Странник Петросян Сергей
Потом уснул. Ты несколько раз стонал во сне, а лицо было такое, что... Но я не решилась тебя будить. Данилов, откуда у тебя шрам на виске?
– Из того сна.
Даша задумалась на секунду, смешно сморщив лоб:
– Знаешь, чего ты боишься?
– Ну?
– Ты боишься повторения этого «сна». Того, что было. Из-за этого и замуровал себя в четырех стенах и искал при том какой-то способ жить достойно, уважая себя, и вот – все начало повторяться, не так?
Данилов пожал плечами.
– Не смотри ты на меня таким взглядом: все женщины хоть чуточку колдуньи, разве не знаешь? Поэты знают. Помнишь? «Из логова змиева, из города Киева я взял не жену, а колдунью...» [33] Мы многого не видим и не замечаем из того, что вы, мужчины, считаете важным, но мы умеем чувствовать! Чего ты не смог, не успел сделать в том... сне?
– Уберечь человека.
– И теперь ты боишься... новой потери? Если бояться потерь – они случаются.
– Если не бояться – они случаются тоже.
– Знаешь, как-то мы говорили с папой... Выпал такой уж вечер, что он никуда не спешил. И он разговаривал со мною как со взрослой. О жизни вообще. Он – мудрее тебя.
– О да. На целый миллион миллионов.
– Прекрати комплексовать, тебе совсем не идет!
– Не буду.
– Ну так вот. Папа тогда сказал важное... – Даша задумалась на секунду. – Жизнь – как пресс, она давит всех. Но жизнь мудра, она не душит сверху неподъемным блоком, а словно наступает, надвигается порой со всех сторон, как в круглом бетонном колодце! И может раздавить насмерть, но – дает каждому выбор.
– Между собой и смертью?
– По большому счету – да. Как человек попал в этот колодец? Он хотел к свету. Или к тому, что казалось ему светом. И вот – стены начинают смыкаться, и небо наверху, что виделось лазурным, меркнет, и мир сжимается, и человек оказывается в полной растерянности и тьме, и он уже устал и начал жалеть себя и завидовать тем, что остались площадкой ниже, у входа в этот вертикальный колодец... И мыслишки суетятся беглые: а ведь и там, внизу, люди тоже неплохо живут и даже устроены как-то, и свои радости есть у них... Пусть нет полета, синевы бескрайнего неба, зелени травы, простора океанов – зато какая-никакая еда, и не всегда холодно, хоть и зябко, и небо видно иногда, а океан – можно представить, если набрать водички из проржавевшего крана в облупившийся тазик и дунуть хорошенько... Нужно только спуститься на ту площадку, с которой начал карабкаться, да и жить там в свое удовольствие...
Или – забираться все выше и выше, не страшась ни усталости, ни смерти...
Если сил не хватит – тебя раздавит, сотрет в порошок, но и это не важно: карабкайся и – будешь видеть только небо, солнце и – ничего, кроме них! И твоя единственная награда – свобода!
И если ты отважен – будет еще площадка, где можно передохнуть, но только передохнуть, не больше: да, здесь трава зеленее, здесь уютнее и теплее, и круг неба наверху шире, и по ночам видны новые созвездия... Но ты не можешь охватить весь небосвод, ты не видишь закатов и рассветов, а это значит – снова вперед!
Вперед и вверх! И – снова стены начнут сжиматься, и ртом будешь хватать тяжелый воздух, и неминуемым будет казаться падение, и иногда спасительной – гибель! Но ты дойдешь, если хочешь дойти!
Данилов любовался Дашей: лицо ее раскраснелось, глаза блестели, движения были легки, уверенны, грациозны... Внезапно она остановилась, замерла; слезы мелькнули на ресницах.
– И все равно я боюсь... Я и тогда сказала папе: боюсь. Я самая обычная и больше всего боюсь одиночества; раньше вот боялась потерять его, как потеряла маму, теперь вот еще и тебя... Боюсь твоих снов и... ревную тебя к ним. Боюсь, что ты пропадешь в них и не вернешься ко мне... Но... Страх этот сладкий: мне есть что терять. Многим и этого счастья не дано. Их потери измеряются совсем куцыми достижениями; если душа неспособна любить, то ей по большому счету и терять нечего, вот они и крохоборничают. Чтобы ледяной холод безразличия не жег стылую, как склеп, душу, они заваливают ее всяким хламом из пластмассовых чувств и пластиковых эмоций... Видеть это и тоскливо, и противно... Даже мои ровесники и те... Наркотики, водка... Это как костыли для безногих. Мир и 6,63 того стремится превратить нас в скотов, глупо помогать ему в этом, правда?
– Правда.
– А мой папа... Мне тогда стало обидно: ведь все, что он говорил, он говорил о мужчинах. А я? – Даша улыбнулась смущенно:
– Тогда я додумывала сама.
Да, только мужчины могут созидать и приумножать, мы для того, чтобы сохранять... Вот случается искра между двумя живущими, и появляется огонь и становится любовью, и женщина должна сделать все, чтобы он не угас, чтобы был очаг и согревал всегда... Мужчины – другие: вам назначена доблесть, но без огня любви она холодна, как сталь, и превращается в жестокость: никого вы тогда не щадите, ни других, ни себя... Но и наша любовь пропадет без восхищения вашей отвагой – заглядываться на неприступные вершины и покорять их!
Даша помолчала, сказала тихо:
– Вот и все, что важно в мире: любовь и доблесть! Пока они будут, и мы будем. Всегда! Люди! Ты понимаешь?
– Да.
– Да... – Глаза Даши вдруг потускнели, она присела на низкий табурет, пригорюнилась. – И все это слова, слова... Все детство я жила среди слов. И потому совершенно не знаю людей. Ну вот люди: ходят на работу, чем-то занимаются после... Но – чем? Что их интересует, что волнует, чего они хотят, чего боятся? Странно, раньше у меня и мыслей-то таких не было, я была словно загипнотизирована своими дочерними обязанностями – учиться, учиться и учиться – и своей скукой! Мне казалось, жизнь проходит мимо. Вот я – в этой жизни, и – что? Честно? Мне больше всего на свете хочется выбраться отсюда, посидеть в зимнем саду в нашем особняке, поплавать в бассейне, поболтать по телефону...
Вон там, в соседнем дворике, тетка стирает белье и ругается матом, а муж ее пьян с утра и неопрятен, и не нужна она ему, и он ей тоже не нужен...
Целый день стирает прачка,
Муж ушел за водкой.
У крыльца сидит собачка
С маленькой бородкой, [34] -
– прочла Даша со слезами в голосе, потом прошептала еле слышно:
– Мне страшно... Я очень хочу домой, но уже не знаю, где мой дом и есть ли он вообще.
Мне кажется, я потеряла его навсегда, и пусть тот дом был сиятельным и немного нездешним, как декорация из рождественской сказки, но другого у меня нет. – Даша подняла голову, попросила:
– Давай побыстрее найдем папу, ладно? Я за него почему-то боюсь. – Девушка вздохнула:
– Извини. Я как дура. Не успел ты вынырнуть из своих кошмаров, я сразу насела на тебя со всяким бредом. Извини.
Пойдем пить кофе?
– Пойдем.
Сначала Олег зашел в крохотную ванную и подставил голо ву под струю холодной воды. Лучше бы ледяной.
Чашку кофе он выпил залпом, поморщился от горечи, заварил себе в кружке чаю так, что распаренные хлопья заварки заняли весь ее объем. Подождал, пока настоится и чуть остынет, и, бросив в рот кусочек колотого сахара, выцедил жидкость. Потом вынул из морозильника весь лед, залил водой, подождал, пока кубики растворятся, вернулся в ванную и вылил на голову и шею. Встряхнулся, как лев после ночной спячки, рыкнул.
– Есть будешь? – спросила Даша, когда он появился на кухоньке.
– Только шоколад. И еще кофе.
– Ты... Ты словно в бой готовишься.
– Я очень хочу вернуть тебя домой. – Олег помедлил, договорил:
– Живой и невредимой. Даша задумалась на секунду, сказала:
– Только и ты, пожалуйста, останься живым, ладно? Иначе в этом нет никакого смысла.
– В чем?
– В моем возвращении. Да и в жизни вообще.
– Это тебе только так кажется.
– Ничего не кажется. Лучше уедем с тобой на край земли и...
А она была готова
За ним хоть на край света,
За ним хоть на край света,
Без легкого пути...
Да вот мешала эта -
Ах! – круглая планета,
Где края света нету
И – некуда идти... [35]
– напел тихонько Олег.
– Данилов, обещай мне...
– Обещаю.
– Не так. Так у тебя глаза грустные и отрешенные. Ты заблудился в своих снах! Примирись с ними и живи дальше, ладно?
– Ага.
– Ну, что ты затаился? Договаривай! Скажешь, не все от нас зависит? Что судьба и рок играют человеком?! Вот уж нет! Они играют только теми, кто позволяет играть собой! А тех, кто любит, и коснуться не смеют! Нет у них такой власти! Я знаю! Вернее – чувствую.
Олег улыбнулся, кивнул. Даша права: знание надменно, хотя всегда неполно.
Даша перевела дыхание, посмотрела на Олега очень серьезно:
– Ты понимаешь? Я люблю тебя, и пусть в этом больше пока любви к себе самой и надежды на будущее, но ты рядом, и нет во мне никакого страха, и я знаю, с нами ничего не случится. Когда говорю «я знаю», это означает «я верю».
– Даша замолчала, сказала тихо:
– Послушай... Ведь «верю» и «люблю» – это одно и то же! Мне только сейчас это стало ясно! – Она закрыла лицо руками, выдохнула шепотом:
– Что-то происходит со мной. Раньше мне даже мысли такие не приходили, а теперь... Все вдруг понимаешь с такой очевидной ясностью, что даже удивительно: как не замечала?
Глава 84
За окном сиял день. Настоящее властно вытесняло сны. Все, что с тобой было, – уже произошло, и глупо ворошить в памяти угли сгоревшего... Как бы то ни было, угли эти еще будут жечь сердце. Бессонными летними ночами, когда звезды становятся ближе и душа замирает рядом с непостижимой вечностью, все несвершившееся предстает сущим, и все потерянное манит иллюзией возвращения...
А утром... Утром нужно думать о живых. И о том, как выжить.
– Кофе горький. Очень горький кофе. Надо же мне было приготовить такую дрянь. – Даша вздохнула, подняла на Олега беспомощный взгляд:
– Мы же не будем сидеть здесь вечно, правда? – Она махнула рукой:
– Только не корми меня, пожалуйста, сентенциями типа: «ничто не вечно», ладно?
– И не собирался.
– Мне очень тревожно за папу. Нужно дать ему знать, что я жива и что со мною ничего не случилось. Нет, случиться-то случилось, но теперь...
– И ты уже придумала, как это сделать.
– Да. Вчера я была слишком потрясена, чтобы... А сегодня проснулась рано и все придумала.
– Излагай.
– Вряд ли они смогли перекрыть все папины телефоны. Он общается с десятками людей. И если бы это случилось, он бы заметил. И принял бы меры.
– Разумно.
– Значит, нужно снова ему позвонить. Можно не самим, через кого-то из моих подруг. В конце концов... это же не мировой заговор. Перекрыть все системы связи никому не под силу, только государству. А папа со всеми силовиками дружит. Они и дома у нас бывали, и на охоту вместе ездили, и вообще...
Данилов лишь усмехнулся: вот именно, «вообще». Дружба высокопоставленных дядей никогда не бывает «вообще». Она всегда из-за денег, по поводу денег и за деньги. Или, выражаясь конкретнее, по поводу власти. Ибо обладание властью дает такие деньги, которые за деньги не купишь.
– Что ты скривился?
– Думаю.
– О чем?
– Сама посуди, Даша. Как развивались события?
– Ну и как? Меня похитили, ты сам сказал, чтобы повлиять на папу. Или даже хотели убить. Так или иначе, чтобы расстроить его бизнес. Так?
– Так. Вот только... Мы встретились с тобой случайно...
– Случайно. Помнишь, как это по-английски? «By chance». В подстрочном переводе: «благодаря шансу». Англичане словно подразумевают, что случай бывает только счастливым.
– Ас теми пацанами из джипа как?
– Случайнее не бывает. Уж поверь, я сама минуту назад не знала, что сяду к ним в джип, а уж куда они меня увезут – тем более.
– Ты сама с ними знакомилась?
– Ну да. Сбежала от охраны и пошла куролесить. Выпила бархатного пива, потом вина в уличном кафе... Настроение было – хоть летай! Да и денек хороший, ясный... А потом к этим уродам в машину залезла, дура!
– Как ты с ними пересеклась?
– Они на светофоре остановились. То ли они меня подначили, то ли я их...
Погоди, Олег, ты что, считаешь, эта машина была не случайной? – Даша нахмурилась, махнула рукой:
– Да нет, на светофоре горел красный, пацаны сидели и балаболили от нечего делать, музыка еще в салоне долбала ритмичная... Потом зеленый включился, они тронули было, а один, что со мной трепался, дверь распахнул, крикнул что-то типа – подсаживайся, лялька, в лес покатим... И мне представилось, как мы понесемся через какие-то перелески, и солнце будет прыгать по сосновым рыжим стволам, и еще что-то... Ну я и села. Они вином угощали, шутили, их шутки, может, и были грубоваты, но я опьянела, и мне они даже нравились, как нравилась моя раскованность... Я тоже пыталась быть грубой, хотя меня чуть коробило от этого, но я все думала про себя: «Все по-настоящему, все как в жизни!» – Даша улыбнулась грустно:
– Ты прав, жизнь меня никогда ничему не учила. – Помолчала, добавила:
– Теперь учит. – Улыбнулась чуть лукаво:
– И не только плохому.
– Не только.
– Как ты можешь пить эту бурду? Нельзя же быть вежливым настолько, чтобы хлебать горькое противное пойло!
– Понимаешь, Даша... – Последнее замечание девушки Данилов даже не услышал. – Посмотрим на все с другой стороны. С моей.
– Посмотрим, – пожала плечами Даша, но в голосе ее мелькнул испуг.
– Сидел я в Княжинске, как жаба в тине, и тошно мне стало от этого до дури! И решил я бросить камешек в общий огород – прав был Бокун, гордыню свою потешить желал, людям ведь действительно по большому счету наплевать, какие игроки в какой колоде их тасуют, лишь бы не били!
– Кто такой Бокун?
– Не важно. И написал я статью, умную, грамотную, и вызвал меня тот Бокун, распек и выгнал. И все пытался узнать, с чьего я голоса пою! А на меня, эдакого одиноко-озлобленного, гонор накатил, едва не придушил я этого потного босса и смотался на реку – кости греть. И – встретил тебя в замысловатой компании...
– Олег...
– Погоди. Ты права. Компания была случайная, как и наша встреча. Никто не успел бы подогнать все так четко и так быстро... Надо же, бывают в жизни совпадения!
– Бывают, а я о чем...
– Потом появились твои охранники – кстати, люди Зуброва?
– Ну да...
– Дали мне в тыкву, тэскээть, для тонуса...
– Я же уже говорила...
– Погоди, Даша, это как раз в порядке вещей. Что дальше? Дальше я, как и следует разочарованному и немолодому страннику, напился... Один. Ни одного постоянного контакта, ни одного собутыльника дельного.
– Ты не бредишь?
– Мыслю вслух... Дальше? Пробудился следующим утречком и пошел похмеляться. И тут – первый прописанный собутыльник – за жизнь как складно излагал! Старик, на деревянной ноге. Лет семидесяти с гаком. Нигде не встречала?
– Нет.
– Дальше – больше. Какие-то быки, да что быки – бакланы беспонтовые, ни с того ни с сего к деду пристают, бьют, ханурик какой-то за него вступился... А у меня еще после давешнего досада не прошла, укладываю двух этих носорогов, да с шумом, и спокойно иду домой. Тосковать. Что было дальше?
– Что? – вежливо повторила Даша.
– Наезжает «копейка» с вусмерть обдолбанными наркошами, едва не сбивает с ног, а один из них тычет в меня болванкой «ТТ». Нашел «пианиста и педагога», сердешный!
– Что такое болванка «ТТ»?
– Ствол, который не стреляет. Наркоманов я огорчил, и тут – объявляется вполне милицейская бибика и за мною гонится ленивый сержант в «лифчике».
– Почему ленивый и почему в «лифчике»?
– "Лифчик" – это «броник», бронежилет, неудобный и тяжелый. А уж почему сержант был ленив – пес его знает! Дальше... Дальше было «дежавю» – жара, скверик... Потом я отрывался – не знаю сам от кого, ушел и – тосковал битый день в брошенном доме, среди обрывков обоев, в обществе стойкого оловянного солдатика, поломанной куклы и домового... И вспоминал «трудное детство»...
«Скажите, у вас было трудное детство?»
– Олег, я...
– "А у меня было очень трудное детство!" Не надо комментариев! Это пароль-отзыв! Из культового Бонуэлева «Скромного обаяния буржуазии». Там неприкаянный и никому не нужный солдат все искал, кому он может рассказать хоть что-то...
– Ты тоже ищешь?
– Нет. Людям нет дела до чужих ран.
– Данилов, при чем здесь...
– Потом я вернулся домой. Был вечер. Пришел пьяный художник и рассказывал о своей гениальной юности и бездарно ушедшей жизни, а потом... Потом пришла ты.
И это было похоже на сказку.
– На ту, что ты видел во сне?
Данилов скривился болезненно:
– Там была не сказка. Не бывает сказок, кончающихся так скверно и так жестоко. Там было «как в жизни». Прав гениальный сосед: реальность ничего не значит и ничего не стоит. И – пропадает, как пыль под дождем. Ведь дождь – это слезы, что льются при воспоминании о несбывшемся.
– Тогда тоже был дождь.
– Да. Был дождь. И запах жасмина.
– И еще была кошка. Она была ласкова, потому что ты добр к ней. И ты был восхитительно ласков со мной.
– А потом ты пропала. Остался скрежет тормозов, и я стоял один под дождем... Качнулась штора, и я в сутолоке квартирки пытался вытряхнуть души из двух манекенов и мчался по дороге, и был пожар и ночь... И снова я мчался, а утро наполнилось запахами пороховой гари... и вот мы вместе... И все это похоже на бред.
– Почему?
– Порой кажется, что нашей жизнью просто играют, забавляются... И эти забавники – балованны и жестоки. А порой – что жизнь состоит из случайностей – гнусных или счастливых, но больше – гнусных... Просто счастливые – дороже, и человек готов себя убедить, что они только в его жизни и играют роль...
– Многие вообще об этом не думают. Живут себе...
– Они живут не «себе», они «никому». Как повинность отбывают.
– А я знаю почему... – Глаза девушки были печальны и серьезны. – Им просто не хватает доблести любить.
Глава 85
Даша задумалась, склонив голову набок и смешно потирая переносицу:
– Знаешь, Данилов... Жизнь не может быть заговором. Я читала... Под «теорию заговора» ее подгоняют алкоголики в состоянии белой горячки, хронические шизофреники и авторы конспирологических романов.
– И еще – люди, которым обдумывать «теории заговора» положено по работе.
По службе. Не так?
– Так. Значит, часть из того, что произошло, – случайность, часть – закономерность.
– Вся беда, девочка, в том, что я не могу уловить причину закономерности.
– Но ты же сам говорил: деньги. И нефть. И власть. Это веские причины? У папы достаточно и первого, и второго, и третьего. Кого-то это не устраивает.
Вот и все. А нам... Нам нужно так или иначе связаться с папой. И все причины он найдет сам. Он умный... Как ты там сказал? Схема? Ну да: он умный схемник. Не обижайся, Данилов, ты тоже умный. Но очень добрый и очень... впечатлительный.
Тебя волнуют люди. Папа говорил так: когда занимаешься бизнесом, мысль о людях, как таковых, является непозволительной роскошью.
– Звучит фатально.
– Но ведь он прав.
– Наверное, да. К сожалению.
– А я и не утверждаю, что к счастью. Мне трудно, потому что я и жила в одной из клеточек расчерченной папой схемы. И пока... И пока не знаю, где буду жить после.
– Погоди, Даша... Видишь ли... Все в здешнем нефтяном и транзитном бизнесе – устоялось, устаканилось; все нувориши и олигархи если и могут поспорить, то лишь за крохотные крошки.
– Может быть, «крошки» не так малы, как тебе кажется?
– Они достаточны, чтобы «укатать» безвестного журналиста Данилова, но чтобы вызвать твое похищение и гнев Папы Рамзеса?.. Не могу себе представить.
Или...
– Или?
– Или что-то совсем неладно в Датском королевстве. Что-то я просмотрел.
– Ты разбираешься в бизнесе?
– Самую малость. Доллар с маркой не спутаю, а если глубже копануть... – Данилов закрыл глаза, помассировал веки, погрыз фильтр сигареты. – На златом крыльце сидели – царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной... А вот «кто есть кто» в этой колоде на самом деле... Пожалуй, поеду прокачусь по городку.
– Я одна не останусь! Я боюсь!
Данилов если и думал, то недолго.
– Собирайся. Но так, чтобы здесь не оставлять ничего, если вернуться не придется. А в комнате должно быть так, будто вышли погулять. Сделаешь?
– Конечно. Мы ведь пойдем налегке?
– Да.
С полчаса они крутились на машине по городку. День был тихий и благолепный. Олег остановился в центре, зашел в один из магазинчиков, вернулся через полчаса с маленьким ноутбуком под мышкой, запакованным в кожаный кейс.
– Поздравь с покупкой! Чудо техники, лежал в этом захолустье исключительно как выставочный экземпляр: уж очень дорог. И модем при нем. Продавец аж лучился, когда вручал мне сей мудреный агрегат.
– Ну и напрасно деньги тратил. В Княжинске у нас стоит такой, что сравнить не с чем.
– Так во дворцах испокон много всяких диковин...
– А вот и не во дворцах! У папы там есть самая обычная однокомнатная, в центре.
– И наверное, не одна!
– Такая – одна. Он там работает иногда. Кстати, про нее, кроме меня, никто и не знает.
– Даже охрана?
– Никто. Только я и папа. Теперь еще и ты. Просто вчера я была немного не в себе, можно было и не катить в такую даль, а туда двинуть...
– Погоди-погоди... И что там у папы все-таки? Квартирка Для свиданок?
– Прекрати пошлить, тебе это не идет!
– Не буду.
– Там что-то вроде рабочего кабинета. Но про него никто не знает. Папа иногда отрывается от охраны, вроде как по девочкам поехал, а сам – работать. Мы даже с ним вместе как-то там неделю провели. Целую неделю, представляешь! Хотя мне было и скучновато... Папа работал. А я – то мультики смотрела, то музыкой занималась. Дурачилась: захватила с собой синтезатор с компьютером. А для всех мы были в Петербурге, осматривали достопримечательности, так сказать.
– Слушай, он у тебя как Ленин! Жене сказал, что у любовницы, любовнице – что у жены, а сам на чердак и – «учиться, учиться, учиться»! Чем он там занимался? Прикладной математикой?
– Если хочешь знать, папа был очень хороший математик. Только – дрязги у них там еще почище, чем в бизнесе! Что бизнес? Всего лишь деньги. А у ученых – «великая битва за бессмертие имени»! Амбиции.
– Понятно. Папа Рамзес втихую занимается чистой наукой. Теорему Ферма решает?
– А ты злой, Данилов! Если будешь таким злым, я, пожалуй, на тебя обижусь.
Ненадолго.
– Это я от зависти. Математика для меня, убогого, – жутко потаенный зверь за семью замками. И как только встречаю человека, который разумеет, что есть дискриминанта, интеграл или хотя бы котангенс, то испытываю священный трепет. А вообще... Порой мне кажется, эти математики просто-напросто сговорились и морочат нам всем головы. Так. убеждаю я себя, но... Самолеты-то летают. И ракеты. А умные умники и умницы рассчитывают свои непонятные формулы, и мир еще не ведает, каким он будет через полстолетия, а эти – знают. У них и в тетрадках уже записано. – Данилов вздохнул. – Во-о-от. Что это, если не зависть?
Читать бесплатно другие книги:
