любит. По-моему, в последнее время она как-то не в настроении. Она даже выдумывала свои рецепты, и очень даже хорошие. Только вот после нее кухня выглядела как после взрыва бомбы, потому что убирать за собой она не очень любила. Да еще в этих кухонных делах она вела себя как примадонна. Если не получалось именно то, что она задумала, она начинала рыдать. Я сама видела, как в мусорное ведро полетел трехслойный шоколадный торт, который она долго чем-то украшала. Ты просто взорвалась.
— Я? — недоуменно спросила Алиса, не понимая, как освоится с этой новой стороной себя самой.
Она никогда не взрывалась, скорее готова была надуться от обиды.
— Ты, по-моему, специально ездила в магазин, чтобы купить все для этого торта, поэтому я тебя прекрасно понимаю.
— Мадисон похожа на «чекушек», — произнесла Алиса.
Ей никогда не приходило в голову, что ее собственное дитя могло унаследовать гены сестер Ника. Почему-то казалось, что ее дочь будет миниатюрной копией ее же; этакой новенькой Алисой, которую со временем можно будет еще усовершенствовать, разве что — для интереса — глаза у нее будут такие же, как у Ника.
— Нет, не похожа она на «чекушек», — решительно сказала Элизабет. — Мадисон сама по себе.
Алиса прижала ладони к животу и вспомнила, как безумно они с Ником любили Орешка — чистой, простой, почти нарциссической любовью. А теперь оказывалось, что Орешек поранилась о стеклянную дверь, выбросила торт и из-за этого Алиса взорвалась. Все оказывалось гораздо сложнее и запутаннее, чем она себе представляла.
— А Том? Он какой?
— Очень сообразительный. Иногда просто удивительно остроумный. А еще очень недоверчивый. Его вокруг пальца не обведешь — сразу лезет в Интернет и все проверяет. Если уж он чем-то заинтересуется, то разузнает все досконально. Одно время он просто с ума сходил по динозаврам. Потом по американским горкам. Сейчас не знаю, чем он увлекся. Учится хорошо, его хвалят, и он староста класса — так, кажется, это называется.
— Вот и хорошо.
— После Мадисон этот ребенок — просто успокоительное.
— То есть?
— У Мадисон в школе вечно все не так. Как ты выражаешься, «проблемная девочка».
— Верно.
— Но, мне кажется, ты держишь руку на пульсе. Последнее время ни о каких драмах я не слышала.
Драмы… У нее, Алисы, в жизни были драмы…
— И наконец, Оливия. Она из тех, кого все просто обожают. Когда она была еще совсем маленькой и мы ходили с ней гулять, тебя останавливали на улицах и засыпали комплиментами. Даже серьезные бизнесмены, которые вечно куда-то спешат, и те расплывались в улыбке, когда замечали ее. Как будто ты прогуливаешься с кинозвездой, честное слово! Она и осталась такой — милой. Мы все ждем, когда она превратится в чудовище, но пока этого не произошло. Она всех любит — может быть, даже чересчур. Помню, мы как-то застали ее в кухне: она сидела на корточках, говорила кому-то: «Ах ты, мой маленький». Мы пригляделись, и оказалось, она гладила таракана. Мама тогда чуть в обморок не упала! — Элизабет замолчала и зевнула во весь рот. — Ты бы, наверное, рассказала о них иначе, — сказала она, как будто защищаясь. — Ты же все-таки их мать.
А Алиса вспоминала, как впервые обратила внимание на Ника. На ней был полосатый фартук, она сидела на высокой табуретке за длинным столом, собираясь приступить к изучению тайской кухни. Подруга Софи тоже должна была прийти, но подвернула ногу и поэтому пропустила первое занятие. Ник пришел с какой-то девушкой; сначала Алиса приняла ее за подругу, но потом оказалось, что это была самая чокнутая из его сестер — Дора. Они оба смеялись, и Алису, только что ставшую одинокой, это очень рассердило. Вот тебе — веселая, счастливая влюбленная пара. Она вспомнила, как встретилась глазами с Ником, который оглядывался в поисках свободного места. Дора в это время сосредоточенно смотрела в потолок: ее чем-то привлек вращавшийся вентилятор. Ник вопросительно приподнял кустистые брови, и Алиса, вежливо улыбнувшись в ответ, подумала: «Давайте, голубки, садитесь, поговорим о чем-нибудь скучном».
На передних рядах тоже было свободное место. Если бы они не встретились глазами, если бы она уткнулась в рецепт рыбного пирога, лежавшего перед ней на столе, или если бы Софи шагнула на пару сантиметров левее и не подвернула бы ногу, попав в колдобину, или если бы они пошли на курсы дегустаторов вин, на которые почти уже собрались, то эти три ребенка никогда не появились бы на свет. Мадисон Лав… Томас Лав… Оливия Лав… Три человека, каждый уже со своим характером, причудами и историями.
Как только Ник поднял на нее свои кустистые брови, все три ребенка получили разрешение. Да, да, да! Вы будете существовать.
Алису переполняло ликование. Да, конечно, каждую секунду на свет появляется множество младенцев, и ничего особенного в этом нет, но все же… Почему они не светились от радости каждый раз, когда просто смотрели на этих детей? Почему они вообще задумали расходиться?
— Так что, мы с Ником сейчас спорим из-за опекунства?
Какое взрослое и чужое слово…
— Ник хочет, чтобы половину времени они проводили с ним. Мы не знаем, как он это устроит, ведь он работает чуть ли не круглыми сутками. Как они говорят, ты всегда была у них «главной сиделкой». Но все это обернулось… Да, все это обернулось очень грязно. Наверное, когда разводятся, всегда так.
— Но неужели Ник думает… — От боли Алисе было трудно говорить. — Думает, что я плохая мать?
А была ли она хорошей матерью?
— Если он думает так, — Элизабет вздернула голову, блеснув глазами, как та, прежняя Элизабет, — то очень заблуждается, и мы найдем сколько угодно свидетелей, которые выступят в суде и докажут противоположное. Ты просто прекрасная мать. Не переживай. Он не выиграет. У него нет ни единого шанса. Уж не знаю, что он хочет доказать. Свою силу, может быть…
Алисе было непросто: Элизабет яростно защищала ее, и это было приятно, но в то же время и Ника она в чем-то понимала. Элизабет всегда относилась к Нику с большой симпатией. Когда Алисе и Нику случалось спорить, Элизабет всегда оказывалась на его стороне. Как она выражалась, он был настоящей ловушкой.
Элизабет накручивала себя все больше:
— Я вот что хочу сказать… Это глупо, ужасно глупо. Он понятия не имеет, что значит сидеть с детьми. Готовить он не умеет. К стиральной машине, по-моему, ни разу в жизни не подходил. Он все время в разъездах. И вообще, он…
Алиса жестом остановила ее. Она не могла слышать, как Элизабет бранит Ника.
— Ему, наверное, противно было думать, что он становится воскресным папой, как когда-то его отец. Он очень не любил, когда отец, Роджер, возил его с сестрами куда-нибудь. Он вспоминал, что Роджер очень старался — можно себе представить — и что это было неловко, непривычно, а сестры все время ссорились и без всякого стеснения пользовались его кредитной карточкой. Стоит нам войти в ресторан и заметить одинокого мужчину с детьми, как Ник говорит: «Разведенный», и его даже передергивает. То есть передергивало. Десять лет назад… Он хотел каждый вечер приезжать к детям, — продолжала она, постаравшись справиться со своим голосом, — знать, как у них дела в школе, вместе готовить завтрак по выходным. Он много об этом говорил. Было похоже, что он хочет наверстать то, чего у него не было в детстве, и мне нравилось, когда он так говорил, потому что и у нас в нашем детстве тоже не было отца. Он очень романтично представлял себе, какая у нас будет семья. Да не только он, но и я. Не могу поверить… не могу поверить… — Она умолкла, будто обессилев.
Элизабет подошла, села на диван рядом, осторожно обняла ее за плечи и задумчиво сказала:
— Может быть, и хорошо, что ты потеряла память. Теперь ты можешь посмотреть на все объективнее и твоему разуму не помешает то, что случилось за эти десять лет. А когда к тебе вернется память, ты уже будешь смотреть на все по-новому и вы с Ником сумеете договориться без всяких ссор.
— А если память так и не вернется?
— Вернется, обязательно! Ты же понемногу вспоминаешь.
— Может быть, мое прежнее «я» прислали из прошлого, чтобы отменить развод, — колеблясь, произнесла Алиса. — Может быть, память ко мне не вернется, пока я этого не сделаю.
— Возможно! — чересчур оживленно поддержала ее Элизабет, помолчала, а потом добавила: — А Доминик был неплох. Совсем неплох…
Алиса думала, как позволила Доминику целовать себя на этом самом диване, и ее душил стыд.
— Он совсем даже неплох. Просто он — не Ник.
— Да. Он очень отличается от Ника.
Что бы это значило? Ей что, нужно было обидеться за Ника? Но ей вовсе не хотелось втягиваться в обсуждение их достоинств и недостатков, как будто речь шла о женихах. Ник был ее мужем, и она перевела разговор:
— Если уж говорить о мужчинах, то мне понравился Бен.
— Забавно ты говоришь, будто только что познакомилась с ним.
— Что Бен имел в виду, когда говорил, что думал о нашем вчерашнем разговоре?
Алиса знала, что в предмете их разговора заключалось противоречие; пора было наконец разобраться, что стояло между ней и Элизабет.
— Воды хочешь? — Элизабет зевнула и потянулась.
— Нет, спасибо.
— А я хочу.
Она поднялась и прошла в кухню. Алиса следила за ней глазами и думала, не притворилась ли сестра, что не слышит ее вопроса.
Элизабет вернулась со стаканом воды и уселась на кресло перед Алисой.
— Поздно уже.
— Либби…
— В четверг, — Элизабет вздохнула, — до того как это с тобой случилось, Бен приехал к тебе, чтобы помочь с машиной. Только вот, по-моему, ничего с твоей машиной не случилось. Это была просто отговорка.
Ой-ой-ой… Что же она наделала? Алиса выпрямилась на диване и почувствовала, как запылали щеки. Не покушалась же она на мужа своей сестры? Этого не могло быть хотя бы потому, что он был просто огромен. Что, порвав с Ником, она пустилась во все тяжкие?
— Ты угощала его своими банановыми кексами. Он их просто обожает.
Вот это да…
— И кексы были на сливочном масле. Я запрещаю ему есть масло. Ты же знаешь, у него повышенный холестерин. А ведь ты всегда заботишься о здоровье.
Она соблазнила мужа сестры сливочным маслом! Сердце у Алисы заколотилось как бешеное.
— А потом ты произнесла перед ним небольшую речь.
— Какую еще речь? — слабым голосом спросила Алиса.
— О том, почему нам нужно перестать делать ЭКО и задуматься об усыновлении. У тебя были какие-то брошюрки, заявки, адреса сайтов. Ты сама это все нашла.
Алиса несколько секунд не могла ничего сообразить. В воображении нарисовалась страшная картинка: она поднимается наверх, чтобы «привести себя в порядок», спускается вниз в красном белье и…
— Усыновление, — в смятении произнесла она.
— Вот именно. Ты предлагала нам отправиться в какую-нибудь страну третьего мира, как Джоли с Питтом, и раздобыть себе какую-нибудь хорошенькую сиротку.
— Как это было самонадеянно! — произнесла Алиса, замерев от счастья, что она не соблазняла Бена. — Как навязчиво, противно!
«Но, — подумала она, — разве усыновление — плохая идея?»
— Ну так вот, — продолжала Элизабет, — я просто взбесилась. Когда Бен вернулся домой и все мне рассказал, я позвонила тебе, и мы сильно повздорили из-за этого. Как ты выразилась, настала пора «посмотреть правде в лицо».
— Я что, на самом деле так сказала?
— Ну да.
— Извини.
— Ничего страшного. Я думаю, ты нашла точное слово. Но прозвучало это так, как будто ты считаешь меня полной дурой. Как будто бы ты ни за что не завела дело так далеко. Как будто бы у тебя хватило ума не терпеть выкидыш за выкидышем. Как будто я… ну, не знаю… ну, как будто бы я чересчур эмоционально ко всему этому относилась.
— Прости, — повторила Алиса. — Прости меня…
— Ты этого даже не помнишь. Как только вспомнишь, сразу же почувствуешь себя иначе. Да и я тебе много гадостей наговорила.
— То есть?
— Ну что я буду их повторять! Я и не хотела ничего такого говорить. Но тогда я просто сорвалась.
Они помолчали.
— Джоли и Питт — это твои друзья? — спросила Алиса потом.
— Это Брэд Питт и Анджелина Джоли, — хмыкнула Элизабет. — Ты и все сплетни о знаменитостях забыла.
— Я думала, Брэд Питт был помолвлен с Гвинет Пэлтроу.
— О, да это было тысячу лет назад. С тех пор он успел жениться на Дженнифер Энистон и развестись с ней, а Гвинет родила дочку и назвала ее Эппл.[1] Я не шучу — Эппл!
— Ах вот оно что… — Алисе стало почему-то грустно из-за Брэда и Гвинет. — А на фотографиях у них был такой счастливый вид!
— На фотографиях у всех счастливый вид.
— А Билл и Хиллари Клинтон? Они не расстались?
— Ты имеешь в виду — после той истории с Левински? — уточнила Элизабет. — Нет, не расстались. Об этом все уже давно забыли.
Алиса посмотрела на Элизабет и быстро произнесла:
— Так я правильно поняла: ты против усыновления?
— Несколько лет назад я подумала бы об усыновлении. — Элизабет болезненно улыбнулась. — Но Бен даже слышать об этом не хотел. Он всегда возражал из идейных соображений, потому что и его самого ведь тоже усыновили, и его мать… Тут все сложно. Его детство счастливым не назовешь. Моя очаровательная свекровь говорила ему, что родной матери было не на что его содержать, поэтому Бен начал копить деньги. Он подумал: когда соберется сотня, он напишет маме, что теперь может содержать себя, так что пусть она приезжает и забирает его. Каждый день рождения он опрометью несся к почтовому ящику, надеясь, что, может быть, в этом году мама все-таки пришлет ему открытку.
Он считал свои детские фотографии безобразными — он был смешной такой мальчишка — и думал, что, может быть, маме не понравилось, как он выглядел, когда родился. Ему всегда казалось, что родителям хотелось мальчика постройнее, поаккуратнее. Все свое детство он тщательно прибирал свою комнату, почти ничего не говорил и чувствовал себя нежеланным гостем в собственном доме. У меня просто сердце болит, когда я начинаю об этом думать. Ты говорила, что Ник хотел быть хорошим отцом, чтобы обеспечить своего отца в старости, — вот в этом Бен очень напоминал его. Он хотел собственного ребенка. Чтобы этот ребенок походил на него всем — глазами, сложением. И я очень хотела дать ему то, к чему он так стремится. Очень, очень хотела…
— Ну конечно.
— Вот поэтому я всегда уважала взгляды Бена на усыновление.
— Могу себе представить.
Элизабет сухо улыбнулась.
— Что такое?
— В четверг ты сказала Бену, что ему нужно себя перебороть.
— Перебороть? Как это?
— Перебороть насчет усыновления. Ты говорила, что много кто не ладит с родными родителями, что это лотерея, но что тот, кому мы с Беном станем родителями, как говорится, сорвет банк. Кстати, спасибо, это было очень мило с твоей стороны.
— Не за что, — ответила Алиса, радуясь, что попала в точку. — Но Бен, наверное, не обрадовался, что я это сказала.
— В том-то все и дело! Вчера, когда я вернулась домой после обеда, он сказал, что долго думал о твоих словах и считает, что ты права. Нам нужно кого-нибудь усыновить. Он прямо разволновался. Получается, пять лет назад мне нужно было сказать ему всего лишь: «Перебори себя». Вот глупая, не догадалась! И нечего было плясать вокруг его тяжелого детства.
Алиса пробовала представить себе, как, угощая этого большого, похожего на медведя человека банановыми кексами, говорит ему: «Перебори себя». Банановые кексы… По какому же рецепту она их делала? Значит, у нее должны быть и формы…
Она никогда и ничего не думала о том, как Элизабет следует организовать свою жизнь. Элизабет же имела тысячу мнений, как следует жить Алисе. И это было хорошо — ведь она была старшей сестрой. Она обязательно должна была быть сообразительной, властной, платить вовремя налоги, отгонять машину на техосмотр, делать карьеру. А вот Алиса, наоборот, не могла не быть чудной, безнадежной, не могла не смеяться над мотивирующими картинками Элизабет — со всеми этими горными вершинами и восходами солнца. Сейчас, раздумывая обо всем, она понимала, что это Элизабет заставила ее вместе с Софи пойти на курсы тайской кухни, а не тратить время и не убиваться из-за того бывшего бойфренда.
А теперь заставлять приходилось Алисе.
— Так если Бен задумался об усыновлении, может быть, это и хорошо? — с надеждой спросила она.
— Нет, не хорошо, — твердо произнесла Элизабет и выпрямилась.
«Приехали», — подумала Алиса.
— Совсем даже не хорошо. Ты, Алиса, не знаешь, о чем говоришь.
— Но ведь…
— Сейчас уже поздно. Мы почувствовали это слишком поздно. Ты, кажется, не понимаешь, что усыновление — это очень долго. Ты не представляешь, через что нужно пройти. Ведь это тебе не заказ онлайн сделать, и мы — не Брэд с Анджелиной. Нам нужно одолеть множество препон и заплатить несколько тысяч, которых у нас нет. Это все занимает не один год, очень напрягает и не складывается, у меня просто сил никаких нет. Нет, хватит с меня… Когда мы получим наконец ребенка, нам обоим будет под пятьдесят. Я уже устала, не имею ни малейшего желания иметь дело с бюрократами, убеждать, что я буду хорошей матерью, рассказывать, сколько мы зарабатываем, и так далее и тому подобное. Уж не знаю, с чего это вдруг ты так заинтересовалась моей жизнью, но только ты опоздала.
— Это я-то ни с того ни с сего заинтересовалась?
Алисе стало больно, захотелось защититься, но вот только у нее не было никаких фактов. Она не могла этому поверить. Жизнь Элизабет интересовала ее всегда.
— Ты хочешь сказать, раньше она была мне безразлична?
— Конечно нет. — Элизабет шумно выдохнула, сдулась, точно шарик, и откинулась на спинку кресла.
— Зачем же ты тогда это сказала?
— Не знаю. Иногда я это чувствовала. Ладно, беру свои слова назад.
— Мы же не в суде.
— А я и не говорю про суд. Впрочем, ты и сама могла бы сказать обо мне то же самое. К детям я теперь отношусь не так, как раньше. Я могла бы сделать для тебя гораздо больше и после Джины, и после Ника. Но ты всегда такая… Я даже не знаю. Занятая, самодостаточная… — Она зевнула и закончила: — Все. Забудь.
— Что же все-таки не так между нами? — спокойно спросила Алиса, внимательно глядя на ее незнакомые руки в морщинках.
Ответа не последовало. Алиса подняла взгляд и увидела, что Элизабет опустила веки и оперлась головой о спинку кресла. Вид у нее был измученный и грустный.
— Пойдем… — произнесла она, не открывая глаз. — Ложиться пора.
19
Воскресенье, вечер, половина шестого. Через полчаса Ник привезет детей.
У Алисы противно ныло в желудке; она волновалась, как перед первым свиданием.
Она надела хорошенькое платье в цветочек, чуть подкрасилась, взбила волосы, чтобы походить на добропорядочную мать, но потом вдруг решила, что это перебор. Скорее всего, в обычной жизни она не одевалась как на маскарад — в стиле домохозяек пятидесятых годов. Поэтому она кинулась наверх, смыла макияж и торопливо, через голову, сдернула платье. Разыскала джинсы, белую майку, пригладила волосы. Никаких украшений, только браслет, подарок Ника, и обручальное кольцо, которое она нашарила в самой глубине шкафа, рядом с перстнем бабушки Лав. Она удивилась, почему не вернула его. Разве при разводе его не срывают с пальца и в припадке ярости не швыряют в мужчину?
Она посмотрелась в зеркало спальной. Так было куда как лучше, свободнее, непринужденнее — пусть даже лицо у нее бледное и очень старое. Одолевало сильнейшее искушение как следует пощипать себя, похлопать, чтобы понять, отчего так преобразилось ее лицо. В субботу вечером, дома, она, конечно же, не красилась.
До того, днем, когда Элизабет с Беном отправились домой, Алисе неожиданно пришло в голову, что она, похоже, должна накормить этих троих детей. Она позвонила матери, спросила, что сделать на ужин, и объяснила, что хочет побаловать их любимыми блюдами. Барб минут двадцать посвящала ее в пищевые причуды каждого начиная с самых первых дней их жизни: «Помнишь, как Мадисон вдруг заделалась вегетарианкой? Ну, понятно, это случилось как раз тогда, когда Том никаких овощей в рот не брал. Оливия, само собой, оказалась на распутье: есть ли ей только овощи, как Мадисон, или не есть их совсем, как Том! Когда дело доходило до еды, ты просто волосы на себе рвала!» Как следует поломав голову, Барб в конце концов посоветовала сделать гамбургеры по-домашнему: «По-моему, очень неплох тот твой рецепт из кулинарной книги „Хат фаундейшн“. На прошлой неделе ты жаловалась, что эти гамбургеры тебя просто достали, но дети жить без них не могут. Я не сомневаюсь, что ты это помнишь. Помнишь же, дорогая? Ведь всего неделя прошла!»
Алиса нашла кулинарную книгу, которая открылась как раз на нужной странице с рецептами. Все необходимое нашлось в холодильнике и буфете, которые, к ее удивлению, ломились от припасов. Этого хватило бы, наверное, на сотни голодных детей. Прокручивая мясо для фарша, она поймала себя на том, что совсем не смотрит в кулинарную книгу. Казалось, она наизусть знала, когда добавлять две моркови, когда — один цуккини, когда — два яйца. Налепив котлет, она положила их в холодильник, достала из морозильника готовые булочки, сделала зеленый салат. Будут его дети? А кто же их знает? Если что, они с Ником съедят. Он ведь останется на ужин? Не может же он просто высадить детей и уехать? Но она с ужасом думала, что, наверное, именно так и поступают разведенные родители. Придется, наверное, просить его остаться. Даже умолять, если будет нужно. Ей нельзя сейчас быть одной с детьми. Это даже небезопасно. Она понятия не имела, как правильно поступать. Ну вот, например, как они купаются? Саостоятельно? Читала ли она им сказки? Пела ли песни? Когда укладывала спать? И как это делала? Мать предложила приехать и помочь с детьми, но Алиса не хотела говорить об этом Нику.
Она спустилась вниз и прошлась по своему красивому сияющему дому. Около полудня явились две горничные со швабрами и тряпками, вежливо спросили, как прошел вечер, и включили свои пылесосы. Они мыли, чистили, драили, а Алиса рассеянно бродила по дому, чувствовала себя страшно неловко и совсем не понимала, каких действий от нее ожидают. Как быть? Начать помогать? Или, наоборот, не мешать? Давать указания? Спрятать ценности? Она уже приготовила кошелек, чтобы дать им, сколько они попросят, но о деньгах не было сказано ни слова. Они попрощались до четверга, сказали, что придут в обычное время, и удалились, вежливо помахав руками. Она закрыла за ними дверь, вдохнула запах полировки для мебели и подумала: «Я — женщина, у которой есть плавательный бассейн, кондиционеры и уборщицы».
Она осмотрелась в кухне, и взгляд ее упал на полку с винами. Надо открыть одну — пусть подышит, пока Ник едет. Она выбрала бутылку, пошла за штопором и тут увидела, что в бутылке нет пробки. Крышка была простая, закручивающаяся. Смешно… Запах вина защекотал ноздри, и она, не отдавая себе отчета, налила полный стакан. Глубоко вдохнула. Внутренний голос вопросил с укором: Ты что делаешь, больная? И тут же появилась другая мысль: Ого, ежевичное!
Вино скользнуло в горло, и она мельком подумала, не превращается ли в алкоголичку. Еще не было и шести. Вина она никогда особенно не жаловала. Но именно это казалось привычным, знакомым, пусть даже она и подозревала, что поступает неправильно. Может быть, поэтому Ник ушел от нее и хотел оформить опекунство над детьми? Она спилась. И никто не знал об этом, кроме Ника и детей. Не стоит ли ей обратиться за помощью? Она сделала большой глоток. Вступить в ряды анонимных алкоголиков, пройти все эти их двенадцать ступеней? И не пить больше ни капли? Она глотнула еще, забарабанила пальцами по столу. Скоро приедет Ник, и эта загадка наконец разрешится. Вопреки всякой логике она была почти уверена, что стоит ей увидеть лицо Ника, как она вспомнит все, без всяких провалов.
После обеда снова заглядывал Доминик. Привез ей готовый горячий шоколад и крошечные кексы из поленты. Она сделала вывод, что очень все это любит, и отреагировала сообразно ситуации. Ее саму удивило то удовольствие, которое она ощутила, когда увидела его у двери. Может быть, оттого, что держался он несколько нервно. Поэтому у нее возникало ощущение, что она ему очень нравится. Она очень нравилась Нику, но и он нравился ей так же сильно, так что все уравнивалось. А когда она говорила с Домиником, возникало чувство, что каждое ее слово звучит чуть ли не откровением.
— Как сегодня с… э-э… памятью? — осведомился он вежливо, когда они расположились на задней веранде, чтобы пить горячий шоколад и лакомиться кексами.
— Спасибо, чуть получше.
Когда заходит речь о здоровье, людям нравится думать, что тебе становится лучше день ото дня.
Джаспер, похоже, был «у мамы». Она сообразила, что Доминик разведен. Как это было странно… Неужели не проще оставаться с тем, на ком ты женился, и не создавать никому не нужных мучений и треволнений?
Но это значит, что развод — тема, интересная для обоих. Она ухватилась за эту мысль и спросила его:
— Мы говорили о Нике, о том, почему мы с ним расстались?
— Ну да. — Он взглянул на нее искоса.
Вот оно!
— Напомни, пожалуйста, вкратце, о чем шла речь, — произнесла она как можно непринужденнее, изо всех сил стараясь не выдать, что ей очень нужно знать ответ.
— Ты совсем не помнишь, почему вы с Ником разбежались? — медленно спросил он.
— Нет! Я просто поверить не могла! Для меня это был такой удар!
Она выпалила это и только потом поняла, как тяжелы такие слова для человека, который надеялся построить с ней отношения.
— Что ж… — Он яростно почесал нос. — Понятно, что всего я не знаю, но в общем похоже, что он… то есть Ник… Да, похоже, он с головой ушел в свою работу. Он часто уезжал, нередко задерживался, и вот поэтому, мне кажется, ты и сказала, что у вас все как-то расползлось. Вот так все и произошло. И потом… возможно, были и какие-то проблемы с сексом. Ты как-то говорила… — Он громко закашлялся и умолк.
Читать бесплатно другие книги:
