Что забыла Алиса Мориарти Лиана

С сексом? Неужели она говорила с этим человеком о сексе? Так вероломно предать Ника… Но позвольте, какие у них могли быть проблемы с сексом? У них был прекрасный, забавный, нежный и глубоко удовлетворяющий обоих секс.

Сделалось неловко оттого, что Доминик произнес само это слово — «секс». Он был такой приятный человек. Такой взрослый, рассудительный. Даже теперь, когда Алиса была совсем одна, при мыслях об этом у нее потеплели щеки.

Казалось, Доминик тоже не в своей тарелке. Он так часто кашлял, что Алиса предложила ему воды, а вскоре Доминик распрощался, сказав, чтобы она берегла себя. У двери он вдруг обернулся, быстро, сердечно обнял ее, шепнул: «А я тебя очень берегу» — и ушел.

Мало что прояснилось. Разбежались из-за того, что Ник задерживался на работе… Так банально. По той же причине, по которой рушатся тысячи других браков. Если бы Ник только задерживался на работе, они бы придумали, как возместить себе это время.

Она взглянула на стакан и увидела, что вина в нем почти не осталось. А вдруг у нее посинели губы и зубы и она будет походить на вампира, когда откроет дверь Нику и детям? Она подбежала к зеркалу в прихожей и внимательно погляделась. С губами все было в порядке. Только взгляд был диковатый, с сумасшедшинкой, да и вообще выглядела она уж очень старой.

По дороге обратно в кухню она остановилась у комнаты, которую раньше называли Зеленой. Это было небольшое помещение рядом с прихожей, некогда выкрашенное в яркий цвет лайма. Теперь стены были изысканно-бежевого цвета. Алиса прислонилась к притолоке и почувствовала, что ей не хватает этого оттенка зелени. Каждый, кто оказывался здесь, не мог удержаться от того, чтобы шутливо не прикрыть глаза рукой. Конечно, цвет не мог не измениться, но все же… Дом теперь был само совершенство. Но непонятно почему вызывал он отнюдь не восхищение, а самую настоящую тоску.

Зеленая комната была теперь кабинетом, чего они всегда и хотели. На столе стоял компьютер, по стенам протянулись полки. Она вошла и уселась за стол. Ничего не имея в виду, нажала круглую серебряную кнопку на черном ящике, который стоял на полу. Компьютер загудел, и она нажала кнопку на мониторе. Экран стал голубым. Белая надпись подсказала ей: «Для начала работы введите имя пользователя». Перед ней висели четыре иконки: «Алиса», «Мадисон», «Том» и «Оливия». Получается, дети работали за этим компьютером? Получается, они не такие уж маленькие? Она щелкнула мышью по своему имени, и на экране появилось огромное цветное фото детей. Они, в парках и шарфах, летели в санках по снежному склону. Мадисон сидела сзади, Том — в середине, а самая маленькая, Оливия, — впереди. Дети от души хохотали, широко открыв глаза от страха и возбуждения.

Алиса сжала рукой горло. Такой красивый снимок… Ей страшно захотелось вспомнить тот день. Она не сводила глаз с экрана, и на какой-то миг ей показалось, что она слышит крики детей, чувствует, как морозец щиплет нос и пальцы… Но как ни напрягала она память, все как будто растворялось в тумане неопределенности.

Она щелкнула по иконке «Электронная почта». Компьютер сразу же запросил пароль.

Понятно, что она не могла его знать, но руки сами потянулись к клавиатуре и уверенно ввели: «орегано».

Как же так? Но похоже было, что тело помнит больше, чем разум. Экран послушно побледнел, на нем появился пляшущий конвертик и надпись: «У вас 7 новых сообщений».

Почему это паролем она выбрала название зелени?

Пришли письма от Джейн Тёрнер с вопросом в заголовке «Как голова?», от какого-то Доминика Гордона… Это кто такой? Ах да… Он. «Друг». И целых пять от неизвестных людей, все с заголовком: «Мегамеренга в День матери».

Мегамеренга в День матери… Она чуть не фыркнула от смеха. Такое могла бы устроить Элизабет — энергичная старушка Элизабет. Но только не она сама.

Было и старое письмо от Ника; его она наверняка читала, оно было без заголовка, а отправлено в ту пятницу, когда с ней все и произошло. Она открыла его и прочла:

Теперь многие традиции поменяются, правильно? Хренотень полная… И Рождество будет другое, как бы мы ни старались. Ты женщина разумная, понимаешь, что их нельзя брать и утром, и вечером, поэтому я вижу их каких-то несчастных пять минут в середине дня. Будет совершенно нормально, если в канун Рождества их заберет Дора. Они очень любят своих двоюродных братьев и сестер. Ты для разнообразия не можешь о них подумать? С тобой всегда так. Как обычно.

P. S. Проверь, чтобы они взяли с собой купальники. Я возвращаюсь из Португалии и в воскресенье везу их в аквапарк.

P. P. S. Вчера вечером позвонили сестры, рыдали из-за кольца бабушки Лав. Ты можешь поступить с ним разумно? Никогда ты его так часто не надевала. Если думаешь продавать его, значит ты пала еще ниже. Хотя, кажется, ниже уже некуда.

У Алисы перехватило дыхание. Ее будто обдуло ледяным ветром. Холод. Злоба. Отвращение.

Не укладывалось в голове, что это писал тот же человек, у которого на глазах блеснули слезы, когда она ответила ему согласием, который мог кинуть ее на кровать, поднять ей волосы и поцеловать сзади в шею, который говорил, что теперь можно смотреть телевизор, потому что кровищу больше не показывают, который для нее в душе пел битловскую «Living Next Door to Alice» всю, от первого до последнего слова.

И почему она отказывалась отдавать это жуткое бабулино кольцо? Это же была фамильная драгоценность. Естественно, семейство Лав хотело вернуть его.

Она прокрутила страницу вниз и увидела, что сообщение Ника было последним из довольно обширной переписки, которую они вели на протяжении долгого времени.

Вот что писала она сама три дня назад.

В этом году дети в Рождество должны проснуться в своих постелях. По этому вопросу мое мнение не меняется. Понятно, что я хочу сохранить для них все традиции: чтобы Санта положил носок с подарком им в кровать и т. д. и т. п. Они уже и так пережили столько, что и взрослому мало не покажется. Ты опять играешь во власть. Тебя интересует победа любой ценой. Мне наплевать, каким способом ты собираешься одолеть меня, но только не пользуйся для этого детьми. Кстати, я по крайней мере дважды просила тебя в выходные не кормить детей, особенно Оливию, всякой дрянью — пиццами и гамбургерами. Я уверена, что ты ощущаешь себя образцово-показательным папашей, выполняя их малейший каприз, но после такого уик-энда они весь понедельник приходят в себя, а расхлебывать приходится мне.

Но ведь сейчас май! Почему они вообще обсуждали Рождество?

Какая-то самозванка жила ее жизнью. Ее коробил этот самодовольный, высокомерный тон.

Она прокрутила сообщения еще дальше, и на нее прямо обрушился поток ядовитых слов и фраз.

Разреши напомнить…

Ты такая мелочная…

Ты, должно быть, не в своем уме, если думаешь…

Ты что, совсем того?

Можем мы наконец рационально все обсудить?

Это ведь ты…

Послышался шорох гравия, моргнули фары. По дорожке ехала машина. Алиса поднялась, сердце в груди колотилось как бешеное. Идя по прихожей к входной двери, она провела рукой по волосам. Какая же она была идиотка, что снова не накрасилась. Сейчас сюда войдет человек, который ее ненавидит.

Хлопали дверцы машины. Какой-то ребенок верещал: «Ну, пап, так же нечестно!»

Алиса открыла дверь. Ноги тряслись так, что она боялась упасть. Может быть, это было и хорошо.

С криком «Ма-ам!» в дом влетела маленькая девочка, раскинув ручонки, кинулась к Алисе, обняла, ткнувшись головкой ей в живот. Голос, приглушенный майкой, сыпал вопросами: «Как твоя головка, лучше? А ты мою карточку получила? А как это — спать в больнице?»

Алиса крепко держала ее и молчала.

«Я даже не помню, как была беременна тобой…»

— Оливия? — хрипло сказала она и положила руку на почти белые кудряшки.

Волосы были мягкие, а голова под ними — жесткая. Когда девочка взглянула на нее, оказалось, что она невероятная красавица: по нежной коже рассыпались коричневые веснушки, а глаза были синие-синие, с огромными, как опахала, ресницами.

На нее смотрели ее же собственные глаза, только гораздо больше и уж точно гораздо красивее. У Алисы закружилась голова.

— Мама, — прогудела Оливия, — тебе и правда немножко нехорошо? Бедненькая моя, хорошая… Ой, придумала! Я прослушаю твое сердце и буду как будто твоей медсестрой! Вот!

Девочка прошла дальше и захлопнула за собой стеклянную дверь так, что грохот разнесся по всей прихожей.

Алиса подняла глаза и увидела, как Ник склонился над багажником шикарной серебристой машины и что-то вынимает оттуда.

Он выпрямился. В руках у него были рюкзаки и мокрые пляжные полотенца.

— Привет, — бросил он.

Казалось, волос на голове у него совсем не стало. Пока он шел, она заметила, что они все-таки есть, только совсем седые и как будто приклеенные к черепу. Лицо его осунулось, а тело, наоборот, раздалось: грузнее стали плечи, толще живот. Паутина морщин легла вокруг глаз. На нем была зеленая футболка и шорты, которых она не помнила. Хорошо, конечно, только все равно тревожно.

Он поднялся по ступенькам навстречу ей и остановился прямо напротив. Она смотрела на него. Он был другой, незнакомый, но все равно по сути тот же Ник. У Алисы тут же выветрилось из головы все, что она только сейчас прочла в компьютере, забыла тон, которым он с ней вчера говорил по телефону, и ощущала истинное, чистое удовольствие оттого, что Ник после долгого отсутствия вернулся домой. Она радостно улыбнулась ему и ответила:

— Привет-привет!

Она сделала шаг ему навстречу, Ник сделал шаг назад. Это получилось у него непроизвольно, как будто она была каким-нибудь противным насекомым. Глаза у него были пустые и смотрели прямо ей в лоб.

— Ты как? — спросил он.

В голосе слышался лед — так он обычно разговаривал с неумелыми продавцами.

— Мам! В аквапарке новую волновую машину установили! Если б ты видела, какую волну я поймал! Метров десять, наверное! Вот знаешь, прямо до крыши. Ну, может, на пару сантиметров только меньше. Папа такую крутую фотку сделал! Пап, покажи, она у тебя в фотоаппарате. Покажи, пап!

Это трещал Том. На нем были шорты, а бейсболку он снял и яростно тер волосы полотенцем. Волосы у него были того же цвета, что у Оливии, — светлые, почти белые. У Ника в детстве были такие же. Ноги и руки у Тома были стройные, загорелые, сильные. Он выглядел как юный серфингист в миниатюре. Боже мой! Нос у него как у Роджера. Прямо копия Роджера. Ей захотелось рассмеяться. Ей хотелось его обнять, но не было уверенности, что так будет правильно.

— Да, Ник, дай мне посмотреть фотку, — сказала она вместо этого.

Ник с Томом уставились на нее. Наверное, тон у нее был какой-то не такой. Может быть, слишком легкомысленный?

— Мам, ты так смешно говоришь, — заметил Том. — Тебе что, в больнице швы на голову наложили? Я спросил тетю Либби, поврежден ли у тебя мозг, она сказала, что точно нет. Я ее на детекторе лжи проверял.

— Это правда, мозг у меня не поврежден, — подтвердила Алиса. — Я просто упала.

— Проголодался страшно просто, — вздохнул Том.

— Я делаю гамбургеры на ужин.

— Я бы прямо сейчас чего-нибудь съел.

На веранду вошла девочка. Она бросила мокрое полотенце на пол, уперла руки в бока и спросила:

— Что-что ты готовишь? Гамбургеры?

— Да, — подтвердила Алиса.

Мадисон… Орех… Две синие полосочки на тесте беременности. Мигающая линя сердцебиения на экране. Загадочное невидимое существо, которое слушает Ника, что-то говорящего ему через трубочку от рулона туалетной бумаги.

Кожа у Мадисон была светлая, чуть ли не прозрачная. На шее краснело пятно ожога с белыми следами от пальцев, как будто кто-то не успел вовремя намазать ее солнцезащитным кремом. Совершенно прямые темно-каштановые волосы, падавшие прямо на глаза, и здоровые, крепкие белые зубы. Глаза были той же формы, что у Ника, только потемнее, необычного цвета, а брови точь-в-точь как в детстве у Элизабет! Они чуть приподнимались на концах, как у мистера Спока из телесериала «Звездный путь». Ее нельзя было назвать милой, как Оливию или Тома. Тело у нее было коренастое. Нижняя губа заметно оттопыривалась. Алиса подумала: «А когда-то я ждала, что ты, мой дорогой Орех, будешь несказанной красоты».

— Ты же обещала! — обратилась Орех к Алисе.

Глаза у нее были просто убийственные. Она пугала. На Алису повеяло ужасом.

— Что обещала?

— Что купишь все, что нужно, чтобы я сегодня сделала лазанью. Я так и знала, что ты этого не сделаешь. Почему ты вечно притворяешься, будто собираешься что-то делать, а на самом деле знаешь, что даже не собираешься!

Последнее предложение она произнесла, ритмично стуча ногой по полу.

— Не груби, Мадисон, — сказал Ник. — С мамой произошел несчастный случай. Она была в больнице.

Слушая, как старательно Ник изображал отца, Алиса еле удерживалась от смеха. Мадисон вздернула подбородок. Ее глаза метнули молнии. Она кинулась в дом и с грохотом захлопнула за собой дверь.

— Не хлопай дверью! — крикнул ей вслед Ник. — Вернись забери полотенце!

Никакого действия это не возымело.

Ник прикусил губу и раздул ноздри. Алиса никогда не видела его таким.

— Том, иди домой, — сказал он. — Мне нужно поговорить с мамой. И забери полотенце Мадисон.

Том стоял у передней стены дома и водил пальцами по кирпичам.

— Пап, а ты как думаешь: в этом доме сколько всего кирпичей? — осведомился он.

— Том, я кому сказал?

Мальчик театрально вздохнул, взял полотенце Мадисон и скрылся за дверью.

Алиса тоже вздохнула. Она не представляла себе, как можно круглыми сутками жить с этими детьми. Энергия у них была просто термоядерная. Личность каждого была как на ладони — годы взрослой жизни еще не успели заслонить ее.

— Орех… — начала было Алиса и запнулась в поисках нужных слов.

Мадисон невозможно было описать словами.

— Что ты сказала? — откликнулся Ник.

— Орех… Я и не думала, что она такой вырастет. Она… Я просто не знаю…

— Орех? — недоуменно переспросил он.

— Помнишь, когда я носила Мадисон, мы называли ее Орех.

— Не помню, — хмуро ответил он. — Я, вообще-то, хотел, чтобы мы решили что-нибудь с этим Рождеством.

— А, вот оно что. — Она вспомнила всю скандальную переписку и почувствовала горечь во рту. — Но зачем сейчас говорить о Рождестве? Ведь май же!

— То есть? — Он взглянул на нее как на ненормальную. — Это ведь ты повернута на своем драгоценном расписании. Ты сама говорила, что должна все ясно и четко знать на год вперед. Каждый день рождения. Каждый концерт. Ты сама говорила, что детям так будет лучше.

— Разве?

Она что, знает, как составить расписание?

— Да!

— Отлично. Хорошо. Как хочешь. Можешь забирать их на Рождество.

— Как хочу… — повторил он недоверчиво, почти нервно. — Я все правильно понял?

— Абсолютно правильно. Как съездил в Португалию?

— Удачно, спасибо, — сухо ответил он.

Она впилась ногтями в ладони — только бы не наклониться, не спрятать лицо у него на груди. Ей хотелось сказать: «Говори своим обычным голосом!»

— Пойду, пожалуй, — сказал он.

— Что? — В панике она чуть ли не вцепилась в него. — Нет, не уходи. Оставайся, поужинаешь!

— Мне кажется, это будет неудобно.

— Да, пап, оставайся, поужинаешь! — подхватила Оливия.

На плечах у нее была красная накидка, а на шее болтался игрушечный стетоскоп. Она прижалась к руке Ника. Оттого что ей это разрешалось так свободно, Алиса почувствовала укол ревности.

— Я все-таки пойду.

— Оставайся, — попросила Алиса. — У нас гамбургеры.

— Слышишь, мама просит остаться, — произнесла Оливия, отбивая от удовольствия чечетку по всей веранде, и крикнула в дом: — Том! Представляешь, папа останется на ужин!

— Боже мой, Алиса… — буркнул Ник и в этот раз глянул прямо ей в глаза.

— Я открыла для нас отличное вино, — произнесла она с улыбкой.

Чтобы вернуть мужа, помада ей не понадобилась.

20

Войдя в дом, Ник будто не знал, куда себя девать. Руки он засунул в карманы шортов и бродил по комнате, точно гость, то и дело останавливаясь и разглядывая то одно, то другое.

— Бассейн контролируешь? — спросил он и показал подбородком в направлении заднего двора.

Алиса в кухне разливала вино по стаканам. Она понятия не имела, о чем он говорит. Как можно контролировать бассейн?

— Бассейн вел себя совершенно спокойно, — ответила она. — Спокойно и очень тихо. Я думаю, что должна держать его на коротком поводке.

— Вот и хорошо. — Ник отвернулся от окон и кинул на нее острый взгляд.

Алиса вышла из кухни и протянула ему стакан с вином. Она заметила, что принял он его осторожно, так чтобы их руки не соприкоснулись, и сказал: «Спасибо». Она все так же стояла прямо перед ним, и он отступил, словно от заразной больной.

Том болтался по кухне, открывая и закрывая дверцы шкафов. Подошел к холодильнику и принялся хлопать его дверцей.

— Что мне поесть, мам?

Алиса неуверенно обернулась, ища глазами маму.

— Мама! — повторил Том.

Алиса вздрогнула. Мама — это была она.

— Ну… — протянула она, стараясь говорить как можно веселее и ласковее, — а что бы ты хотел? Может, сэндвич?

— Потерпи до ужина, — сказал Ник.

Вот, значит, как надо отвечать.

— Да, — произнесла она, стараясь говорить тем же тоном, что и Ник. — Папа правильно сказал.

Тут она невольно хихикнула и озорно посмотрела на Ника. Неужели ему не смешно? Надо же: они мама и папа!

Ник нервно посмотрел на нее. Она увидела, что он не сводит глаз с ее стакана. Он что, думает, она пьяная?

— Если я сейчас не поем, то умру от истощения! — Мальчик шарахнул дверцей холодильника так, что она загудела. — Вот смотри — у меня живот торчит, как у голодающего. Вот!

И выкатил живот. Алиса рассмеялась.

— Хватит дурака валять! — резко бросил Ник. — Иди лучше сними с себя все мокрое.

Да, возможно, это был не лучший способ заставить своих детей смеяться перед угрозой голодания.

Появилась самая младшая, Оливия. Она успела намазать губы ярко-красной помадой. Даже на зубах виднелись ее следы. Это что, было можно? Алиса взглянула на Ника, ожидая от него подсказки, но он стоял у задней двери и смотрел на бассейн.

— Зеленоватый что-то, — заметил он. — Чистильщик давно был?

— Ну вот, мам, теперь я буду твоей медсестрой. Садись, будем мерить температуру!

С этими словами Оливия взяла ее за руку. Алисе стало так хорошо от ощущения ее маленькой теплой ладошки, что она беспрекословно позволила довести себя до дивана.

— Ложись сюда, дорогая. — Алиса легла, а Оливия положила ей в рот игрушечный термометр, отбросила волосы Алисы со лба и продолжила: — А теперь, больная, послушаем ваше сердце!

Вставив в уши наконечники стетоскопа, она прижала мембрану к груди Алисы и профессионально нахмурилась. Алиса еле удерживалась от смеха. Девочка была удивительно мила.

— Больная, у вас наблюдается сердцебиение.

— Уф! — облегченно произнесла Алиса.

— Больная, да у вас же температура! — Оливия убрала стетоскоп и взглянула на нее, озабоченно приоткрыв рот. — Вы горите!

— Ой-ой-ой! Что же мне делать?

— Посмотреть, как я делаю «колесо». Это обязательно поможет!

Оливия прекрасно выполнила это упражнение. Алиса захлопала в ладоши, а Оливия поклонилась и приготовилась повторить.

— Не дома, Оливия! — резко бросил Ник. — Ты же прекрасно знаешь!

— Ну, пап, пожалуйста! — Оливия выпятила нижнюю губу. — Можно еще разик?

— Ей что, разрешается краситься твоей помадой? — осведомился Ник.

— Ну, не знаю… — замялась Алиса.

— Пусть мама накрывает на стол, — сказал Ник с тем же измочаленным, сокрушенным видом, какой накануне был у Элизабет.

В две тысячи восьмом все были усталые и изнуренные.

— Извини, папочка, дорогой! — воскликнула Оливия и обняла ноги Ника.

— Пойди сними купальник.

Оливия удалилась пританцовывая, помахивая своей красной накидкой.

Они остались одни.

— Кстати, я не сумел доделать домашнюю работу Оливии, — начал Ник, как будто извиняясь или оправдываясь за что-то.

— Ты что, делал за нее уроки? — недоуменно спросила Алиса.

— Нет, конечно! Ерунда какая! Ты что же, думаешь, я совсем ничего не соображаю?

— Ничего такого я не думаю. — Алиса села.

— Она ответила только на восемь вопросов. Понятно, что, когда все вместе толкаются в маленькой квартирке, это гораздо труднее. Чтение Тома мы тоже не закончили. Три часа делали эксперимент Мадисон по естествознанию. Том хотел сделать его за нее.

— Ник…

— Что? — Он замолчал, глотнул вина и посмотрел на нее.

— Почему мы расходимся?

— Что за вопрос?

— Просто хочу знать.

Ей так хотелось встать и прикоснуться к нему, что она с силой надавила руками на ноги, лишь бы не вскочить и не положить голову ему на грудь.

— Не важно, почему мы расходимся, — ответил Ник. — Не хочу об этом говорить. К чему? Сегодня я не настроен играть в игры. Ели ты хочешь выудить из меня что-то такое, что потом будешь использовать против, не старайся — не выйдет.

— Ах… — вздохнула Алиса.

Когда же ее перестанут удивлять? Она ясно ощутила, что с тех пор, как в больнице Элизабет впервые произнесла слово «развод», она ждала Ника, чтобы он отбросил его, чтобы это слово не имело с ними ничего общего.

— Пожалуй, мне пора домой. — Ник поставил свой стакан на журнальный столик.

— Ты как-то сказал: если у нас что-нибудь пойдет не так, ты на стену полезешь, чтобы все исправить, — заговорила Алиса. — Это было, когда мы сидели в том новом итальянском ресторане. Мы снимали воск с подсвечников. Я это помню так ясно!

— Алиса…

— Ты говорил, что мы состаримся вместе, будем ездить в дешевые туры, играть в лотерею. Чесночный хлеб был совсем холодный, но мы так проголодались, что и не думали жаловаться.

У Ника отвисла нижняя губа, и от этого лицо приобрело глупый вид.

— Как-то вечером мы стояли на подъездной дорожке у Сары О’Брайан, ждали такси и я спросила, как тебе показалась Сара — еще красивее, чем всегда? А ты ответил: «Алиса, я никого не мог бы полюбить так, как люблю тебя», а я рассмеялась и ответила: «Вопрос был не в этом», но оказалось, что как раз в этом, потому что я чувствовала себя неуверенно, и именно так ты и сказал. Так ты сказал… Было холодно. На тебе был толстый шерстяной джемпер, ты потом его потерял в Катумбе. Не помнишь?

Она почувствовала, что в носу начало сильно щекотать.

Ник держал ладони прямо перед собой, как будто в испуге защищался от огня, вспыхнувшего прямо перед ним, и не находил ничего, чем можно было его потушить.

Алиса громко чихнула, извинилась и посмотрела в пол — так невыносимо было видеть его знакомое, но чужое лицо.

— Цвет у этой плитки просто превосходный. Где мы ее покупали? — спросила она.

— Не знаю. Это же было лет десять назад.

Она вновь взглянула на него. Он уронил руки, и глаза его широко раскрылись, как будто он что-то понял.

— Алиса, у тебя восстановилась память? Я только сейчас понял: раз тебя отпустили из больницы… Ты ведь не думаешь, что сейчас девяносто восьмой год?

— Я знаю, что сейчас две тысячи восьмой. Я верю. Просто я этого как-то… не ощущаю, что ли.

— Да, но ты помнишь последние десять лет? Ведь не поэтому же ты задаешь свои загадочные вопросы?

— Было у тебя что-то с той женщиной, которая жила напротив? С той, которая умерла? С Джиной?

— У меня? С Джиной? Шутишь?

— Ах… Ну хорошо.

— Ты не помнишь Джину?

— Нет. Помню, на похоронах у нее были воздушные шары.

— Алиса, но… — С этими словами он быстро наклонился, огляделся, нет ли кого в комнате, и, понизив голос, спросил: — Но детей-то ты ведь помнишь?

Алиса выдержала его взгляд и покачала головой.

— Совсем?

— Точно помню, как была беременна Орехом. Ну то есть… Мадисон.

— Так почему же ты не осталась в больнице? — Ник хлопнул ладонями по коленям.

Все жесты стали у него совсем новые — взрослые, досадливые.

— А с кем-нибудь, кроме Джины, у тебя что-нибудь было?

— Что? Конечно же нет.

— А у меня?

— Мне ничего такого не известно. Давай вернемся к тому, с чего начали.

— Так что же, никто никому не изменял?

Страницы: «« « ... 89101112131415 » ... »»