Эсеры. Борис Савинков против Империи Андреев Максим

«Барин, к вам провокатор пришел»

Евно Азефа его современники называли «великим провокатором» и с помощью многочисленных литераторов собрали вокруг его позорно героического имени десятки и десятки загадочных, ужасающих, причудливых, фантастических легенд, догадок и измышлений. Секретный сотрудник Департамента полиции с пятнадцатилетним стажем почти десятилетие возглавлял Боевую Организацию террористической революционной партии и с помощью высокопоставленных офицеров охраны и полиции организовал множество политических покушений на первостепенных столпов самодержавия, совсем не малая часть которых была удачной. В работе на охранку его обвиняли руководители Министерства внутренних дел, а защищали выдающиеся революционеры. Правды не знал никто, а слава его оказалась славой Герострата, которая была создана на фоне кровавой, яркой и картинной борьбы революции и самодержавия, многие десятилетия бившей общество по нервам. Либералы и монархисты то ли с ужасом, то ли с восторгом наблюдали за деятельностью террористов, в противостоянии между бомбой и палачом менявших жизнь на жизнь, бесславную смерть на победный триумф.

Горничные видных имперских революционеров, хорошо знавшие непростую жизнь своих инакомыслящих хозяев и саму оппозиционную среду с ее развитой еще Георгием Судейкиным сложной провокационной системой, запросто докладывали своим нанимателям о приходе Евно Азефа: «Барин, к вам провокатор пришел». Современники великого секретного сотрудника-революционера из числа его товарищей и сослуживцев по охранных отделениям, писали об Азефе: «Толстый, сутуловатый, выше среднего роста, ноги и руки маленькие, шея толстая, короткая. Лицо круглое, одутловатое, желто-смуглое. Череп кверху суженый. Волосы прямые, жесткие, обыкновенно коротко подстрижены. Темный шатен. Лоб низкий, брови темные, внутренние концы слегка приподняты. Глаза карие, слегка навыкате. Нос большой, приплюснутый, скулы выдаются, одно ухо оттопыренное. Губы очень толстые и выпяченные, чувственные. Нижняя часть лица слегка выдающаяся. Бороду обычно брил, усы носил подстриженные. Мог стоять неподвижно, широко расставив ноги, только вращая во все стороны выпуклыми глазами и выпятив толстые губы. С ним было бы страшно встретиться не только ночью в темном лесу, но и днем на многолюдном Невском проспекте. Обладая выдающимся умом, математической аккуратностью, спокойный, рассудительный, холодный и осторожный до крайности, он был как бы рожден для крупных организаторских дел. Редкий эгоист, он преследовал, прежде всего, свои личные интересы, для достижения которых считал пригодными все средства до убийства и предательства включительно».

Как гром и молнии среди белого дня разоблачение Азефа в 1908 году поразило общественное мнение не только в России, но и в Европе, потрясенное установлением соучастия высших чинов полиции в самых крупных террористических актах, включая и направленные против правящей династии. Все поразило чудовищное переплетение подвигов и предательств безграничной веры и воплощенной лжи и бездушия, революционных идеалов, лишенных любых нравственных устоев и героев, стоявших на недосягаемой нравственной высоте. Все вдруг увидели, что в императорской России провокация давно сложилась в совершенную четкую систему, дававшую миру ее классические примеры, и это вызвало омерзительное презрение всего международного общества. В Европе также бывали попытки крупных политическо-полицейских провокаций, но они неизбежно вскрывались с колоссальными и позорными последствиями для организаторов и исполнителей, невзирая на лица. Теперь вся Европа знала, что за постоянные и массовые провокации самодержавная империя дает чины, денежные премии и ордена исполнителям, которых на начало ХХ века в монархии насчитывалось более семи тысяч, скромно называемых не провокаторами, а сексотами. Теперь все знали, что выдающийся практик террора Азеф получал от начальника Петербургского охранного отделения генерала А. Герасимова жалованье, вдвое превышающее оклад царского министра. Сам Азеф за почти двадцать лет революционно-провокаторской деятельности ничем не выдал себя. Даже директор Департамента полиции МВД А. Лопухин, беспрецедентно дав показания на Азефа революционеру В. Бурцеву, не выдержал: «Вся жизнь этого человека – сплошные ложь и предательство. Революционеров Азеф предавал нам, нас – революционерам. Пора уже положить конец этой преступной двойной игре». Сорокалетний Лопухин происходил из старинного дворянского рода, фамилию которого носила жена Петра Великого Евдокия. Он закончил Московский университет и быстро сделал карьеру в юстиции и прокуратуре. Лопухин, назначенный директором Департамента полиции МВД, разработал ее реформу, но всесильный Плеве, кажется, не удосужился с ней даже ознакомиться, и все осталось как было. Аристократически брезгливый к охранной грязи Лопухин, в то же время, не принимал ни каких мер к предотвращению ужасных еврейских погромов, о которых всегда знал заранее. Глава всей имперской полиции был потрясен, когда узнал, что его частную переписку читал всесильный министр внутренних дел Плеве, совсем не брезговавший этим такой же аристократ. Лопухин, тем не менее, утвердил документы Департамента полиции по насаждению провокации в империи. Он знал, что подобные действия переходят грань допустимого даже с точки зрения резиновой полицейской морали, но карьерные соображения были сильнее нравственных и именно при Лопухине и Плеве провокация в империи расцвела пышным цветом. Они оба почему-то были уверенны, что удержат провокацию в своих руках. Почему-то им не пришло в голову, что внедренный по их приказу к эсерам Азеф станет руководителем Боевой Организации и в первую очередь взорвет министра внутренних дел, из-за чего так блистательно начавшаяся карьера Лопухина бесславно закончится. Барин Лопухин, к вам едут провокаторы…

В 1870 году в белорусском местечке Лысково под Гродно в мещанской семье Азефов родился второй сын Евно. Через пять лет семья с семью детьми переехала в торгово-промышленный Ростов-на-Дону. Портной Фишер Азеф открыл в городе лавку промышленных товаров и смог выучить своих детей в гимназии. Потом товарищи Евно по учебе писали, что он с детства был «скрытным фискалом», грубым и черствым мальчиком, но эти материалы были опубликованы после 1908 года. Двадцатилетний Азеф перебивался мелкими заработками, давал уроки, служил репортером в ростовской газете «Донская пчела», писцом в конторе, секретарем при фабричном инспекторе, коммивояжером в торговом доме. Евно Азеф еще в гимназии познакомился с революционной молодежью, посещал рабочие кружки, распространял листовки.

Ростовские жандармы начали следствие о распространении прокламаций в городе и Евно Азеф успел уехать за границу. По поручению мариупольского купца он продал партию масла, большую часть денег оставил себе и в германском городе Карлсруэ поступил в Политехническую школу, где шесть лет получал специальность инженера-электрика. У русских в Карлсруэ была небольшая библиотека, служившая местом встреч и бесед. Азеф вступил в революционный кружок, то ли по стремлению, то ли по заранее продуманному плану. На занятиях в библиотеке и кружке Евно молчал и слушал, иногда говорил о необходимости избегать экстремизма, а уж тем более терроризма и вообще крайних методов. Товарищи-студенты говорили о нем, как о молодом человеке, талантливом и знающем, умном и с неприятно-скрытным тяжелым характером.

Денег на учебу, жилье и еду Азефу не хватало и в 1893 году, вскоре после приезда в Карлсруэ, Азеф уже начал бедствовать, «терпеть холод голод». Он пытался подрабатывать, но конкуренция таких, как Азеф, была высока, и студент-электрик в апреле 1893 года написал письмо в Департамент полиции с предложением освещать деятельность русских революционеров, студентов и эмигрантов за границей. Он не назвался, дав в письме только почтовый адрес. Азеф написал, что готов дать информацию и о революционном Ростове-на-Дону. Департамент полиции, естественно, быстро определил, кто из молодых ростовчан-полуреволюционеров учится в Карлсруэ и установил Азефа по почерку. Ростовские жандармы прислали в Петербург характеристику Азефа, запросившего провокаторское жалованье в сумме чуть ли не тридцать рублей в месяц, и это была средняя зарплата рабочего: «Это неглупый, весьма пронырливый и имеющий обширные связи человек и в качестве агента может приносить существенную пользу. Надо ожидать, что по своему корыстолюбию и нужде он будет дорожить полицейской обязанностью».

Департамент полиции дождался второго провокаторского письма Азефа, ответил ему, что все о ростовских и европейских революционерах знает, но, так и быть, готов платить ему пятьдесят рублей в месяц, начиная с июня 1893 года. Колесо колоссальной предательской провокации в империи завертелось.

Азеф продолжал вести нищенскую студенческую жизнь, чтобы не вызвать подозрения у товарищей, и стал писать просьбы в различные благотворительные фонды о материальной помощи, чтобы замотивировать полицейское жалованье. Он часто ездил в недалекую Швейцарию и там нашел себе жену, русскую студентку Бернского университета. У них родилось двое сыновей.

Азеф вступил в заграничную группу социалистов-революционеров, где тут же заявил, что он яростный сторонник террористических методов политической борьбы. Азеф сказал, что хочет стать практиком террора и стал посещать по всей Европе социалистические конгрессы и революционные собрания. Жена полностью поддерживала его революционные убеждения, не зная, конечно, о провокаторстве своего мужа, пытавшегося занять высокое место в революционной иерархии. Это было совсем не просто. Пылкие оппозиционеры, колебавшиеся между рабочими кружками и террором, не все доверяли Азефу, который был способен на все, если это было ему выгодно и не считали его надежным товарищем. Основания для негодования появились после того, как в Карлсруэ написали из Ростова, что в недавних арестах виноват кто-то, находящийся за границей. Дело, правда, закончилось только разговорами, поскольку Азеф с помощью своего полицейского руководителя Рачковского быстро выбивался в революционные лидеры. Он создал очень хорошую библиотеку нелегальной литературы, в которой часто и охотно встречался с русскими студентами, не забывая составлять их словесные портреты. Все чаще и чаще сторонник террора и убежденный социалист-революционер Азеф председательствовал на студенческих собраниях. Его стали называть светлой личность, преданной идеалам революции.

Его полицейское начальство было довольно докладами революционера-провокатора и вскоре увеличило его жалованье вдвое, добавив и денежные премии к Рождеству и Пасхе. Азеф, чтобы лучше изучить специальность электрика, продолжил учебу в Дармштадте, где и получил диплом инженера-электрика. Его пригласили на работу в фирму Шуккерта в Нюрнберге, но в империи разгоралась революция, и Департамент отозвал талантливого провокатора-интеллигента на родину, пообещав работу и прибавку к полицейскому жалованью. Заграничные революционеры-эмигранты дали ему рекомендательные письма к Александру Аргунову, создававшему в Москве свой «Северный союз социалистов-революционеров», а Рачковский тепло написал об Азефе Зубатову, рекомендуя ему талантливого и перспективного секретного сотрудника. Осенью 1899 года Азефы выехали в Москву. Впереди у Евно Азефа были три не пересекавшиеся между собой провокаторская, революционная и семейная жизни.

В Москве Азеф получил место по специальности во «Всеобщей компании электрического освещения» и снял на Воздвиженке небольшую квартиру. Для провокаторских встреч Зубатов снял ему жилье в доме Сахарова в Богословском переулке. Охранники выдали ему и зарегистрированный паспорт и вид на жительство в Москве, где еврей Азеф не имел права находиться. Революционно-провокаторская жизнь в древней столице быстро налаживалась. Евно Фишелевич Азеф, он же Александр Самуилович Раскин, он же Евгений Филиппович Виноградов, он же Диканский, он же Филипповский, он же Валентин, он же Сергей Мелитонович Валуйский, начал двойную службу. Благодаря хорошим заграничным рекомендациям секретный сотрудник Евно Азеф встретился в Петербурге с бежавшей из сибирской каторги членом грозного Исполнительного Комитета «Народной воли» Анной Якимовой и подробно расспросил ее о методах и приемах работы народовольцев, об организации тайных динамитных мастерских и типографий, о наружном наблюдении за передвижениями и маршрутами сановников, которых готовили к убийству, о конспиративных квартирах, средствах добывания оружия, о группах прикрытия боевиков, о паспортном бюро «Народной воли», об организациях путей отхода в другие города и за границу, о гримировании и переодевании, о работе с листовками, нелегальными и легальными изданиями, о партийной кассе. Особенно подробно Азеф расспрашивал о контрпровокаторской работе отчаянного Исполнительного Комитета, в соответствии с планами которого грозно и неотвратимо накатывалась революция.

Азеф одновременно учился и в шпионской академии Зубатова, который направил своего секретного сотрудника в «Общество вспомоществования лицам интеллигентных профессий», где встречался весь цвет московской интеллигенции. Азеф везде заводил широкие знакомства, бывал на множестве оппозиционно-либеральных собраний, близко сошелся с Аргуновым и стал членом его эсеровского Союза, издававшего газету «Революционная Россия». По просьбе Аргунова Азеф встречался с руководителем южных и западных социалистов-революционеров знаменитым Гершуни, с которым говорил об объединении всех эсеров. Азеф с санкции Зубатова отвечал за техническую работу, успешно переправлял из финской типографии Аргунова нелегальную литературу и знал всех известных революционеров и обо всех серьезных эсеровских конспирациях. Уже тогда он далеко не обо всем докладывал Зубатову и его начальнику Ратаеву. Процесс объединения революционных имперских групп с помощью Азефа быстро ускорился. Секретный сотрудник и революционер принял самое близкое участие в создании единой партии социалистов-революционеров и вошел в ее руководство.

Союз Аргунова говорил о терроре только теоретически, и Азеф по просьбе Зубатова, очень хотевшего стать действительным статским советником, призвал московских революционеров к практическим действиям, заявляя, что в политической борьбе это главное. О «Северном союзе социалистов-революционеров» Зубатов знал почти все, но терактов не дождался и поэтому арестовал их типографию в Томске и почти тридцать членов Союза. Аргунов спасал остатки своей организации и со дня на день ждал ареста. Благодаря Зубатову около него остался только Азеф, которого Аргунов считал осторожным, не трусливым и осмотрительным человеком. Волна московских арестов почему-то Азефа не затронула, и Аргунов решил сделать его своим дублером. Сам Аргунов позднее писал: «Мы поручили Азефу все, как умирающий на смертном одре. Мы рассказали ему все наши пароли, все без исключения организационные и литературные связи, всех людей, все фамилии и адреса, и заочно отрекомендовали его своим близким. За границей он должен был явиться с полной доверенностью от нас, как представитель Союза, рядом с нашей Марией Селюк. Чувство к нему было товарищеское, пожалуй, даже чувство дружбы. За эти дни арестов и несчастий его активная помощь сдружила нас».

Азеф уехал за границу на переговоры об объединении всех имперских эсеров, и через десять дней после его отъезда Зубатов взял Аргунова. Зубатов был очень доволен и поднял его жалованье втрое, до пятисот рублей в месяц, столько получал тайный советник, или генерал-лейтенант.

В Берне и Берлине произошло объединение эсеровских групп, определены их программа и тактика. Партию социалистов-революционеров возглавили М. Гоц, Г. Гершуни, В. Чернов, М. Натансон, Е. Брешко-Брешковская, Н. Русанов. Штаб-квартира партии во главе с Брешковской располагалось в Саратове, Чернов и Гоц в Берне и Женеве издавали «Революционную Россию». Гершуни возглавил созданную им в апреле 1902 года Боевую Организацию. Азеф стал его помощником-заместителем и вместе с Гершуни расшифровывал все письма из имперских городов, от местных эсеровских групп. Гершуни заявил Центральному Комитету партии, что первым боевики убьют министра внутренних дел Сипягина. В Боевой Организации при ее создании было 14 членов, ко времени убийства Плеве – 80. она была совершенно автономна и самостоятельна, и из соображений конспирации ее связь с ЦК партии осуществлял только М. Гоц. Гершуни помогали Азеф и Мельников.

О планах по убийству Сипягина Азеф знал все, но Зубатову не докладывал, хотя писал в Департамент полиции часто и подробно: «В Берлине и Париже я попал в центр». Он передал Зубатову, что Гершуни – главный организатор партии, но о Боевой Организации не написал ни слова. Азеф сообщил Зубатову, когда и куда выезжает Гершуни, но несколько раз подчеркнул: «Брать его пока не следует ни под каким видом, и не выпускайте его из глаз». Зубатов понял, что станет, наконец, гражданским генералом, когда выявит все революционные адреса в империи, которые должен был объехать Гершуни.

Руководителя партии и Боевой Организации в Петербурге встречал чуть ли не весь летучий филерский отряд Медникова и шансов уйти от профессионалов высочайшего класса у Гершуни, казалось, не было. Первый эсеровский боевик вышел из поезда, определил всех филеров, улыбнулся и исчез. Маршрут Гершуни по империи охранка проследить не смогла и главный террорист сделал все, что запланировал. 3 апреля 1902 года эсеровский боевик в Мариинском дворце в упор застрелил Сипягина, и империя узнала о появлении массовой революционной партии и ее Боевой Организации.

С весны 1902 года Азеф начал вести двойную игру с Департаментом полиции, используя тактику умолчания, ни слова не говоря о Боевой Организации. Агент, ставший в центре революционной террористической партии, считался бесценным приобретением для политического сыска империи, и Азеф получился любимцем и поставщиком наград, чинов и денежных премий для всех своих начальников – Рачковского, Ратаева, Зубатова и Герасимова. Совсем скоро он начал зарабатывать десятки тысяч рублей в год, что было намного больше жалованья российского министра. Во всех своих трех жизнях он пользовался безграничным доверием, и никто, ни жена, ни ЦК партии эсеров, ни Департамент полиции МВД не мог даже предположить, что Азеф мог быть не тем, кем казался.

Департамент полиции через несколько лет составил перечень выдач Азефа, предававшего эсеров сотнями, и он был впечатляющ. Азеф выдал собрание представителей групп социалистов-революционеров в Харькове; типографию Северного союза в Томске; членов Северного союза и Северный летучий боевой отряд; обратил усиленное внимание политического сыска на выдающихся террористов Гершуни, Гоца, Мельникова, Савинкова; выдал выдающихся эсеров Аргунова, Крафта, Григорьева, Слетова, Селюк, подробно осветил эсеровские конспиративные собрания в Париже, Амстердаме, Берлине, Нижнем Новгороде; выдал несколько динамитных мастерских и типографий; выдал боевой комитет по подготовке восстания в Петербурге; предотвратил покушения на жизнь сановников Кутайсова, Дурново, Накашидзе, Унтербергера, Медема; предупредил убийство Николая II, которое, правда, сам и организовал; выдал Боевую Организацию и летучий боевой отряд Карла. Департамент полиции не объявлял, что в первое десятилетие ХХ века эсеровские боевики, Боевая Организация, летучие боевые отряды подчинявшиеся губернским партийным комитетам, городские боевые дружины, совершили почти триста террористических актов против двух министров, тридцати трех генерал-губернаторов и губернаторов, шестнадцати градоначальников, полицмейстеров, прокуроров, начальников сыскных отделений, жандармских управлений, семи генералов и адмиралов, пятнадцати полковников, тридцати провокаторов. Теракты совершали и революционеры-максималисты, отдельные революционеры, анархисты, социал-демократы, националисты. В первое десятилетие жертвами террористических актов стали почти двадцать тысяч чиновников и случайных прохожих. Каждый третий террорист был женщиной.

Во главе Боевой Организации стоял член-распорядитель, обладавший диктаторскими полномочиями, хладнокровием и колоссальными организационными способностями. В Боевой Организации шел большой приток желающих совершить теракт, большое количество пожертвований. В начале ХХ века то, что политическое убийство – это все равно убийство человека, чья вина не установлена судом, революционеров уже не останавливало. Не взорванные министры внутренних дел империи в день отставки с поста официально пили за то, что остались живы. Главным критерием политического убийства была, все же не должность, а одиозность сановника, общественное мнение, чиновник, как символ самодержавных репрессий. К 1905 году террор стал массовым, Центральный Комитет партии эсеров уже был не в состоянии контролировать все имперские террористические акты. Первыми в революционной убийственной очереди стояли градоначальники и губернаторы, любители массовых расправ над рабочими, крестьянами, студентами. Виктор Чернов писал: «Мишени террористических ударов партии были почти всегда самоочевидны. Ведь смысл террора был в том, что он как бы выполнял не писанные, но бесспорные приговоры народной и общественной совести». Произвол стал нормой не только у самодержавия, но и у революции. Террористов называли героями, политическое убийство – подвигом, и так считали не только революционеры, но и многие члены общества. Революционное насилие было единственным способом противостоять произволу монархи. Политическое убийство стало отчаянным, последним и неизбежным ответом революционеров на длительное и неумолимое злоупотребление самодержавия властью. Царской виселице отвечали револьверы революции, а вскоре в оппозиционной среде запели: «Мало веры в револьверы, надо бомбы в них кидать». В империи пошла война на уничтожение противников, и в итоге победителей не оказалось.

Азеф знал почти все об эсеровских акциях, но, когда ему было выгодно, а так случалось часто, в докладах Департаменту полиции ограничился намеками, которые не помогали, а сбивали охранников и жандармов. Азеф знал каждый шаг своего начальника Гершуни и своего заместителя Савинкова, но их не выдал. Когда Савинкова в Севастополе опознали и взяли филеры, Азеф дал колоссальные деньги на подкуп тюремщиков, и Савинкова вывел на свободу из каземата караульный офицер. Азеф действовал так, чтобы полиция не могла заявить, что им не было доложено о новой конспирации и акте, а товарищи революционеры не могли обвинить его в провалах. На эсеровских браунингах выбивалась надпись «по делам твоим воздается тебе», и они стреляли точно в цель все чаще и чаще. Взрывались революционные бомбы, падали навсегда столпы самодержавия, и обо всем этом в подробностях знал Азеф, державший охранников почти всегда с завязанными глазами. Полицейские были уверены, что Азеф почему-то будет доносить сам на себя, и авторы так и не смогли определить, сколько они перед этим выпили. Охранники, достойные продолжатели дел идеологов имперской провокации Судейкина и Зубатова, ждали от тысяч секретных сотрудников самопожертвования, верили в самодостаточность и непогрешимость полицейской агентуры, и в ужасной шахматной партии монархии и революции теряли одну фигуру за другой. Разговоров о ничьей вскоре не стало и к королю приближался и приближался «мат».

Азеф сообщил в Департамент полиции о готовящемся покушении на уфимского губернатора Богдановича, когда он уже был убит. Азеф сообщил охранникам, что Плеве будет убивать Егор Сазонов, он сделал это так, что эсеровского боевика полиция опознала через две недели после удачного покушения, пред которым Азеф, Савинков и Сазонов жили на одной квартире и готовились к министерскому взрыву. Азеф подготовил убийство московского генерал-губернатора и великого князя Сергея Александровича, оказывавшего колоссальное влияние на внутреннюю политику империи, и ни чем не выдал себя своим полицейским кураторам. Во время партийного суда над Азефом было официально установлено, что он в пользу революции делал намного больше, чем в пользу полиции. Только после поражения революции 1905–1907 годов Азеф стал верой и правдой служить почти только Департаменту полиции и поэтому был раскрыт революционерами. Он сам принимал в Боевую Организацию юношей и девушек, и вскоре подводил их под самодержавную виселицу.

Евно Азеф не был ни монархистом, ни революционером. Кажется, у него вообще не было политических убеждений. Он сравнивал свою провокаторскую заработную плату и суммы, находившиеся в партийной кассе Боевой Организации, которыми он распоряжался единолично и бесконтрольно, и думал о собственной выгоде. Авантюрист и циник беспокоился в первую очередь о наживе. Посредник-коммерсант стал посредником-политиком, получая прибыль от монархии и революции и не очень переживая, кто из них понес больший урон. Азеф не был интеллектуалом и оратором, но добился в партии и оппозиции необыкновенного престижного статуса, в партии, где действовали высокие интеллигенты. Он воспользовался доверчивостью и наивностью революционеров-идеалистов, их самопожертвенностью, их культом геройства. Азеф был известен хладнокровием, энергичностью и ловкостью, и эти качества нравились его товарищам. Ни кто из них не знал, что Азеф бесстрашен, потому что безнаказан от полиции и сыска. Центральный Комитет партии социалистов-революционеров до конца не верил, что секретный сотрудник так много может делать для революции.

Полицейские генералы поставили Азефу задачу проникнуть в центр партии эсеров, и он давал им только те сведения, которые не могли ему повредить. Он поступал так, как считал нужным и сообщал только то, что сам хотел сообщить. Генералы хорошо это понимали и между собой называли Азефа «прохвостом, сукиным сыном и зверем». Благодаря ему, они получали чины, ордена и премии и всех все устраивало. Какое там еще самодержавие? Стоит, и слава богу, а деньги нужны всегда. Генералы могли проконтролировать своего супер-агента, но делать этого не хотели. Они, для своего повышения, объявили о колоссальной премии тому, кто предупредит покушение на Николая II. Азеф, само собой, такое покушение организовал, и, само собой, его предотвратил. Премия была получена и опять все были довольны – сановники орденами, провокаторы с деньгами и чудом спасенный ими царь-государь. При этом он, конечно, организовал убийства губернаторов, министра и даже дяди царя, но иначе как бы он узнал об императорской опасности? Евно Азеф и Департамент полиции имперского МВД для того, чтобы иметь возможность предупреждать государственные преступления, их совершали и им это нравилось.

Только после убийства Сипягина Азеф сообщил в Департамент полиции, что Гершуни имеет отношение к Боевой Организации. Он знал, что Гершуни находился в Киеве, но полицейским говорил, что он где-то на юге. Ему был не выгоден арест Гершуни, на товариществе с которым держалось положение Азефа в партии. Подозрения, в случае ареста руководителя Боевой Организации, неизбежно пали бы на Азефа, который уже имел представление, какими денежными средствами располагает партия эсеров и ее Боевая Организация. В Департаменте полиции Азеф получал меньше, чем у Гершуни, и гордость имперской провокации берегла гордость имперской революции.

Гершуни поручил Азефу организовать в Швейцарии динамитную мастерскую и провокатор справился с заданием блестяще. Он докладывал Ратаеву: «Я занял активную роль в партии социалистов-революционеров и мое положение несколько опасно. Отступать теперь уже невыгодно для дела, но действовать тоже необходимо очень и очень осмотрительно». Азеф сообщил полицейскому начальству, что Гершуни организовывает за границей динамитную мастерскую, но не сказал, что дело поручено ему. Руководители МВД, Плеве, Лопухин и Зубатов предложили Азефу любым способом попасть в Боевую Организацию, в которой он уже исполнял одну из ведущих ролей. Гершуни практиковал «короткие револьверные удары». После выяснения маршрутов террористической цели, царского сановника, группа во главе с Гершуни совершала покушение, в котором обычно было много импровизации, и главный эсеровский боевик блестяще владел этим даром и Зубатов совершенно справедливо называл его «вдохновленным художником-террористом». Гершуни находился рядом с Балмашевым на Исаакиевской площади в момент покушения на Сипягина, на Невском проспекте во время покушения на Победоносцева, в уфимском городском саду во время убийства Богдановича, в харьковском саду «Тиволи» во время покушения на губернатора Оболенского.

Азеф доложил в Департамент полиции, что Боевой Организацией руководил Мельников, а Гершуни только собирал деньги и террористов для покушений. Азеф не доложил полиции, что именно ему Гершуни поручил собирать сведения об образе жизни имперского министра внутренних дел Вячеслава Плеве.

Зубатов без Азефа определил, что во главе Боевой Организации стоял Гершуни. Николай II объявил МВД, что озолотит того, кто арестует главного эсеровского боевика. Полицейские генералы приказали Азефу сдать Гершуни, но Азеф сказал, что сначала пусть его озолотят на 50 000 рублей. Департамент полиции хотел присвоить царские деньги себе, а агенту дать в лучшем случае процентов пять от всей суммы. Охранники и провокатор от жадности не договорились и Азеф доложил Гершуни, что за его голову Зимний дворец дает два имения с землей. В марте 1903 года в Москве встретились руководитель Боевой Организации и его помощник и Гершуни назначил Азефа своим преемником, передав ему все связи, пароли, конспиративные квартиры, боевиков и кассу. После московской встречи группа Гершуни выехала в Уфу и в начале мая убила там губернатора Богдановича. Гершуни написал и отправил в Центральный Комитет эсеров отчет о покушении для дальнейшей публикации:

«Просят переиздать. Партия социалистов-революционеров. «В борьбе обретешь ты право свое». Ко всей сознательной и трудовой России.

Свершилось то, что должно было свершиться. По постановлению Боевой Организации Партии социалистов-революционеров 6 мая в городе Уфе убит виновник злодейской расправы над Златоустовскими рабочими уфимский губернатор Н. Богданович. Убит среди бела дня в городском парке, на глазах многочисленной публики девятью пулями революционеров, членов Боевой Организации. Самоотверженно и геройски выполнив принятую на себя святую миссию, сразив палача народа, борцы нанесли царской власти тяжелый удар, вырвались из ее рук и благополучно скрылись. Привет вам, отважные борцы от партии, радостно принимающей вас, ушедших от виселицы, снова в свои ряды. Радость партии разделят все, кому дорого дело русской революции.

6 мая надолго останется памятным уфимцам. В этот день царская власть справляла свой праздник и торжествовала. Ирония судьбы. Минуты счастливого представителя царя уже были сочтены. В четыре часа дня на глазах многочисленной публики к ногам губернатора бросается пакет, а вслед один за другим гремят выстрелы. Губернатор пластом валится на землю. Имея в виду, что были случаи, когда царевы слуги падали не от пронзившей их пули, а от страху, стрелявший направляет последнюю пулю палачу в сердце. Выполнив свое дело, стрелявший член Боевой Организации скрывается. Большинство бывших поблизости бежит в сторону, за скрывшимся бросаются несколько человек, но, очевидно, вид революционера, пригрозившего преследователям кинжалом и револьвером, был достаточно внушительным, и погоня отстала. Замеченный толпой товарищ, воспользовавшись этим моментом, скрылся и как в воду канул. Посланная вслед погоня городовых, солдат и казаков рыскала до вечера, но следы были утеряны.

Силе впечатления на публику способствовало то, что мотивы убийства сейчас же стали известны, и администрации не удалось по-своему осветить злодейский поступок. Брошенный губернатору пакет был тут же на месте кем-то вскрыт, прочитан и стоустая молва содержание его разнесла по всему городу. В пакете был приговор.

Настроение приподнятое. У всех, понимавших и чувствовавших значение Златоустовский злодеяний, вырвался вздох облегчения. «Слава богу, не прошло, значит даром-то», – слышится в самых различных кругах. Растерянность властей такая, что они не решаются пока сообщить об акте в газете. Когда мы пишем эти строки, 6 мая вечером, скрывавшийся находится в безопасном месте, хотя опасность еще не миновала. Уфа город маленький, пути сообщения скверные и выбраться отсюда очень трудно».

Григорий Гершуни благополучно выехал по рекам из Уфы в Саратов, встретился там с Брешковской и дал телеграмму своим в Киев, указав время и место прибытия. Из Киева Гершуни собирался выехать в Европу и собрать там членов Боевой Организации для утверждения плана террористических работ.

В Киеве охранное отделение возглавлял ученик Зубатова ротмистр Спиридович, будущий руководитель личной охраны Николая II. Один из его агентов, студент Розенберг, с агентурным псевдонимом «Конек» сообщил ему, что случайно видел на конспиративной квартире в больнице у Бессарабского рынка телеграмму, в которой говорилось, что на станцию Киев-2 под Киевом 13 мая приедет кто-то очень важный из революционеров. Спиридович проверил все телеграммы, полученные Одессой за последние три дня. В телеграмме на адрес больницы было написано: «Папа приедет завтра. Хочет повидать Федора Дарнициенко». Спиридович собрал всех своих сотрудников и утром 13 мая набил ими всю Дарницу, особенно дачную железнодорожную станцию. Полиция в штатском заполнила Киев-первый, Киев-2 и Боярку. В охранном отделении остался только один дежурный. Фотографию Гершуни получили сотни полицейских и жандармом, но целый день никто на него похожий с поездов под Киевом не сходил. Спиридович, хотевший озолотиться, специально ориентировал весь личный состав охранников на арест именно Гершуни, хотя совсем не был уверен, что приезжает именно он.

В шесть часов вечера на станции Киев– второй лично знавший Гершуни филер опознал его по взгляду. У станции конки «Лебедь» руководителя Боевой Организации взяли сразу пять филеров и сразу забрали его браунинг. В участке Спиридович опознал Гершуни окончательно, который сказал, что жандармам и по тринадцатым числам везет.

Хотя политических преступников до суда не ковали, по приказу из Петербурга Гершуни заковали в кандалы и главный эсеровский боевик их поцеловал. Вечером 14 мая его под сильным офицерским конвоем увезли в столицу империи. Всех киевских охранников наградили деньгами, чинами и орденами, но озолотить, как обещал Николай II, конечно, забыли. Вместо награды Департамент полиции распустил слух, что Гершуни выдал именно студент Розенберг. Сам Гершуни говорил, что не верит этому и его выдал кто-то из Центрального Комитета партии эсеров, но Азефа, до самой своей смерти не подозревал. Сам Азеф, увидевший, какие средства находятся в кассе Боевой Организации, возможно, действительно выдал Гершуни, чтобы занять его место. Вообще, когда Азеф узнавал, что кто-то в среде революционеров работал на охранке, он без колебаний выдавал его товарищам по партии. Конкуренты ему были не нужны. Самому мало.

Григория Гершуни судили в феврале 1904 года. На суде он держался так, что один из великих князей назвал его героем, а один из судей воскликнул: «Вот человек!» На процессе читали устав Боевой Организации, написанный ее первым руководителем: «Боевая Организация, устраняя путем террора представителей существующего строя, совершает не только акт самозащиты, но и действует наступательно, внося страх и дезорганизацию в правящие сферы, и стремится довести правительство до сознания невозможности сохранить далее самодержавный строй».

Гершуни приговорили к виселице, попытались добиться, чтобы он написал прощение о помиловании на высочайшее имя, не дождались и заменили казнь на бессрочную каторгу. Почти два года Гершуни продержали в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, а затем перевели его в Сибирскую каторжную тюрьму на Акатуе, но он пробыл там меньше года и бежал в ноябре 1906 года через Японию в Америку и Европу.

Сидевший на Акатуе убийца Плеве Егор Сазонов писал оттуда на волю: «мне доставляет гордую радость видеть то уважение, которое окружает нашего дорогого Григория Андреевича. Все, если не видят, то чувствуют цену этого человека. Он как бы растет и развертывается на людях. Здесь он возвышается над ними на целую голову. Для нашего дела непоправимый, страшный убыток, что такая могучая политическая сила скована в данный момент».

Тюремщики на страшном Акатуе не трогали Гершуни и вообще, держались с ним как-то робко, почти как с начальством. Одна из знаменитых эсеровских террористок и будущий руководитель партии Мария Спиридонова писала о первом боевике первой массовой революционной партии:

«Первое впечатление от Григория Андреевича, это присутствие очень большой силы. Удивительны были его глаза, серо-синие, большой красоты и сияния. Глаза говорили с вами, утешали вас, ласкали, гневались. Из них хотелось жадно пить и голубизну, и бездонную, огромную, полную любви и мудрости душу человеческую. На общих собраниях он говорил мягко-убедительно, но голос его все креп и креп, звук рос и расширялся, глаза начинали буквально метать молнии и все взгляды приковывались к нему. Товарищам он стремился передать максимум своих знаний, опыта доброты.

У него были две неудачные попытки к побегу. Он ушел бы из тюрьмы вместе с другими товарищами на метеорологическую станцию за воротами. Там, в пустынном лесу произошла нападение на конвоира, которого бы связали и продержали бы в кустах, пока Григорий Андреевич не уехал бы на заранее приготовленных лошадях. Два разы выходил Григорий Андреевич, два раза товарищи опаздывали к назначенному времени. Григорий Андреевич даже сам искал друзей по лесу, втянув конвойного в интересную болтовню. Больше Григория Андреевич за ворота не пускали в связи с общим изменением режима.

Спокойствие изменяло ему, если он встречался с несправедливостью и с людской злобой. Когда он получил известие о смерти Михаила Рафаиловича Гоца, он плакал. Слишком сильно он ждал встречи со своим больным другом для общей работы. Григорий Андреевич – не современный человек. Он – все. Это – сама живая жизнь. В нем, как и в самой жизни, была способность и к греху. В нем была широта размаха и спокойная, меры себе не знающая, духовная сила. Мудрость его иного замечания, проникновения в душу была поражающей. Чувство долга, чувство правды, взыскующей града, чувство любви, часто контролируемое сознанием, – все в нем поглощалось одним чувством, одним сознанием ежечасного, ежеминутного служения своей идее.

Он был не только умен и даровит и владел своей речью, как и писал, в совершенстве. В понимании происходящего он поражал умением быстро ориентироваться. Эта его способность давала ему блеск. Он был талантлив не только в работе, не только в организации дела и в его конструировании в глубину, но и в самой жизни. Любовь к жизни, счастью и радости была в нем, страстном и полном сил человеке, совсем языческой. Поражала его энергия, она была необъятна, всегда действенна и необыкновенно заразительна.

Он был большим ловцом и господином людей. И господство его не было тираническим. Он сам имел господина над собой и служил ему верно и предано. Всех, кто входил в круг его влияния, он вел с собой на служение своей идее. В круг же его влияния попадали почти все, с ним соприкасающиеся, одни – только любя и безмерно уважая его, другие – отдавая ему свою волю и душу, как ученики любимому учителю, со слепым подчинением. Встречались враги, пытавшиеся враждовать, неверующие, пытавшиеся не верить. Мудрость его обхождения и чистосердечие подхода и манеры ломали перегородки.

Из Шлиссельбурга Григорий Андреевич вынес дрожание рук, головы и ног при волнении и неожиданности. Он справлялся с этим недугом громадным напряжением воли, лицо и глаза у него делались нарочито спокойными, но от этого безмолвная дрожь всего тела становилась особенно жуткой. Он говорил о «Шлюсселе», как о живой могиле.

Уже в закладке краеугольных камней при основании боевой партии и при ее первых выступлениях правительство почувствовало сразу, какой силой является Гершуни. В вольную команду в Акатуе его не выпускали и в самой тюрьме за ним имели негласную, но серьезную приглядку».

Акатуйская тюрьма входила в Нерчинскую каторгу из семи тюрем и четырех приисков, диаметром в сотни километров. В Акатуе держали политических преступников, которых они сами делили на партийных, беспартийных и невинно осужденных. Среди почти тридцати эсеров-террористов выделялись Гершуни, Сазонов, мельников и Карпович, анархистов и эсдеков было еще мало, зато много было беспартийно-революционных рабочих, матросов, солдат, инженеров, техников, железнодорожников, служащих, учителей, докторов, взятых за участие в митингах, демонстрациях и забастовках.

Через подкоп под стеной из камеры убежать было фактически невозможно из-за его очевидности. Камеры тщательно обыскивались два раза в неделю. Эсеры пытались делать хитроумные подкопы, даже через горящую печку, но их всегда выдавали провокаторы из уголовных преступников, от которых было невозможно скрыть чего-либо. Гершуни с трудом влез в большую бочку с квашеной капустой, товарищи сверху на голову ему положили небольшой таз, чтобы ее не пробили щупом при проверке, дали каучуковые трубки для дыхания. В середине октября, в снег и холод, бочку вынесли за тюремную ограду на склад. Ночью другие товарищи вытащили случайно не задохнувшегося Гершуни из бочки и едва живого смогли вывести в Японию. На ближайших железнодорожных станциях, ближайшая из которых была от Акатуя в сотни километров, Гершуни встречали жандармы, извещенные по телеграфу, но он там не появился. Несколько дней он, промокший, замерзший находился в почти зимнем сибирском лесу. Его через Японию и Америку вывезли в Европу, и Гершуни очень ярко выступил на эсеровском съезде в Финляндии. Первый эсеровский боевик начал действовать в Париже, но времени у него почти не оставалось. В 1908 году он умер от заработанной в зимней бочке с квашеной капустой саркомы легких.

В начале февраля 1903 года в молдавском городке Дубоссары пропал четырнадцатилетний мальчик. Следствие и суд установили, что ребенка убили три его дяди, чтобы забрать завещанное ему дедом наследство. Его искололи вилами, бросили в канаву, где его несколько дней клевали птицы (авторы просят извинения у читателей за эти ужасные подробности, к сожалению необходимые). Когда ребенка нашли, по округе пошли слухи о его ритуальном убийстве с множеством колотых и воронкообразных ран. Газета «Бессарабец» из номера в номер обсуждала, как евреи добывают христианскую кровь для изготовления пасхальных опресноков. Наконец, имперская полиция сквозь зубы мелким шрифтом дала в газете написанное двусмысленное объяснение, что это не соответствует действительности, но его ни кто не заметил. 6 и 7 апреля кишиневский погром унес жизни почти пятидесяти человек, были ранены четыреста людей и уничтожена тысяча триста домов и лавок.

Этот ужасный погром был не первый и не последний в империи, чьи цари иногда высказывались о евреях так, что это невозможно цитировать. На европейском суде пришлось доказывать, что «Протоколы сионских мудрецов» являются фальшивкой, сделанной по приказу имперского полицейского генерала П. Рачковского. Полиция и жандармы всегда знали о готовящихся погромах, но с трудом и чисто символически вмешивались, когда все было закончено. Убийц-погромщиков иногда задерживали и даже вроде бы арестовывали на пятнадцать суток. Плеве знал о будущем погроме в Кишиневе, его не предотвратил и в узком кругу одобрил. Министр внутренних дел докладывал императору, что империя успешно умиротворяется, надо только установить в ней жандармскую норму – один полицейский на две тысячи пятьсот подданных. Финансовые средства на это МВД, конечно, получило. Имперская полиция, как всегда в ХIХ веке, усиленно рождала фантомов, не забывая получать за них деньги, чины и ордена. Имперские писатели называли погромы событиями, полными ужаса, крови и позора. Зимний дворец отвечал манифестами: «К глубокому прискорбию нашему, смута, посеянная отчасти увлечением начинаниями, чуждыми русской жизни, отчасти замыслами, враждебными господствующему порядку, препятствует общей работе по улучшению народного благосостояния». Самодержавие обещало «усовершенствовать государственный строй и укрепить порядок и правду в Российской земле», но у него получалось как всегда в XIX веке, усиленно рождала фантомов, не забывая получать за них деньги, чины и ордена. Имперские писатели называли погромы событиями, полными ужаса, крови и позора. Зимний дворец отвечал манифестами: «К глубокому прискорбию нашему, смута, посеянная отчасти увлечением начинаниями, чуждыми русской жизни, отчасти замыслами, враждебными господствующему порядку, препятствует общей работе по улучшению народного благосостояния». Самодержавие обещало «усовершенствовать государственный строй и укрепить порядок и правду в Российской земле», но у него получалось как всегда в XIX веке. Здравомыслящие политические и общественные деятели справедливо заявляли, что «жидомасонские заговоры» это полная чушь, «еврейский всемирный политический центр существует только в области политическийх легенд», но часть главных сановников империи такие заявления не устраивали. Именно при министре внутренних дел Плеве началось искусственное стравливание живущих в империи многочисленных народов. Надо было придумать «внутреннего врага» и он появился, конечно, но в таком количестве, ичто столпам самодержавия срочно пришлось выдумывать «врага внешнего», чтобы создать неумный и недалекий повод к ликвидации и сылкам всех, кто думал о том, что империи нужна только революция, потому что по-другому до монархии не дойдет. Высшие сановники при попустительстве Зимнего в сотый и тысячный раз нарывались на собственный народ и активно приближали ужасный 1917 год.

В 1903 году массовые аресты революционеров, инакомыслящих и либюералов полиция и жандармы произвели в Тамбове, Одессе, Екатеринославе, Петербурге, Козлове, Курске, саратове, Москве, Киеве и во многих других имперских городах. Проваливались типографии, конспиративные квартиры, арестовывались лучшие эсеровские пропагандисты и агитаторы. Гибли явки, перехватывали транспорты нелегальной литературы, из партийных рядов вырывались лучшие работники, в некоторых городах эсеровские группы ликвидировались в полном составе. при этом статистики Департамента полиции отмечали, что чем интенсивнее идет работа розыскных органов импери, разрушавших работу эсеровских организаций, тем больше их возникает и они становятся все более и более многичисленнее. К самодержавию шли и шли полицейские доклады, что причину приближения революции к империи следует искать во все более и более развивающемся противомонархическом движении интеллигенции, пока требовавшей только конституции.

При аресте киевской эсеровской типографии Спиридовичем была арестована ставившая ее тридцатисемилетняя акушерка Фрума Фрумкина, при задержании попытавшаяся зарезать начальника охранного отделения. В киевской тюрьме она достала острый нож и подала заявление, что хочет дать откровенные показания, но только начальнику жандармского управления генералу Новицкому. В конце декабря 1903 года на допросе у генерала один на один Фрумкина ударила Новицкого ножом в горло, но он все же сумел отбиться и был только легко ранен. Ей дали одиннадцать лет каторги в Зерентуе, в 1905 году смененной на поселение. Фрумкина бежала, 28 февраля 1907 года в Большом театре чуть не застрелила в ложе московского градоначальника генерала Рейбота, из эсеровского браунинга с надписью «по делам вашим воздаться вам» и была перехвачена охраной. В Бутырской тюрьме Фрумкина добыла револьвер и после издевательств начальника тюрьмы над заключенными стреляла в него и ранила тюремщика в руку. Ее казнили в тюрьме в июле 1907 года, но эта террористка совсем не была имперским исключением.

Пропаганда социалистов-революционеров активно влияла на студентов, интеллигентов, рабочих и крестьян и представлялась серьезным противником не только монархии, но и социал-демократам В Ульянова-Ленина. Даже среди эсеров выделилась анархогруппа максималистов, считавшая, что социализм можно ввести немедленно с помощью тотального террора и экспроприаций. В империи произвели колоссальное впечатление убийство Сипягина и Богдановича, совершенные Боевой Организацией Гершуни. Вся читающая империя знала «Песню о соколе» писателя Максима Горького, говорившего, что она выражает общее настроение и подъем революционного движения в имперском обществе:

«Безумству храбрых поем мы славу!

Безумство храбрых – вот мудрость жизни!

Безумству храбрых поем мы песню!»

Совсем скоро Боевая Организация прогремит по всей империи и имена Карповича, Балмашева, Гершуни, Сазонова, Каляева, Савинкова станут известны всем подданым, а их террористические удары среди многих членов общества будут встречены с энтузиазмом и будут иметь не только имперское, но и европейское значение.

Еще со времен грозного Исполнительного Комитета «Народной воли» революционеры убивали столпы самодержавия совсем не потому, что они не реформировали империю, а просто мстили им за убийство их товарищей, публичное и просто административное. Отложенный приговор Александру II был приведен в исполнение народовольцами только после казни любимца партии Александра Квятковского. В начале ХХ века Плеве по-прежнему, как и во время разгрома «Народной воли», считал, что достаточно перебить выдающихся революционеров и никаких восстаний не будет. В соответствии с выполнением его антиоппозиционной программы количество недовольных самодержавием активно увеличивалось и министр внутренних дел с товарищами по Зимнему дворцу решил добавить к традиционным полицейским фантомным поискам найденного им «внешнего врага». Вячеславу Плеве приписывают авторство слов, что «маленькая победоносная война вызовет патриотический порыв и консолидацию общества» и уничтожит революцию. То, что ради сохранения несохраняемой монархии погибнут тысячи, сотни тысяч, а потом миллионы и десятки миллионов людей, что семьи останутся без кормильцев, а дети без отцов, что одинокие матери будут рваться из жил, чтобы только выкормить безотцовщину, а уж о том, чтобы дать им счастливую жизнь, будут только мечтать, что ужасы и кошмары войны опять и снова, после долгого перерыва накроют монархию, столпов самодержавия, как и на протяжении всего XIX века, не волновало. Они почему-то не догадывались, что в отношении них и многих других большевики Ленина точно также реализуют его лозунг «Как царь с нами – так и мы с царем», а «маленькая победоносная война» превратиться в большую кровавую резню и бойню, которой почти не будет конца и счет ей пойдет на десятилетия и миллионы человеческих жизней. «Отцами русско-японской войны» называли Плеве и Витте, но войны редко начинаются по желанию одного или двух человек, даже если это столпы самодержавия.

Впоследствии о предтече революции в России ленинцы писали: «Русско-японская война 1904–1905 годов была затеяна торговым капиталом России в целях захвата Маньчжурии, Кореи и ряда незамерзающих гаваней на Дальнем Востоке. Интересы русского торгового капитала при эксплуатации Сибири к востоку от Енисея повелительно требовали найти в любое время года выход на Тихий океан. Плохо слаженная война окончилась для России поражением. Был потерян флот и много тысяч солдат полегло в боях. Революция 1905 года непосредственно вышла из русско-японской войны».

На Дальнем Востоке столкнулись интересы многих ведущих государств мира. В 1896 году в Москве был подписан договор о русско-китайском союзе, предусматривающий помощь России Китаю в случае нападения на него Японии, как это и произошло в 1894–1895 годах. По договору созданный Русско-Китайский банк начал постройку в Маньчжурии КВЖД, Китайско-Восточной железной дороги, дававшей русской буржуазии широкие возможности для ее развития на Тихом океане. В марте 1898 года Россия на двадцать пять лет арендовала у Китая Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним. В 1902 году был подписан договор Японии и Англии, и японцы, поддержанные финансами, стратегическим сырьем и вооружениями, возобновили свою китайскую экспансию.

Министр финансов и председатель Комитета Министров Сергей Витте часто говорил, что поскольку нет каких-то жизненно важных для империи проблем, которые можно решить и без войны, Россия не должна в них ввязываться. Витте был сторонником союза России с Францией и Германией, и мечтал создать Великий континентальный союз, что сделает невозможной русско-германскую войну. Витте выступал за союз с Китаем на основе сохранения его целостности. В противовес Витте выступила поддержанная Зимним дворцом «Безобразовская клика», в которую наряду с министром иностранных дел М. Муравьевым, министром внутренних дел В. Плеве, входили богатые князь И. Воронцов, граф Ф. Сумароков-Эльстон, великий князь Алексей Михайлович и безвестный ротрмистр А. Безобразов, почему-то вдруг ставший имперским статс-секретарем. Именно при создании этой группы Плеве вроде бы сказал вошедший в историю афоризм: «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая война». Кишиневского погрома, даже в правительстве названного «выдающимся по своей жестокости», Плеве было мало. Ему хотелось еще трупов других подданых. До того момента, как он сам стал трупом, оставалось полгода.

Министр финансов Витте, в руках которого находились все имперские деньги, был противником войны с Японией. Он мешал «Безобразовской клике», выступавшей за агрессивную политику в Маньчжурии и Корее и вообще на Дальнем Востоке, получить бюджетные средства для осуществления своей программы. В январе 1903 года безобразовцы все же продавили в Зимнем дворце безвозвратный двухмиллионный кредит, который через полгода исчез в нужных карманах. Это было очень мало для «освоения» Маньчжурии и в августе 1903 года Витте отставили от имперских финансов, назначив на пост председателя Комитета министров, на всякий случай без права личного доклада Николаю II. На Дальнем Востоке было создано особое наместничество и экспансия, необходимая для обоснования выделения бюджетных миллионов «безобразовцам», началась. Витте писал:

«Военный министр Куропаткин действовал со свойственным ему легкомыслием и непрозорливостью. Войска прочно оккупировали как юг, так и север Маньчжурии. Наши войска распоряжались в Китае совершенно произвольно, так, как поступает неприятель в захваченной стране. Была создана та почва, на которой неизбежно должна была разразиться катастрофа. Я и министр иностранных дел граф Ламздорф убеждали его величество вывести войска из Маньчжурии. Военное ведомство делало все, чтобы иметь предлог не выводить оттуда войска. Его императорское величество никаких твердых решений по этому предмету не предпринимало.

Что касается Безобразова, который сыграл такую видную роль в авантюре, приведшей нас к войне с Японией, то его почтеннейшая жена, эта честная, очень милая и образованная женщина, была чрезвычайно смущена и говорила: «Никак не могу понять, каким образом Саша может играть такую громадную роль. Неужели не замечают и не знают, что он полупомешанный?»

В обществе заговорили, что в руководстве внешней имперской политикой царит полный разброд. Китай, поддержанный Японией, Англией и США настаивал на выводе русских войск из Маньчжурии, но Россия не уходила. В конце 1903 года Япония с помощью западных союзников закончила перевооружение своей армии и начала переговоры с Россией о Дальнем Востоке. Японские руководители рассчитывали, что царское правительство их затянет и можно будет использовать это как предлог к объявлению войны. В августе 1903 года японский посол вручил в Петербурге министру иностранных дел Ламздорфу проект договора, по которому Россия должна была отказаться от Маньчжурии, и признать интересы Японии в Корее и во всем Северо-Восточном Китае. В конце сентября Россия предложила Японии «признать Маньчжурию и ее побережья во всех отношениях вне сферы интересов», и заявила, что может признать «преобладание интересов Японии в Корее», с определенными ограничениями. В конце октября Япония потребовала признать «неприкосновенность Китая и ее прав в Маньчжурии». До конца 1903 года Россия и Япония так ни до чего не договорились. 13 января 1904 года Япония предъявила России ультиматум, потребовав безоговорочного признания ее требований. В империи почему-то не верили, что маленькая Япония способна победить могучую Россию. Монархия признала почти весь ультиматум, но Япония хотела войны, задержала договор на телеграфе, разорвала с Россией дипломатические отношения и 8 февраля удачно атаковала русский флот в Порт-Артуре. Русско-японская война началась.

Сергей Витте писал: «Началось ужасное время. Несчастнейшая из несчастнейших войн и затем как ближайшее последствие – революция, давно подготовленная полицейско-дворцово-камарильным режимом. Жаль царя. Жаль России. Бедный и несчастный государь! Что он получил и что оставит? И ведь хороший и неглупый человек, но безвольный, и на этой черте его характера развились его государственные пороки правителя, да еще какого самодержавного и неограниченного. Было сразу видно, что война эта крайне непопулярна, что народ ее не желает, а большинство проклинает».

В резолюциях царь называл японцев «эти макаки» и это слово подхватила официальная пресса. Прибывший на Дальний Восток Куропаткин конфликтовал с Алексеевым, и Витте писал: «Государь по обыкновению двоился: сегодня направо, завтра – налево, а главное, желал, как всегда, провести обоих. Проводил же он всегда больше всего самого себя». В марте японцы потопили русский броненосец «Петропавловск» с адмиралом Макаровым, осадили Порт-Артур, выиграли сражение под Лаояном и Шахе, в декабре взяли Порт-Артур, а в феврале 1905 года разгромили армию Куропаткина в большом сражении под Мукденом. Русские войска откатывались и откатывались к Харбину, а в середине мая империю потряс разгром флота в Цусимском проливе. Японские броненосцы и крейсера, орудия которых били на четыреста метров дальше русских, разнесли эскадру Рожественского, часть которой сдалась в плен, и это был национальный позор. Общество прекрасно знало, почему японские снаряды прошивали русские броненосцы сквозь оба борта, и их не задерживала уменьшенная броня, и на каких балерин потратил миллионы рублей, выделенных на строительство военно-морского флота империи, генерал-адмирал и великий князь Алексей, дядя Николая II. Высшее общество, потеряв среди десяти тысяч утонувших в Цусимском проливе русских моряков, множество отцов, сыновей и братьев, никогда этого не простило императору Николаю II, который за смерть монархической элиты просто перевел своего дядю на другую работу.

О первых поражениях в японской войне Зимний дворец говорил как о «приключившихся в Маньчжурии небольших неприятностях». После Цусимского позора империя резко качнулась в сторону революции. В монархи понимали, кто виноват в несусветном поражении в русско-японской войне. Витте писал Куропаткину: «Не внешние исторические течения довели нас до этого, а мы сами себе все это уготовили, сами искали, как бы найти вонючее болото, чтобы окунуться в него по уши. Нашли и окунулись, а вылезти не можем». Монархист и член Черной сотни, профессор Петербургского университета Б. Никольский в ярости писал о Николае II: «Точно какая-то непосильная ноша легла на хилого работника, и он неуверенно и шатко ее несет. Дух, которому не хватило крови, чтобы вполне ожить. Царя органически нельзя вразумить. Он хуже, чем бездарен. Он полное ничтожество! Одного покушения мало, чтобы очистить воздух. Несчастный вырождающийся царь с его ничтожным, мелким и жалким характером, совершенно глупый, не ведая, что творит, губит Россию. Конец России самодержавной и династии. Не чудо рассчитывать нечего. Нужно переменить династию. Но где взять новую? По закону запретить великим князьям занимать ответственные посты. Надо заменить царя другим человеком. Я не бог, чтобы сделать из Николая Петра. Конец той России, которой я служил, которую любил, в которую верил. Надолго ночь! Если бы можно было надеяться на его самоубийство, это было бы все-таки шансом. Но где ему!»

Сергея Витте в Европе и Америке называли «королем дипломатии» и Николай II на предложение МИД назначить его главой делегации на мирных переговорах в американском Портсмуте ответил: «только не Витте». В июле 1905 года император назначил своего председателя Комитета Министров главой мирной делегации. Пока царь колебался японцы взяли остров Сахалин. Перед отъездом Витте в Портсмут царь принял его и сказал, что согласен на мир без территориальных уступок и контрибуций японцев и неизвестно, называл ли он их по-старому «макаками». В обществе говорили, что Николай II злопамятно невзлюбил Витте за то, что он больше всех боролся и предостерегал царя от дальневосточной авантюры. Он знал слова Витте, сказанные по императорскому адресу: «Тяжело быть представителем великой военной державы России, так ужасно и так глупо разбитой. Не японцы разбили Россию, а наши порядки, наше мальчишеское управление ста сорокамиллионным населением в последние годы».

В конце июля 1905 года в Портсмуте Япония потребовала у России преобладания в Корее, вывод войск из Маньчжурии, Сахалин, Квантунский полуостров, уплаты колоссальной контрибуции, ограничения флота на Тихом океане и права японским шхунам рыбачить чуть ли не в российских территориальных водах. Империя признала японские требования неприемлемыми. После долгих переговоров почти выдохшаяся в войне Япония получила только половину Сахалина. Витте, блестяще проведший переговоры, получил графский титул, орден Александра Невского и виллу на французском Лазурном берегу. Общество понимало, что потери от проигранной войны были минимальны, как и то, что положение империи на Дальнем Востоке резко ухудшилось. В стране уже год говорили о необходимости реформ, в Витте ввел термин «социализация монархии» и заявил, что Россия, как и Европа, стоит перед выбором – социализм или самодержавие. Он говорил, что самодержавие, конечно, лучше, потому что оно «сознает свое бытие в охране интересов масс, сознает, что оно зиждется на интересах общего блага или социализма, существующего ныне лишь в теории». Витте писал: «Я убежден, что Россия сделается конституционным государством де-факто, и в ней, как и в других цивилизованных государствах, водворятся основы гражданской свободы. Вопрос лишь в том, совершится это спокойно и разумно или вытечет из потоков крови».

Осенью 1905 года вся империя совершенно спокойно и свободно говорила на темы, за которые два года назад могла отправиться на каторгу. С апреля 19032 года прошло множество революционных событий, в результате которых монархия стала шататься на ровном месте. Причиной этого стала Партия социалистов-революционеров и ее Боевая Организация, которую почему-то невозможно было остановить. В конце апреля 1903 года ее возглавил многолетний секретный сотрудник и революционер Евно Азеф, который мог отчетливо сказать: «Империя, к тебе провокатор пришел».

Эсерка Фрумкина на суде заявила: «Террористические акты являются пока, в бесправной России, единственным средством хоть несколько обуздать выдающихся русских насильников». После ареста Гершуни в мае 1903 года Азеф приехал в Европу к М. Гоцу, который подтвердил перед ЦК партии социалистов-революционеров полномочия Азефа как руководителя Боевой Организации. У Гоца было революционное завещание Гершуни и основная касса Боевой Организации. Азеф и Гоц сверили явки, пароли, адреса для переписки, список боевиков, «окна» на границе, связи, адреса типографий и динамитных мастерских. Все совпало и Азеф был признан партией эсеров новым вождем Боевой Организации, призванным увеличить ее славу. Азеф с удовольствием принял дела Гершуни, особенно кассу Боевой Организации. Очевидно, он очень расстроился, когда сравнил свой министерский оклад в Департаменте полиции с теми колоссальными средствами Боевой Организации, которые оказались у него в руках. Кроме этого, Чернов заверил Азефа, что при необходимости финансирование боевиков может быть еще увеличено. Упертость и наглость самодержавия не нравились многим имперским подданным, включая и очень богатых, которые жертвовали очень большие суммы для победы революции.

По уставу Боевой Организации, в технических и организационных делах совершенно независимой от Центрального комитета партии эсеров, ее возглавил Исполнительный Комитет, что говорило о преемственности эсерами славы народовольцев. В комитет во главе с членом-распорядителем Азефом вошли Борис Савинков и Михаил Швейцер. Боевая Организация еще раз заявила, что свержение самодержавия приблизит террор. Живущий тройной жизнью сексота, революционера и семьянина Азеф писал жене: «Какое несчастье, что в нашей революционной партии так мало инициативы. Приходится все делать самому. Когда меня нет – все делается спустя рукава. Думаешь, что имеешь дело с взрослыми, разумными людьми, – на самом же деле это мальчишки». После назначения руководителем Боевой Организации Азеф уехал в Женеву, где стал продумывать план создания мощнейшей террористической структуры революционной партии, во главе которой стоял он, ведущий, если не главный секретный сотрудник империи с десятилетним стажем. Деньги Азефу шли от революционеров и полиции, и надо было делать все так, чтобы удовлетворять интересам охраны и партии. Многолетний начальник личной охраны Николая II генерал А. Спиридович писал: «Евно Азеф – здоровый мужчина с толстым скуластым лицом, типа преступника, прежде всего, был крайне антипатичным по наружности и сразу производил весьма неприятное и даже отталкивающее впечатление. Обладая выдающимся умом, математической аккуратностью, спокойный, рассудительный, холодный и осторожный до крайности, он был, как бы рожден для крупных организаторских дел. Редкий эгоист, он преследовал, прежде всего, свои личные интересы, для достижения которых считал пригодными все средства до убийства и предательства включительно. Властный и не терпевший возражений тон, смелость, граничащая с наглостью, необычная хитрость и лживость, развивавшаяся до виртуозности в его всегдашней двойной крайне опасной игре, создали из него в русском революционном мире единственный в своем роде тип-монстр. И ко всему этому Азеф был нежным мужем и отцом, очаровательным в интимной семейной обстановке и среди близких людей. В нем было какое-то почти необъяснимое, страшное сочетание добра со злом, любви и ласки с ненавистью и жестокостью, товарищеской дружбы с изменой и предательством. Только варьируя этими разнообразнейшими, богатейшими свойствами своей натуры, Азеф мог, вращаясь в одно и то же время среди далеко не глупых представителей двух противоположных борющихся лагерей – правительства и социалистов-революционеров – заслужить редкое доверие как одной, так и другой стороны. И впоследствии, когда он был уже разоблачен в его двойной игре, его с жаром защищал с трибуны государственной думы, как честного сотрудника, сам Столыпин, и в то же время, за его революционную честность бились с пеной у рта такие столпы партии социалистов-революционеров, как Гершуни, Чернов, Савинков и другие. Несмотря на всю позднейшую доказанность предательства Азефа, несмотря на всю выясненную статистику повешенных и сосланных из-за его предательства, главари партии эсеров все-таки дали возможность Азефу безнаказанно скрыться. Таково было обаяние и такова была тонкость игры этого страшного человека. Один из виднейших представителей партии дал о нем такие показания при расследовании обстоятельств его предательства: «В глазах правящих сфер партии Азеф вырос в человека незаменимого, провиденциального, который один только и может осуществить террор. Отношение руководящих сфер к Азефу носило характер своего рода коллективного гипноза, выросшего на почве той идеи, что террористическая борьба должна быть не только неотъемлемой, но и господствующей отраслью в партийной деятельности».

Борис Савинков писал о своем террористическом начальнике: «Я был связан с Азефом дружбой. Долговременная совместная террористическая работа сблизила нас. Я знал Азефа за человека большой воли, сильного практического ума и крупного организаторского таланта. Я видел его на работе. Я видел его неуклонную последовательность в революционном действии, его спокойное мужество террориста, наконец, его глубокую нежность к семье. В моих глазах он был даровитым и опытным революционером и твердым решительным человеком. Это мнение в общих чертах разделялось всеми товарищами, работавшими с ним».

В Европе 1903 года Азеф подробно изучил современные взрывчатые вещества и предложил сделать их главными техническими средствами террористической борьбы. Он докладывал в ЦК партии, что еще народовольцы 1880-х годов на основании своего богатого опыта пришли к выводу, что револьверы при покушении надо заменить бомбами, и повторял старую революционную поговорку «Мало вера в револьверы». Азеф, то ли согласовав, то ли нет, эту свою идею с Департаментом полиции, заявил, что основой террора должен стать динамит, и это позднее стало считаться в парии одной из самых крупных его заслуг. Азеф разработал систему приемов, обеспечивавших успех террористических актов и постоянно контролировал их строгое соблюдение. Члены Боевой Организации полностью отделялись от партии, не имели права пользоваться общепартийными конспиративными квартирами и явками, общаться с товарищами по партии, не являвшихся членами Боевой Организации, пользоваться нелегальными партийными паспортами. Азеф заявлял, что «при большой распространенности провокации в организациях массового характера, общение с ними для боевого дела будет губительно».

У Боевой Организации было много денег и добровольцев, из которых Азеф мог выбирать лучших боевиков. Для подготовки покушения создавались отдельные группы наблюдения за образом жизни и маршрутах сановников, их привычках и предпочтениях, частных знакомствах и деловых связях. Члены контрнаблюдательного отряда собирали информацию, как извозчики, продавцы газет, мелкие торговцы вразнос, посыльные, просто гуляющие, наниматели квартир рядом с местом жительства или работы объектов террористической атаки. В наружном контрнаблюдении изобретательность Азефа была поразительна, особенно с учетом того, что полицейские агенты наружного наблюдения постоянно находились на улицах и присутственных местах, где бывали члены имперского правительства, жили, работали, просто проезжали. Члены группы эсеровского контрнаблюдения деятельно собирали нужные для убийства очередного сановника сведения.

Отдельные группы боевиков занимались техническим обеспечением политических убийств, изготавливали взрывчатые вещества и снаряжали бомбы, держали «окна на границе», вели паспортное бюро, доставали револьверы, пистолеты, патроны, вели типографии. Отдельную обособленную группу составляли террористы – исполнители покушений. Контрнаблюдение, техника и боевики были строго отделены друг от друга. Отношения между тремя главными отделениями Боевой Организации поддерживались специальными посредниками-руководителями. До самого покушения исполнители политических убийств жили как обычные люди, стараясь не попадать в поле зрения полиции. Непосредственно на покушение шли только метальщики, техник, снаряжающий и разряжающий бомбы и руководитель-связник. Член ЦК эсеров В. Чернов писал, что блестящие успехи Азефа объяснялись его техническим гением, умением продумывать все взаимные случайности, затруднения, даже опасности. Все члены Боевой Организации соблюдали железную дисциплину, слепо подчинялись воле Азефа. Сам террористический акт становился конечной точкой большой, очень сложной и дорогостоящей работы.

Организовав роботу Боевой Организации в январе 1904 года Азеф вернулся в Россию. Почти сто боевиков с нетерпением ждали его приказа. По решению Центрального Комитета партии эсеров Боевая Организация должна была убить Плеве.

Родившийся в 1846 году Вячеслав Плеве в тридцать пять лет стал директором Департамента полиции, с 1884 по 1894 год прослужил заместителем министра внутренних дел, затем восемь лет прослужил статс-секретарем по делам Финляндии и в 1902 году был назначен министром внутренних дел после убийства Сипягина. После прихода к власти большевики называли его палачом, боровшимся с переместившимся в Россию центром революционного движения. Как только Плеве возглавил имперское МВД, он увеличил количество охранных отделений и охранников, усилил Департамент полиции и жандармские управления. Плеве широко применял полицейский террор. Сначала с помощью Зубатова Плеве пытался развратить рабочее движение и взять его под опеку полиции, а потом стал давить рабочие забастовки и демонстрации, посылал карательные экспедиции на волновавшихся крестьян. Министр увеличил и так необъятные права губернаторов и заявил им на совещании в Петербурге: «При превышении власти вы всегда найдете во мне защиту, но при бездействии власти – никогда».

Плеве был одним из руководителей авантюры безобразовцев, которая привела к позорно проигранной войне с Японией. Ленинцы называли его «отъявленным реакционером, кровавым псом царизма и предателем национальных интересов России». Под его давлением в 1904 году был подписан российско-германский торговый договор, представлявший немецкой промышленности чрезвычайно благоприятные условия на имперском рынке. Политика Плеве на Кавказе, построенная не на объективном анализе ситуации, а на желании сделать приятное Зимнему дворцу, закончилась тем, что в обществе стали говорить, что благодаря деятельности МВД Кавказ нужно покорять снова. О том, что у кавказских народов особая психология, особые понятия о гражданственности и чувстве собственного достоинства, Плеве, конечно, знал, но ему было все равно.

Плеве вел жесткую политику в отношении евреев в империи. С. Витте писал: «Не существует другого решения еврейского вопроса, кроме как предоставления евреям равноправия и другими подданными государя. Так как вся груда еврейских законов представляет смесь неопределенностей с возможностью широкого толкования в ту или другую сторону, то на этой почве создалась целая куча всяких произвольных и противоречивых толкований. Ни с кого администрация не берет столько взяток, сколько с евреев. В некоторых местностях прямо создана особая система взяточнического налога на евреев. Это способствовало крайнему революционизированию еврейских масс, в особенности молодежи. Ни одна национальность не дала в России такого процента революционеров, как еврейская. Громадное количество евреев пристало к самым крайним партиям. Душой же и сочинителем всех антиеврейских проектов был Плеве. Он против евреев ничего не имел, он был настолько умен, что понимал, что эта политика неправильна, но она нравилась великому князю Сергею Александровичу, по-видимому, и его величеству, а потому Плеве старался вовсю. Еврейский вопрос сопровождался погромами. Плеве, ища психологического перелома в революционном настроении масс во время Японской войны, искал его в еврейских погромах, а потому при нем разразились еврейские погромы, из которых был особенно безобразен дикий и жестокий погром в Кишиневе. Еврейский погром в Кишиневе, устроенный попустительством Плеве свел евреев с ума и окончательно толкнул их в революцию. Ужасная, но еще более идиотская политика! Государство есть живой организм, а потому нужно быть очень осторожным в резких операциях. Плеве старался всячески развалить сильно развившееся революционное настроение, но так как он был лишь умный, культурный и бессовестный полицейский, то для этого он использовал полицейские меры силы и хитрости. Зубатов говорил мне, что политика Плеве заключается в том, чтобы вгонять болезнь внутрь, и что это ни к чему не приведет, кроме самого дурного исхода. Он прибавил, что Плеве убьют, и что он его уже несколько раз спасал. Для меня было совершенно очевидно, что все это повышенное революционное настроение России кончится или катастрофой, или большим переворотом, что и случилось 17 октября 1905 года, и что меры, принимаемые Плеве, приведут к тому, что он будет убит, ибо если есть тысячи и тысячи людей, которые решаются пожертвовать собою, для того чтобы убить того или другого сановника, то можно избегать этой катастрофы месяцы, наконец, год, но в конце концом этот человек будет непременно убит. Нужно сказать, что петербургский режим создал массу людей, которые занимаются тем, что травят друг друга ложью и клеветой, ища для себя через это мимолетной выгоды. Многие личности, в том числе и государь, легко поддаются на эти наветы. Плеве так долго добивался поста министра, что, добившись своей цели, он был готов задушить всякого, кого он мог подозревать в способствовании его ухода с министерского места».

Многие в империи считали, что Плеве стал вторым лицом в монархии, почти диктатором, облеченным безграничной и бесконтрольной властью над страной. Его называли бессердечным, холодным и жестоким честолюбцем, беспощадным в репрессиях, хитрым, изворотливым, изобретательным и неутомимым в борьбе с революцией. Зубатов вспоминал, что «Азеф трясся от ярости и с ненавистью говорил о Плеве, которого считал главным виновником погромов». Азеф лично отобрал боевиков для покушения на имперского министра внутренних дел.

В январе 1904 года в группу ликвидации Плеве вошли потомственный дворянин Б. Савинков, студент Киевского университета и друг Балмашева Алексей Покотилов, бывшие студенты Московского Университета Швейцер и Егор Сазонов, Иван Каляев, братья Мацеевские, студенты, исключенные из высших учебных заведений за участие в волнениях.

Родившийся в 1879 году Борис Савинков с юных лет участвовал в студенческом революционном движении, увлекся марксизмом, стал социал-демократом и в 1901 году вступил в организованный Владимиром Ульяновым-Лениным «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». В 1902 году он был арестован и выслан в Вологду по делу социал-демократической группы «Социалист». В Вологде Савинкову стало понятно, что с самодержавием разговаривать бесполезно, и после встреч и бесед с Брешковской он вступил в партию социалистов-революционеров, в июле 1903 года морем бежал за границу и вместе со своим другом Иваном Каляевым был принят Азефом в Боевую Организацию и стал его заместителем. Свое участие в политических актах Савинков как писатель В. Ропшин талантливо изложил в повестях «Конь бледный», «То, чего не было», «Конь вороной». После разоблачения Азефа Савинков написал книгу «Воспоминания террориста» и стал известен в империи. В 1906 году его взяли в Севастополе, приговорили к виселице, но он чудесным образом бежал. С 1914 года Савинков добровольцем в составе французской армии воевал в Первой мировой войне, после Февральской революции 1917 года вернулся в Россию, стал комиссаром и управляющим Военным министерством. Савинков участвовал в мятеже Л. Корнилова, после победы большевиков действовал против них, в 1918 году возглавил в Москве подпольный «Союз борьбы за родину и свободу», организовал восстания против советской власти в Ярославле, Муроме, Самаре. Савинков стал одним из создателей деникинской Добровольческой армии, вместе с польскими войсками организовывал белогвардейские отряды. В 1921 году он эмигрировал, продолжал бороться с большевиками, в 1925 году в результате организованной Ф. Дзержинским специальной операции был заманен в Светский Союз, взят в Минске и осужден на десять лет. Вскоре Савинков при невыясненных обстоятельствах погиб во внутренней тюрьме ГПУ на Лубянке, по официальной версии выбросившись из окна четвертого этажа на каменную мостовую.

Сын смоленского купца двадцатидвухлетний Максимилиан Швейцер по делу о студенческих беспорядках в 1899 году был сослан в Якутскую область, где и вступил в партию эсеров. Через четыре года он в Петербурге вступил в Боевую Организацию и вошел в ее руководство. В 1905 году он возглавил группу Боевой Организации, в которую вошли эсеры Дулебов, Ивановская, Барыков, Леонтьева. Группа готовила покушение на великого князя Владимира Александровича и петербургского градоначальника Д. Трепова, и была выдана провокатором Татаровым, агентом ЦК партии эсеров, в марте 1905 года. Сам Швейцер тогда же погиб при сборке бомбы.

Двадцатитрехлетний сын купца Егор Созонов, или Сазонов, студент и участник волнений, в 1901 году стал эсером, через год был арестован за хранение нелегальной литературы и участие в одном из эсеровских собраний, полтора года без суда просидел в каземате и был выслан на пять лет в Якутскую область, откуда бежал за границу и вступил в Боевую Организацию. За убийство министра он был Плеве он был осужден на пожизненную каторгу. Из Шлиссельбурга его отправили в Акатуйские рудники, в Зерентуй. В ноябре 1910 года начальник Зерентуйской тюрьмы решил в очередной раз поиздеваться над политическими каторжниками, которые решили в знак протеста свершить коллективное самоубийство. Чтобы спасти товарищей, Егор Сазонов, самый известный арестант, принял яд, когда до конца его каторжного срока оставалось меньше трех месяцев. Его предсмертную записку, написанную за два часа до того, как он принял яд, читала в эсеровских листовках вся империя:

«Товарищи! Сегодня попробую покончить с собой. Если чья – либо смерть и может приостановить дальнейшие жертвы, то, прежде всего – моя. А поэтому я должен умереть, чувствую это всем своим существом. Так больно, что не успел предупредить двух умерших сегодня. Прош и умоляю товарищей не подражать мне, не искать слишком быстрой смерти. Если бы не маленькая надежда, что моя смерть может приостановить требуемые Молохом жертвы, то непременно остался бы жить и бороться с вами, товарищи. Но ожидать лишний день – это значит завтра увидеть новые жертвы. Сердечный привет друзьям и спокойной ночи.

Егор, 27 ноября 1910 года».

Двадцатипятилетний Иван Каляев, сын крепостного крестьянина, дворового человека, поступил в Петербургский университет и в 1899 году Зв участие в студенческих волнениях, был арестован, сидел в одиночке и сослан в Екатеринослав. В ссылке Каляев участвовал в социал-демократических кружках, после окончания ссылки, он в 1902 году не сумел восстановиться в университете и выехал за границу. По запросу монархии немецкие власти его арестовали и выдали русскому правительству, заключившего его на полгода в варшавскую тюрьму. Его сослали в Ярославль под гласный надзор полиции, Каляев выехал за границу и под влиянием друга Савинкова вступил в Боевую Организацию. Он был третьим метальщиком в покушении на Плеве, а 4 февраля 1905 года взорвал в Кремле великого князя Сергея Александровича. В ночь на 10 мая 1905 года Ивана Каляева повесили в Шлиссельбургской крепости.

Член Боевой Организации Дора Бриллиант активно участвовала в покушении на Плеве, снаряжала бомбы для эсеровских боевиков. Все члены группы Азефа были полностью преданы эсеровскому делу и готовы к самопожертвованию. Азеф познакомил их друг с другом только в феврале 1904 года в Москве. Каждый боевик получил подробное персональное задание и послал на те места, где они должны были действовать. Всем своим агентам он говорил: «Если не будет провокации, Плеве будет убит!»

В Петербурге азефцы обнаружили, что покушение на Плеве готовит еще одна независимая революционная группа дворянки Серафимы Клитчоглу. Азеф от имени ЦК эсеров попросил ее свернуть подготовку к покушению и уехать из имперской столицы, но она наотрез отказалась. Азеф прервал с «конкурентами» все контакты и вскоре группа Клитчоглу была взята полицией в полном составе. В революционной среде заговорили, что товарищи провалились из-за неопытности и неосторожности, хотя Азеф пытался их предостеречь и спасти. Только через пять лет стало известно, что террористов Клитчоглу выдал Азеф, без всякой жалости устранявший все препятствия на своем пути.

В Петрограде по случаю неудавшегося покушения на Плеве было арестовано более тридцати оппозиционеров, 12 человек в Москве, 14 – в Киеве и еще несколько человек в Ростове-на-Дону. Члены Боевой Организации при арестах не пострадали. Впоследствии Азеф, чтобы отвести от себя подозрения Департамента полиции в убийстве Плеве, всегда говорил, что, наоборот, спасал министра внутренних дел, выдавая покушавшихся на него.

В феврале 1904 года Боевая Организация начала активную разработку Плеве. Руководителем группы наружного наблюдения за выездами министра по Петрограду, за его маршрутами, за его образом жизни Азеф назначил Бориса Савинкова.

Два брата Савинкова учились в Петербурге в Горном институте и университете и участвовали в студенческом движении. Отец Бориса служил судьей в Варшаве и даже поляки называли его честным чиновником. В 1898 году ночью в дом к судье Савинкову пришли с обыском почти двадцать жандармов во главе с полковником. Непонятно зачем прибывшая в таком количестве жандармская толпа всю ночь просидела на кухне и утром увела двух старших братьев гимназиста Бориса, приехавших домой на праздники. Улик, конечно, на каких не было, но жандармам нравилось их всевластие и они забирали людей просто по желанию и для отчета о проделанной работе. Судья пожаловался варшавскому генерал-губернатору и его старших сыновей тут же отпустили к отцу, но Борис позднее писал, что именно в эту жандармскую бесправную ночь «его глаза загорелись враждой к произволу». Все дети судьи Виктора Савинкова стали революционерами.

Борис Савинков поступил в Петербургский университет, женился на дочери писателя Глеба Успенского Вере, у них родились дети. Борис выступил на студенческой сходке, на него тут же донесли и Савинкова исключили из университета без права поступления в другое высшее учебное заведение империи. Он учился в Германии, занимался в социал-демократических кружках, по возвращении на родину был тут же на полгода посажен в Петропавловскую крепость и сослан в Вологду по имперскому обыкновению без суда. Самодержавие активно готовило для своей погибели собственных революционеров-террористов.

Савинкова из Вологды хотели услать в Якутскую область, где уже находились его братья. После встреч с Брешковской Савинков и Каляев через Архангельск морем бежали в Женеву, где М. Гоц направил их к Азефу в Боевую Организацию. После анализа талантов и возможностей Савинкова Азеф назначил его своим заместителем по покушению на Плеве.

Еще в Европе Азеф подготовил план убийства министра внутренних дел империи. Плеве жил на Фонтанке, 16, в большом здании Департамента милиции МВД, и еженедельно ездил на доклады к императору по месту его пребывания – в Зимний дворец, Царское село или Петербург. Другие поездки Плеве по Петербургу систематизации не поддавались. Группа Савинкова в виде извозчиков, продавцов газет торговцев в разнос должны были выяснить точное время, маршруты и систему охраны министра. Азеф был против револьверов и Плеве где-то на улице, в удобном месте должны были взорвать. В начале 1904 года группа эсеров-террористов в Петербурге купила пролетки, лошадей, патенты на работу извозчиками и торговцами вразнос табаком и спичками. Только в Петербурге прибывший туда в феврале 1904 года Азеф познакомил исполнителей между собой. В это же время Азеф постоянно встречался с руководителями Особого отдела Департамента полиции, чтобы выяснить, известно ли полицейским от других провокаторов, что он с товарищами по партии приехал взорвать Плеве. Департаменту это было неизвестно, и Азеф немного успокоился. Когда его полицейского начальника Ратаева перевели на работу в Париж, куратором Азефа стал лично директор Департамента полиции А. Лопухин, которому Азеф докладывал все, что хотел о революционерах, прямо на дому у действительного статского советника. Савинков с товарищами были очень решительны и очень неопытны, и руководитель Боевой Организации боялся провала. На всякий случай Азеф сказал Лопухину, что его хотят взорвать на улице бомбами, возможно, у Фонтанки, 16, и даже дал некоторые приметы членов своей группы. Фактически, Азеф сказал правду, только заменив фамилию Плеве на Лопухина, но тот среагировал никак, и, к тому же, отказался повысить революционеру-сексоту жалованье, несмотря на то, что Азеф просил его поднять, так как был очень измучен предательской работой. Азеф, конечно, за это очень обиделся на Департамент полиции и компенсировал обиду из кассы Боевой Организации. Теперь у Плеве шансов остаться в живых больше не было. Если не хочешь платить деньгами – плати головой, твой приемник вынужденно будет не так жаден на обеспечение достойной жизни лучшего предателя империи. Савинков уже доложил Азефу, что Плеве ездит в возможно закрытой изнутри железными пластинами карете, на облучке и козлах кучер с медалями на груди и лакей в ливрее, за министерской бронированной каретой всегда едут сани с двумя телохранителями, также на вороном рысаке. Савинков сказал Азефу, что следить очень сложно. Эсеровских извозчиков-наблюдателей постоянно нанимают прохожие, а на наблюдателей-лотошников конкуренты натравливают полицию, и его группе постоянно приходится откупаться от дворников и городовых. По полицейским правилам разносчик не должен иметь постоянного места, а постоянно передвигаться по тротуарам и мостовым. Савинков удивленно говорил Азефу, что все улицы имперской столицы поделены бригадами разных торговцев и все удобные места в тихую откуплены в полицейских участках. Группа эсеровских террористов-наблюдателей большую часть времени разбирается с местными бригадирами, которых прикрывают городовые, а меньшую – смотрят за маршрутами Плеве. Сам Савинков целыми днями бродил по Фонтанке от Летнего сада до Инженерного замка и по набережной реки Невы, смотря за выездами главных сановников. Вечером он принимал доклады товарищей в небольших трактирах и кофейнях на Садовой улице, между Гостиным и Апраксиным дворами. Савинков предложил Азефу разнообразить и увеличить наблюдение за Плеве. Азеф одобрил все предложения своего талантливого помощника. Он обязал всех террористов ежедневно иметь в карманах не менее семи металлических рублей для откупа от настырных дворников и городовых, науськиваемых местными торгашами-конкурентами. Испугать их по-настоящему Азеф запретил. Взрывникам привлекать к себе внимание было никак нельзя. Все-таки столица империи. Сам Азеф был очень доволен. Из Парижа в Петербург он ехал в поезде вместе со своим полицейским начальником Ратаевым и, конечно, воспользовался случаем, чтобы провезти в недосматриваемом пограничниками и таможенниками купе чуть ли не центнер прекрасных европейских бомб из своей женевской динамитной мастерской. Азеф в очередной раз повторил Савинкову, что Плеве будет взорван, несмотря ни на что! Савинков был удивлен и обрадован, что бомбы уже в Петербурге, потому что у эсеров динамитных мастерских в империи начала 1904 года фактически не было. Теперь к покушению было все готово.

Покотилов и Швейцер получили на хранение бомбы недалеко от Петербурга. У них была очень сложная задача – доставить и зарядить бомбы за несколько часов до начала террористического акта. У них были очень опасные для исполнителей взрыватели – при ударе о твердую поверхность разбивалась трубочка с серной кислотой и зажигала ртуть и гремучую бертолетовою смесь в сахаре, от которой взрывался динамит. При зарядке бомбы стеклянные трубочки легко ломались в нервных пальцах, и техники погибали. Покотилов и Швейцер позже погибли именно так. Вторая группа террористов во главе с Каляевым училась извозчицкому ремеслу в Твери, поскольку Петербург кому попало, патенты на легковой извоз не давал. Савинков и Сазонов с товарищами следили в столице за Плеве. Азеф был очень доволен. Все шло так, как он и спланировал эту смертельную шахматную партию. Он никому не говорил, что встречался и расспрашивал о террористических методах у знаменитой Анны Якимовой, уцелевшем члене грозного Исполнительного Комитета «Народной Воли», сбежавшей от надзора полиции после двадцатилетней каторги добивать самодержавие. Она познакомила Азефа с агентом третьей степени Исполнительного Комитета Прасковьей Ивановской, также только закончившей двадцатилетнюю сибирскую каторгу и сбежавшей из Сибири. Ивановская решила принять непосредственное участие в убийстве Плеве, до сих пор гордившегося разгромом «Народной воли». Азеф твердо решил взрывать этот столп самодержавия по первомартовскому способу Исполнительного Комитета. Пора уже знаменитому террористу-агенту вписывать свое имя на страницы имперской каторги.

К началу марта 1904 года вся группа Азефа, занятая подготовкой убийства Плеве, собралась в Петербурге. Молодым савинковцам не терпелось взрывать, но Азеф возражал, поскольку удалось установить только то, что Плеве еженедельно по четвергам к двенадцати часам ездил с докладом к Николаю II в Зимний дворец на Дворцовой набережной, всегда разными маршрутами, по набережной Фонтанки, Мойки, Садовой, даже по Литейному проспекту. На двух своих извозчиках эсеры поехали за город на совещание и Савинков предложил взрывать министра сейчас. Азеф ответил, что маршрутов много и поэтому легко ошибиться, а все петербургские улицы в центре бомбами не перекроешь. Сазонов и Каляев сказали, что ждать больше нечего и надо нападать на карету министра на выезде или въезде из квартиры у дома Департамента полиции на Фонтанке,16, хотя у самых ворот. Азеф возразил, что у Департамента полиции самая многочисленная охрана и боевиков сразу заметит простое внешнее полицейское наблюдение. Ребята ответили, что не раз видели эту охрану и покушение вполне возможно. Азеф согласился: «Хорошо, если вы этого хотите, попробуем счастья». Попробовать боевики договорились 18 марта. Азеф обговорил диспозицию покушения и за несколько дней до террористического акта уехал из Петербурга, чтобы отвести от себя подозрения своих полицейских начальников. В Женеве Азеф изложил все планы убийства Плеве своему куратору в ЦК партии эсеров Гоцу, а ближе к 18 марта встретился в Париже со своим куратором из МВД Ратаевым. Во всех случаях Азеф выигрывал и неизвестно, где больше. Взорвет его группа Плеве – авторитет Азефа поднимется у эсеров до небес. Возьмет полиция савинковцев – авторитет Азефа у полиции поднимется до небес. Он давно докладывал Лопухину, что директора Департамента полиции хотят взорвать у места работы, но тот не реагировал. Один из первых биографов Азефа писал: «Полиция не могла, несмотря на все намеки, поймать неопытных молодых боевиков, которые целой стаей бродили вокруг здания Департамента, – непосредственно под носом у многочисленной и разнообразной охраны. С дураками, которые ничего не понимали в деле полицейского сыска и к тому же так скупились на прибавки, конечно, не имело никакого смысла церемониться».

В десять часов утра 18 марта Швейцер на Васильевском острове выдал три заряженные бомбы Сазонову, Покотилову и Борижанскому и к двенадцати боевики начали обкладывать дом Плеве, только что уехавшего на доклад царю, как зверя в берлоге. Покотилов с двумя бомбами находился у дома Штиглица на набережной Фонтанки. С доклада Плеве обычно возвращался или по Фонтанке или по Пантелеймоновской улице. На углу Рыбного переулка и на Пантелеймоновской стояли Боришанский, также с двумя бомбами, и Сазонов, со своей извозчичьей пролеткой остановился в нескольких метрах от подъезда главного полицейского дома империи. Бомбы он положил на колени, под фартук. На Цепном мосту стоял Каляев, на мосту у Пантелеймоновской – Мацеевский, на виду всех метальщиков. При приближении кареты Плеве с их стороны они должны были снять шапку. Имперского министра внутренних дел ждали шесть боевиков с восемью бомбами и двенадцатью револьверами и Савинков, ходивший рядом с Пантелеймоновской, в Летнем саду. Шесть боевиков с грудой бомб стояли и сидели в извозчичьих пролетках в радиусе ста метров от Департамента полиции и между ними ходили и стояли пешие и конные жандармы, агенты охраны в штатском. По людному месту шли прохожие, ждали седоков другие извозчики, но Боришанский и Покотилов заметили на себе внимание полицейской охраны и из-за боязни ареста с бомбами ушли со своих боевых мест. Остался Сазонов, но его пролетка стояла лицом к Невскому проспекту, откуда ему должен был подать сигнал Каляев. Остальные извозчики стояли лицом к Летнему саду и Сазонов был вынужден повернуть лошадь мордой к саду, чтобы не привлекать к себе внимания. В этот момент с Невского проспекта на набережную свернула карета Плеве и Каляев снял шапку, которую сидевший к нему спиной Сазонов не увидел. Карета в сопровождении охраны быстро пронеслась по Фонтанке и въехала во двор Департамента полиции, Сазонов даже не успел схватиться за бомбу. Савинков, пришедший от Летнего сада, с трудом снял с мест своих боевиков и увел в ресторан «Северный полюс». Нервы у собиравшихся убивать и погибать террористов были на пределе, и Каляев говорил товарищам, что был абсолютно уверен, что его арестуют: «не могут не арестовать человека в течение часа стоявшего против дома Плеве и наблюдающего за его подъездом». Савинков провел разбор неудачного покушения и признал, что-то, что их не арестовали у Департамента полиции, было случайной удачей: «Каляев настолько бросался в глаза, настолько его напряженная поза и упорная сосредоточенность всей фигуры выделялись из толпы, что для меня непонятно, как агенты охраны, которыми был усеян мост и набережная Фонтанки, не обратили на него внимания. Неудача Сазонова произошла благодаря одной из тех случайностей, которых нельзя ни предусмотреть, ни устранить. Эта первая неудача научила нас многому. Мы поняли, что семь раз отмерь и один раз отрежь».

Швейцер собрал бомбы и вывез их из Петербурга в Либаву чуть ли не в обычном мешке. Савинковцы хотели встретиться с Азефом, но он пропал и террористы разделились на две группы – одна осталась в Петербурге охотиться на Плеве, вторая выехала в Киев убивать киевского генерал-губернатора Клейгельса. 25 марта Покотилов и Боришанский как разносчики-лоточники вышли на Фонтанку, но Плеве дважды проехал через Пантелеймоновскую. 31 марта Покотилов при зарядке бомбы взорвался в петербургской гостинице «Северная». Взрыв был сильным и часть гостиницы разнесло, улица была завалена обломками мебели, кирпичами, щебнем, досками. Личность Покотилова была установлена через несколько месяцев, когда точно так же в «Бристоле» взорвался Швейцер. Взрывная волна выбила в гостинице все стекла и снесла часть ограды Исаакиевского собора. Пропал весь запас динамита и растерянных террористов в середине апреля в Харькове собрал нашедшийся вдруг Азеф. Скорее всего, он хотел полностью подчинить членов Боевой Организации своей воле и ему это удалось. С харьковского совещания у террористов была установлена очень строгая дисциплина с беспрекословным подчинением Азефу, который гремел на Савинкова: «Вы должны быть готовы к гибели всей организации до одного человека. Если нет людей, их нужно найти. Если нет динамита, его нужно сделать. Плеве будет убит!»

Савинков ответил, что ни у кого из его группы нет убийственного опыта и впредь они будут хладнокровней. Азеф оставил за собой последнее слово: «Люди учатся на делах. Ни у кого не бывает сразу нужного опыта. Из этого не следует, что нужно делать только то, что легко. Если мы не убьем Плеве, его не убьет никто!»

Савинковцы успокоились и быстро пришли в себя, подружились друг с другом. Азеф заявил, что лично возглавит подготовку покушения на Плеве и это будет настоящая охота на министра. Савинков писал о своих товарищах: «Каляев любил революцию так глубоко и нежно, как любят ее только те, кто отдает за нее свою жизнь. В терроре он видел не только наилучшую форму политической борьбы, но и моральную, быть может, революционную жертву. Сазонов был истый сын народовольцев, фанатик революции, ничего не видевший и не признававший, кроме нее. Он говорил: «Нужна «Народная воля», нужно все силы напрячь на террор, тогда победим».

В красивейшем харьковском университетском саду Азеф и Савинков продумали обстоятельный план политического убийства, сделав его совершенным и предусмотрев все, что могло обеспечить успех и что могло быть предвидено человеческим умом.

Группа наблюдения во главе с Каляевым, Дулебовым, Мациевским в качестве извозчиков и торговцев в разнос должны были выяснить все дни и часы маршрутов Плеве. Савинков с эсеркой Дорой Бриллиант должен был нанять в Петербурге богатую квартиру с Сазоновым в качестве лакея и Ивановской – кухаркой и прислугой. Сазонов должен был помогать наблюдателям и стать основным метальщиком, вместе с еще тремя бомбистами. Ивановская должна была заняться контрнаблюдением и прикрывать штаб-квартиру Боевой Организации от назойливого внимания дворника и околоточного. Азеф предложил купить автомобиль, обучить Боришанского вождению и именно с автомобиля убить Плеве. От машины, привлекавшей излишнее внимание и полиции и прохожих, пришлось отказаться. Атаку на столп самодержавия должны были вести пешие метальщики, повторив атаку на Александра II Софьи Перовской на екатерининском канале 1 марта 1881 года. Азеф руководил всем и его спокойствие и уверенность подняли дух савинковцев, говоривших, что прошлые неудачи гарантируют их от повторения грубых ошибок. После убийства Гершуни и Дулебовым Богдановича прошло больше года, Центральный Комитет партии эсеров продолжал давать деньги террористам, но среди руководства социалистов-революционеров началось обсуждение целесообразности существования Боевой Организации, безрезультатно забиравшей очень большие денежные средства. Для Азефа потеря боевой кассы была совершенно неприемлема, и он заряжал и заряжал группу Савинкова верой и решимостью во что бы то ни стало убить Плеве. Для него было совершенно ясно, что в случае неудачи с взрывом министра внутренних дел он лишиться огромного террористического жалованья. Азеф, конечно, не мог этого допустить, особенно после отказа Лопухина поднять его предательский оклад. В мае все участники резонансного политического убийства собрались в Петербурге. Азеф привез из женевской динамитной мастерской шесть трехкилограммовых бомб, и Савинков поместил их на ответственное хранение в несгораемый сейф банкирского дома Джамгаровых. Швейцер под Петербургом из подручных средств изготовил большое количество динамита и доставил в имперскую столицу. Савинков по объявлению в газете снял квартиру 1 в доме 31 по улице Жуковского под именем богатого английского купца Жоржа Мак-Кулаха. Дора Бриллиант играла при нем роль содержанки – певички из варьете «Буфф». Улица Жуковского находилась недалеко от Московско-Николаевского вокзала в прямоугольнике Лиговского, Невского и Литейного проспектов и была удобна во всех отношениях. По настоянию Азефа богатый представитель английской велосипедной фирмы в России Мак-Кулах дал объявление в газету, что ищет лакея и кухарку. Этого требовали разработанные руководителем Боевой Организации правила конспирации. Если бы в квартире поселился богатый англичанин с русским лакеем, прислугой и содержанкой, им бы мгновенно заинтересовалась полиция, потому что так было не принято. В дом 31 по улице Жуковского выстроилась очередь ищущих места лакеев и кухарок. Ивановская должна была прийти на третий день, Сазонов – на пятый. Азеф не хотел давать Департаменту полиции ни одного шанса и не да его.

Ивановская в последствии писала в своей великолепной книге воспоминаний «В Боевой Организации», как готовилось покушение на Плеве, и, читая ее, становится совершенно понятно, почему в империи начала ХХ века не было недостатка в революционерах и террористах. Ходившая под виселицей с 1883 года, по процессу Семнадцати Александра Михайлова, сбежавшая из Сибири Ивановская по правилам конспирации должна была некоторое время снимать угол в петербургских меблированных комнатах и искать себе место прислуги как неграмотная крестьянка. Дворянка Ивановская, чья сестра была замужем за писателем В. Короленко, оставила потомкам память об империи 1904 года:

«Медленно двигался наш сибирский поезд, подолгу задерживаясь на станциях, по горло увязших в снежных сугробах. Что, если за двадцатилетний срок каторги ничего не изменилось. Да, жизнь действительно несколько изменилась. Это заметно даже здесь, в Забайкалье, и обнаруживается все резче, по мере нашего движения на запад. Уже за Байкалом, на станциях начались разговоры на рискованные темы, но подлинная Россия была еще очень далеко. Только много дней спустя, в Челябинске, почувствовалось, что начинается подлинно русское, то именно, чего так страшился, от чего отбивался все время пути.

На перроне тесно жалась группа крестьян в рваных залатанных зипунах, в лаптях, с большими грязными сумами на спине. Там, в Сибири, не встречалось такого убожества, такой унизительной бедности, таких грязных людей. Когда прибывали туда вагоны с переселенцами, жители Сибири сбегались смотреть на невиданное и удивительное зрелище, – на людей-лапотников, сборище нищих, с тучей полуодетых, босых и истощенных детей. От Челябинска сразу началось великое наводнение вагонов нищенствующими детьми, калеками, вымаливавшими подаяние. Это унизительное явление никому не портило настроения, оно было, видимо, для пассажиров обычным бытовым явлением.

Опасение, что мой побег каждый день может быть обнаружен и с розысками обратятся, прежде всего, к родным, адрес которых был хорошо известен начальству, побудило меня не задерживаться у родных, а ехать не север, вступить в организацию и в меру небольших оставшихся сил отдаться работе, завещанной нашими погибшими братьями. Мне дали адреса, совет немного отдохнуть, осмотреться, выждать. По конспиративным условиям нельзя было никого видеть, тем более посещать знакомых, даже читать газеты и книги. Необходимо было занять оседлое положение, определенное место, с пропиской и подготовкой к званию прислуги. Необходимо было стать в самую простую обстановку, изолироваться от всего, не иметь ни с кем связей, а главное, жить в положении, где бы ни падало на меня и тени сомнения, паспорт у меня был неграмотной прислуги с отметками служебных качеств. С одной девушкой мы пустились на поиски углов или недорогой комнаты. Весь день мы проходили без видимой пользы по грязным и вонючим лестницам. Я взяла угол в общей комнате.

Помещение с углами было небольшое, с очень низким потолком, обвислым, грозившим как-нибудь ночью придавить всех своих жильцов. По всем четырем стенам стояли по два ящика, на которые клались по две-три доски, в соответствии с тем, на сколько душ готовилось логовище. Многие вместо кроватей пользовались своими сундуками, а случайные ночевщики просто ложились на свободное место на полу. В нашей комнате было восемь помостов. От двери на первом муж с женой и крошечным ребенком, рядом горничная, молодая девушка, дальше судомойка, лет двадцати, за ней я. Против нас – кухарка с пятнадцатилетним сыном, за ними горничная, затем пряничник сорока пяти лет, с взрослым сыном. Все углы и закоулки квартиры имели не менее сгущенное население. В кухне, совершенно лишенной света, жила дряхлая старуха, сапожник, работавший при мерцающем свете, пропойца-техник. Не было ни одного дня, когда бы число постоянных обитателей спускалось ниже двадцати пяти душ обоего пола.

Каждый, не будучи даже знаком с угловыми помещениями, может легко себе представить всю обстановку и условия, в каких ютился весь собранный там муравейник. Так как еда большинства состояла из селедки и черного хлеба, то ночная атмосфера доходила до своего предельного отвращения, вызывая у спящих удушье и головные боли. Приходилось почти каждую ночь нарушать признанное всеми правило общежития не открывать окна и тихонько на один сантиметр отворять раму и только под свежей струйкой воздуха приходил предутренний сон.

День наш начинался очень рано. Поодиночке и компаниями шли за кипятком, купить кто чего. По утрам большинство пило чай с черным хлебом. В 12 часов заходили в лавку приобрести там на 3 копейки кофе, на 3 копейки сливой, в ближайшем трактире получали за 1 копейку огромнейший чайник кипятку и еще за 1 копейку к нашим услугам была плита. Дома кофе пили без конца, вновь и вновь кипятя его, а после приходила хозяйка просить для себя оставшуюся гущу. Кое-кто питался исключительно подаяниями сострадательных жильцов. Другие – черным хлебом и трехкопеечной селедкой, делимой на две части, с хвостом в первый день, с головой на завтра. Спать укладывались рано, в надежде – авось, уснешь до ночных пьянок. Впрочем, эта общая мечта, увы, редко осуществлялась. То пьяные, а то слетались тяжелые мысли, у каждого свои. Угловая жизнь во многом напоминает тюремную, с прибавкой того минуса, что эти вольные обитатели отвратительных гнезд не имеют и того минимума обеспечения, который имеют арестанты в виде тюремного пайка. Вообще, все угловые общежития мало чем отличаются друг от друга, и по рассказам лиц, работавших тогда на одном и том же революционном деле, тоже живших по углам, исключение составляли только жилища извозчиков, сравнить которые безошибочно и без преувеличения можно только с выгребной ямой».

Савинков великолепно подходил к роли богатого иностранца и встречался со многими людьми из высшего общества, узнавая много интересного для террористов о привычках и образе жизни высших сановников империи. Ивановская, хорошо знавшая всех членов исполнительного Комитета «Народной воли», писала о нем: «Это был новый человек нового поколения, яркий, с внешностью изящного джентльмена, с нерусским акцентом речи, в безукоризненном костюме, благожелательный в обращении, – все эти качества резко его выделяли и делали заметной величиной во всякой среде. Его наружность не была красива: маленькие карие глаза, голова, слабо покрытая волосами, небольшие усики, выражение аристократической надменности в лице, с немого остро выступившими вперед плечами над впалой грудью, делали его похожим на ватного дворянчика. И, однако, все эти внешние черты в значительной степени стушевывались. В нем, в глубине, было что-то тонкое «нечто», вызывавшее большой интерес, глубокую привязанность, любовь к его даровитой природе. Он с какой-то правдивостью высказывал свои мысли и отношения к людям, что часто рисовало его не совсем выгодно для него самого. Это был новый представитель молодого поколения, уже сильно и резко отошедшего от своих предшественников, восьмидесятников, все разложившего, переоценившего ценности, выпукло и резко выдвинувшего свою индивидуальность».

Все обитатели террористической квартиры отлично играли свои роли. Барин-англичанин не скупясь давал на чай, старая кухарка услуживала дворникам, лакей подладился к швейцару и подружился с прислугой из других квартир. Дворник говорил о нем кухарке Ивановской: «ходит храбро, ступит – под ногами свистит». Сам лакей-метальщик Сазонов говорил товарищам: «Мы воскресим героический период борцов «Народной воли», мы будем достойными сынами своих славных отцов. Мы, партия, не можем молчать, оставаясь равнодушными зрителями этого позора страны. Это наше кровное дело, мы доведем его до конца, даже если все до одного погибнем». Савинков писал о членах своей группы: «Дора, молчаливая и скромная, жила только одним – своей верой в террор. Она не могла примириться с кровью, ей было легче умереть, чем убить. И все-таки ее неизменная просьбы была – дать ей бомбу и позволить быть одним из метальщиков. Террор для нее олицетворял революцию, и весь мир был замкнут в Боевой организации. Сазонов верил в победу и ждал ее. Для него террор тоже, прежде всего, был личной жертвой, подвигом. Но он шел на этот подвиг радостно и спокойно, точно не думая о нем, как он не думал о Плеве. Революционер старого, народовольческого закала, он не имел ни сомнений, ни колебаний. Смерть Плеве была необходима для России, для революции, для торжества социализма. Перед этой необходимостью бледнели все моральные вопросы на тему «не убий». Ивановская любила всех членов группы одинаково, как родных детей. Тихо и незаметно делала она свое конспиративное дело, и делала артистически».

Наблюдение за министром внутренних дел в мае 1904 года велось энергично и умело. Все боевики приобрели необходимый конспиративный опыт. С утра швейцар приносил Савинкову газеты и каталоги велосипедов и автомобилей, дворник в кухне пил кофе с кухаркой и рассказывал все полицейские новости, певичка в сопровождении лакея шла в город за покупками и встречалась с нужными людьми, барин уходил к своим наблюдателям и сам вел наблюдение, вечером в театре, на концерте и в ресторане собирал нужную террористическую информацию. Вечером кухарка и лакей всегда уходили гулять, обычно на Фонтанку, к Департаменту полиции. Каляев, Дулебов, Мациевский стали мастерами наружного наблюдения, видели все выезды Плеве и определяли его карету за двести шагов. Ивановская писала о Каляеве: «К нам навстречу двигалась фигура торговца-папиросника, с лотком на ремне через плечо. Большой белый фартук закрывал его грудь и опоясывал пиджак, прикрывая его рваную одежду. Вытертый картузишко и стоптанные сапоги дополняли его костюм мелкого уличного разносного торговца. Даже набившие руку филеры не могли бы его признать за переодетого интеллигента. С возгласами купить самые лучшие папиросы он приблизился к нам, развернув свой красиво уложенный товар. Торгуясь и рекомендуя купить один предмет за другим, он тут же в промежутке сообщал нужные для других работников результаты наблюдений, тщательно им проверенных, или замеченных отклонений».

Периодически группа собиралась в каком-нибудь третьеразрядном трактире: «Народ был все молодой, жизнерадостный, красивый отвагой и беззаветными жертвенными порывами. У всех у них была приблизительно одинаковая жизнь в углах, одна работа и один конец». Савинковцы знали о Плеве все, что можно и нельзя было узнать и были полностью готовы к его взрыву. Неожиданно в начале июня Плеве из здания Департамента полиции переехал на служебную дачу МВД за Неву, на Аптекарский остров. Это не смутило террористов, обложивших и Аптекарский остров. Савинков послал вызов Азефу и руководитель Боевой Организации приехал в Петербург. Они встретились в театре «Аквариум» и Азеф принял решение руководить политическим убийством с улицы Жуковского.

Вечером лакей Сазонов спустился в каморку к швейцару с бутылкой дорогого вина, подаренного барином, и швейцар заинтересованно начал с ним дегустировать вино, стоившее несколько ящиков хлебной водки. Кухарка ивановская зазвала дворничиху с мужем в ближний трактир на небольшой праздник по поводу получения премии от певички-содержанки за вкусную еду. Азеф совершенно незамеченным прошел в квартиру, где почти безвыходно пробыл две недели. Вскоре новый план взрыва Плеве был готов. Он был прост, а значит, реализуем. Ивановская, помнившая Желябова, Михайлова, Квятковского, Колодкевича, Клеточникова, писала об Азефе:

«Наружность Азефа была так необычна, индивидуальна, что всего только один раз встретившись с ним, лицо его, как бы оно потом не изменялось, не могло уже забыться во всю жизнь, запечатлеваясь властно, навсегда и нельзя было смешать его с кем-нибудь другим, ошибиться.

Высокого роста, толстая, широкая фигура его опиралась, несоразмерно с туловищем, на тонкие ноги. Длинные руки женской формы, вялые, мягкие, вызывали при прикосновении неприятное ощущение чего-то склизкого, холодного, точно прикасался к холодной лягушке или слизняку. Глаза у него были карие, всегда бегающие, всегда как бы что-то высматривающие, но в них искрилось много ума и какой-то лукавой сметки. В особенности был характерен рот с эфиопскими толстыми губами, которые часто складывались трубочкой и вытягивались вперед, выражая презрительное недовольство и неприязнь. Какое-то странное и неподдающееся объяснению сочетание было в этом типе: соединение добра и зла, нежной ласки, внимания и поразительной жестокости, соединение заботливой дружбы и предательства».

Азефу доложили о результатах работы. Каляев с товарищами наблюдал за Плеве с восьми утра и до заката. Плеве жил на даче на Аптекарском острове и по четвергам выезжал для доклада царю с Царскосельского и Балтийского вокзалов в Царское Село или в Петергоф. Савинков несколько раз находился в поезде, которым ехал Плеве, наблюдая, как он с вокзала едет к царю. По вторникам Плеве проводил заседания Кабинета Министров в Мариинском дворце. С утра до ночи, сменяясь, за ним вели наблюдение Каляев, Мациевский, Боришанский, Сазонов, Дулебов, Ивановская, Бриллиант, сам Савинков. За час до проезда Плеве по набережной Фонтанки или Пантелеймоновской боевики это уже знали – по количеству охраны, внешнему виду наружной полиции, околоточных надзирателей, приставов, городовых, по их напряженному ожиданию. Каляев с лотком, на котором лежали папиросы или почтовая бумага, или фрукты, или карандаши, встречал карету Плеве каждый день. Были известны масть и приметы лошадей, внешность кучера и личной охраны, высота, ширина и длина кареты, ее цвет, подножка, колеса, дверца, окошки, козлы, запятки. Все члены савинковской группы могли безошибочно отличить министерских филеров в уличной толпе. Савинков писал, что среди них «давно стерлась грань между старшими и младшими, рабочими и интеллигентами, было одно братство, жившее одной и той же мыслью, одним и тем же желанием; эта братская связь чувствовалась нами всеми и вселяла уверенность в неизбежной победе».