Эсеры. Борис Савинков против Империи Андреев Максим

«На месте казни лежала бесформенная куча, вышиной сантиметров в тридцать, состоявшая из мелких частей одежды, кареты и изуродованного тела. Публика, человек тридцать сбежавшихся первыми, осматривала следы разрушения. Некоторые пробовали высвободить из-под обломков труп и зрелище было подавляющее. Головы не оказалось. Из других частей можно было разобрать только руку и часть ноги. В это время выскочила Елизавета Федоровна в ротонде, но без шляпы, и бросилась к бесформенной куче. Все стояли в шапках. Княгиня это заметила. Она бросалась от одного к другому и кричала: «Как вам не стыдно, что вы здесь смотрите, уходите отсюда». Лакей обратился к публике с просьбой снять шапки, но на толпу ничего не действовало, никто шапки не снимал и не уходил. Полиция минут тридцать бездействовала, заметна была полная растерянность. Очень не скоро появились солдаты, отодвинули публику и оцепили место происшествия».

В обществе цитировали слова Каляева, говорившего, что он не имеет ничего общего с суеверием рабов и их лицемерных владык.

Каляева судили в апреле 1905 года в особом присутствии Сената, и опять множество людей слушали, что эсеровский террорист считает себя не подсудимым, а пленником, взятым в бою между революционной и самодержавной армиями. Сын околоточного надзирателя на всю державу заявил, что совсем скоро с насилием покончит торжество социализма. Приговор был очевиден и Каляев писал из тюрьмы товарищам по партии свое последнее письмо: «Я сделал все, что мог, для того, чтобы 4 февраля достигнуть победы, и счастлив сознанием, что выполнил долг, лежавший на всей истекающей кровью России. Я отдал всего себя делу борьбы за свободу рабочего народа, и пусть смерть моя венчает сое дело чистой идеи. Умереть за убеждение – значить звать на борьбу, и каких бы жертв не стоила ликвидация самодержавия, я твердо уверен, что наше поколение кончит с ним навсегда. Это будет великим торжеством социализма, когда перед русским народом откроется простор новой жизни, как и перед всеми, кто испытывает тот же вековой гнет царского насилия. Вся жизнь мне лишь чудится сказкой, как будто все то, что случилось со мной, жило с ранних лет в моем предчувствии и зрело в тайниках сердца для того, чтобы вдруг излиться пламенем ненависти и мести за всех. Обнимаю и целую вас всех».

Ивана Каляева несколько раз пытались дискредитировать и ошельмовать, но делали это как всегда, и поэтому число молодых членов партии эсеров быстро росло. В ответ на слухи о его помиловании Каляев писал министру юстиции: «Как революционер, верный преданиям «Народной Воли», я считаю, что долг и совесть моя приказывает мне отказаться от помилования».

5 апреля на суде Каляев заявил судьям и прокурору, что они наемные слуги капитала и имперского правительства, а он – народный мститель и социалист-революционер. Его постоянно, конечно, прерывали и вообще вывели из здания суда. Каляев все равно смог сказать все, что задумал, и империя услышала его судебную речь, ахнувшую по самодержавию.

«Нас разделяют горы трупов, сотни тысяч разбитых человеческих существований и целое море крови и слез, разлившееся по всей стране потоками ужаса и возмущения. Вы объявили войну народу, мы приняли вызов. Взяв меня в плен, вы теперь можете подвергнуть меня пытке медленного угасания, можете меня убить, но над моей личностью вам не надо суда. Между нами не может быть почвы для примирения, как нет ее между самодержавием и народом. Мы все те же враги и я не признаю в вас моих судей. Пусть судит нас не рабье свидетельство сословных представителей по назначению, не закон, облеченный в сенаторский мундир, не жандармская подлость. Пусть нас судит свободно и нелицеприятно выраженная народная совесть. Пусть нас судит эта великомученица истории – народная Россия.

Я не признаю ни вас, ни вашего закона. Я не признаю центральных государственных учреждений, в которых политическое лицемерие прикрывает нравственную трусость правителей и жестокая расправа творится именем оскорблений человеческой совести, ради торжества насилия.

Но где же ваша совесть? Где кончается ваша продажная исполнительность? Ведь вы не только судите мой поступок, вы посягаете на его нравственную ценность. Дело 4 февраля вы не называете прямо убийством, вы именуете его преступлением, злодеянием. Вы дерзаете не только судить, но и осуждать. Что же вам дает это право? Не правда ли, благочестивые сановники, вы ни кого не убили и опираетесь не только на штыки и закон, но и на аргументы нравственности. Вы готовы признать, что существуют две нравственности. Одна для обыкновенных смертных, которая гласит: «не убий», «не укради», а другая нравственность политическая, для правителей, которая им все разрешает. И вы действительно уверены, что вам все дозволено и что над вами нет суда…

Но оглянитесь: всюду кровь и стоны, война внешняя и война внутренняя. И тут и там пришли в яростное столкновение два мира, непримиримо враждебные друг другу – бьющая ключом жизнь и застой, цивилизация и варварство, насилие и свобода, самодержавие и народ. И вот результат: позор неслыханного поражения военной державы, финансовое и моральное банкротство, политическое разложение устоев монархии внутри, наряду с естественным развитием стремления к политической самостоятельности на так называемых окраинах, а повсюду всеобщее недовольство, рост оппозиционной партии, открытые возмущения рабочего народа, готовые перейти в затяжную революцию во имя социализма и свободы и, на фоне всего этого, террористические акты. Что означают эти явления?

Это суд истории над вами. Это – волнение новой жизни, пробужденной долго накоплявшейся грозой, это – отходная самодержавию. Революционер, бросая в ответ на вызов к бою свою ненависть, может смело крикнуть насилию: я обвиняю. Но мне ставится в вину нечто большее. Меня обвиняют в том, в чем повинна вся Россия. Меня обвиняют в том, что я принадлежу к тайному сообществу, поставившем у себя целью насильственное ниспровержение образа правления в России, установленного основными законами, то есть насильственное ниспровержение самодержавия действиями одного тайного общества. Не отрицая своей принадлежности к Боевой Организации партии социалистов-революционеров, такое обвинение я считаю лишенным здравого смысла.

Прежде всего, в первой части этой формулы нет реальной правды. Точно вся Россия – это счастливейшая Аркадия, в которой все живут в мире и согласии, в условия жизни идеальны. Нет ни классовых антагонизмов, ни правительственного гнета, все довольны существующими порядками, установленными основными законами, и только злокозненное сообщество, именуемое Партией социалистов-революционеров, всеми силами стремится к их извержению. Ну, а коль скоро составилось такое «тайное» сообщество против самодержавия, значит, этим и оправдано существование прокурора и всех других экстренных мер в защиту «основных законов». Просто, коротко и ясно. Но не напоминает вам эта упрощенная формула обольстительного взгляда политиков охраны, по которому вся смута – дело злонамеренной группы революционеров, и стоит им взять в плен террориста и самодержавие спасено. Так шатко его существование…

Борьба против самодержавия ведется десятки лет ширококрылым фронтом всей трудящейся и мыслящей России, и не тайно, а совершенно явно. Какой же смысл приписывать монополию этой борьбы Партии социалистов-революционеров.

Наша партия не есть единственная организация для борьбы с существующим в России политическим строем. Более того, она не исключительно занята борьбой с самодержавием. Наша партия есть в России один из авангардов всемирного социалистического движения, выдвинувшийся в недрах патриархальной и царской России. Наша партия принимала участие в международном социалистическом конгрессе и, таким образом, получила официальное признание об одобрение своей деятельности со стороны верховного учреждения социализма. На партию социалистов-революционеров нельзя смотреть, как на тайное сообщество, ставящее себе единственной и исключительной целью свержение самодержавия. Мы не отказываемся от этой цели, но нужно точно установить наше место в ряду других революционных и оппозиционных движений в России, для того, чтобы понять природу и цели осуществляемого нами террора.

Террор – только одно из орудий, одна из форм борьбы, принимаемых партией. Лишь в неразрывной, органической связи со всеми другими видами и средствами борьбы, террор служит, в итоге, цели ниспровержения существующего режима. Стачки, как форма непосредственного экономического столкновения эксплуатируемых рабочих с их прямыми угнетателями, как исходная точка для логического развития событий и столкновений рабочих со всем существующим строем; демонстрации, как открытое заявление своих политических убеждений и требований; аграрные волнения, как попытки осуществления прав рабочего земледельческого населения, попираемых веками; вооруженное сопротивление насилиям и репрессиям правительства, стремящегося подавить, растоптать, запугать поднимающиеся против него силы; террор, как отпор и как нападение, дезорганизующее правительство и облегчающее задачу натиска на него всеми средствами; вооруженное народное восстание, как венец всей этой системы борьбы – такова многосложная боевая тактика партии социалистов-революционеров, разносторонняя и идущая прямо к цели.

Я взял на себя свою часть дела в этой борьбе, которая закончилась успехом. Таким же успехом увенчается, несмотря на все препятствия, и деятельность всей нашей Партии, ставящей себе великие исторические задачи. Я твердо верю в это. Я вижу грядущую свободу возрожденной к новой жизни трудовой, народной России. И я рад, я горд возможности умереть за нее с сознанием исполненного долга».

Суд над Иваном Каляевым шел только один день и утром 5 апреля империя узнала его приговор, как обычно, написанный заранее:

«4 февраля 1905 года в городе Москве, в то время, когда Его Императорское Высочество великий князь Сергей Александрович проезжал в карете из Николаевского дворца на Тверскую, на Сенатской площади, на расстоянии 65 шагов от Никольских ворот, неизвестный злоумышленник бросил в карету Его Высочества бомбу. Взрывом, происшедшим от разрыва бомбы, великий князь был убит на месте.

По доставлению в ближайший полицейский участок окровавленного человека в изорванной поддевке, пытавшегося скрыться с места взрыва, задержанный человек, при котором оказался нигде не прописанный паспорт на имя витебского мещанина Алексея Шильника, объяснил, что он состоит членом Боевой Организации Партии социалистов-революционеров, по приговору которой он убил великого князя Сергея Александровича, и что звания своего он скрыть не желает.

Выяснено, что взрыв, которым был убит великий князь, последовал от брошенного метательного снаряда, который разорвался внутри кареты. Этот снаряд имел тонкую жестяную оболочку, раздробившуюся при взрыве на мелкие осколки, и что наибольшее действие снаряда из кизель-гур-динамита было кверху.

Паспорт на имя витебского мещанина Алексея Шильника оказался подложным. В судебное заседание были вызваны свидетели: мещанка Александра Каляева и старший околоточный надзиратель Варшавской городской полиции Федор Фернчук. Они признали в подсудимом – она родного брата, а он брата своей жены, вследствие чего подсудимый признал, что он действительно варшавский мещанин Иван Платонов Каляев.

Особое присутствие определяет: подсудимого варшавского мещанина Ивана Платонова Каляева, 28 лет, по лишению всех прав состояния подвергнуть смертной казни через повешение. Судебные издержки по делу возложить на обвиняемого».

Монархия попыталась создать общественное мнение, пытаясь говорить о том, что Каляев казнил не врага народа, а радетеля за отечество. Эсеры тут же ответили тысячами прокламаций:

«Великий князь был одним из видных представителей и руководителей реакционной партии, господствующей в России. Эта партия мечтает о возвращении к мрачнейшим временам Александра III, культ имени которого она исповедует. Ужасная Ходынская катастрофа и роль в ней Сергея были вступлением в злосчастное царствование Николая II. Расследовавший тогда причины этой катастрофы министр юстиции Пален сказал в заключение, что нельзя назначать безответственных лиц на ответственные посты. И Боевая Организация Партии социалистов-революционеров должна была безответственного пред законом великого князя сделать ответственным перед народом.

Чтобы подпасть под революционную кару, великий князь Сергей должен был накопить и накопил бесчисленное количество преступлений перед народом. Его деятельность проявлялась на трех разных поприщах. Как московский генерал-губернатор он оставил по себе такую память, которая заставляет бледнеть даже воспоминание о пресловутом Закревском. Полное пренебрежение к закону и безответственность великого князя сделали из Москвы поистине какое-то особое великое княжество. Преследование всех культурных начинаний, закрытие просветительских обществ, гонения на бедняков-евреев, опыты политического развращения рабочих, преследование всех протестующих против современного строя – вот в чем выражалась роль убитого как маленького самодержца Москвы. Во-вторых, он был главой реакционной партии, вдохновителем всех репрессивных попыток, покровителем всех наиболее ярких и видных деятелей политики насильственного подавления, всех народных и общественных движений. Еще Плеве советовался с ним, его другом был Сипягин, его ставленником был Боголепов, затем Зверев. Он боролся против слабой попытки смягчения железного режима Святополк-Мирским, объявляя, что «это – начало конца». Он привел на место Святополка своих ставленников – Булыгина и Трепова, роль которых в кровавых январских событиях слишком известна. Наконец, его третье поприще, где его роль была наиболее значительна, хотя и наименее известна. Это – личное влияние на царя. «Дядя и друг государев» выступает здесь как наиболее беспощадный и неуклонный представитель интересов династии».

По Петербургу были расклеены листовки со словами Каляева своим судьям: «Я счастлив вашим приговором. Надеюсь, что вы решитесь его исполнить надо мной так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции». Публичные казни монархия не совершала со времен процесса первомартовцев в 1881 году. Каляева перевезли из Петропавловской крепости в Шлиссельбургскую тюрьму и повесили там в ночь на 10 мая 1905 года. О казни стало известно только через десять дней, одновременно с сообщениями о позорном разгроме русской эскадры в Цусимском проливе. В Петербурге и губернских городах были расклеены листовки «Последний день Каляева»:

«Как всегда торчали из воды в этот день мрачные, угрюмые стены Шлиссельбурга. Много горя и страданий людских видели они, эти немые, бесстрастные свидетельницы ужасной страны. Река бушевала вокруг всю ночь, шумно Нева вздымала свои яростные волны, с силой ударявшиеся в выложенный из дикого плитняка крепостной вал. Стонал и выл ветер, но стены крепости уже привыкли к его унылым, надрывающим душу напевам и к шуму разъяренных волн, не давших уснуть несчастным обитателям таинственного острова. Но если стены привыкли к бурям, то на людей, особенно нервных, вой ветра и буря на Неве на этот раз действовала как-то особенно. Казалось, что и вой ветра и ярость волн говорили о том, что в крепости должно совершиться нечто ужасное даже для этого страшного места, полного мрачных преданий об ужасах таинственного былого.

Царское правительство потаенно убило Каляева в три часа ночи 10 мая. Мало того, оно десять дней скрывало от всей России свое злое дело. Погибший герой, мститель за попранные права трудового русского народа, не мог желать себе большего удовлетворения. Своими трусливыми действиями правительство признало себя подлым убийцей, скрывающимся под покровом ночной темноты, боящимся сознаться в свершенном им злодеянии.

Еще несколько ударов мощной руки борцов, подобных Каляеву, буревестников начавшейся революции, еще несколько этих сигналов к восстанию трудового народа, и под его напором свора палачей нашей родины уйдет в темное прошлое истории, полное страданий, унижений и бесчестья.

Слава тебе, светлый, счастливый товарищ!»

В имперских университетах студенты переписывали друг у друга стихи Ивана Каляева и вступали в партию социалистов-революционеров:

Вступающим в партию социалистов-революционеров пропагандисты давали читать протест Каляева в Сенат:

«Мой отец служил околоточным надзирателем в варшавской полиции. Это был честный человек, он не брал взяток, и потому мы очень бедствовали. Братья мои выросли рабочими, и мне одному посчастливилось попасть в университет. С юных лет я свыкся с интересами труда и нуждою, и вскоре стал убежденным социалистом. Я верил в свои силы, восторженно стремился к высшему образованию и имел честные намерения быть честным общественным деятелем, тружеником на пользу родному народу. Я заявил впервые себя публично во время студенческого движения в 1899 году в Петербурге. В результате я был исключен без права обратного поступления и выслан на два года под надзор полиции в Екатеринослав. Это было для меня тяжелым ударом, навсегда определившим мою судьбу.

На все прошения принять меня в университет, даже по истечении срока надзора, я получил холодный отказ. Близость моя с революционными деятелями социал-демократии и влияние народовольческой литературы указали мне выход из неопределенного положения человека, которому отказано в праве жить и развиваться. С тех пор я стал убежденным революционером.

В декабре 1901 года я принял участие в комитете партии социалистов-революционеров накануне декабрьской демонстрации, которая была рассеяна и изранена полицией. Я был готов ответить на это покушением на жизнь тогдашнего губернатора графа Келлера, который вообще буйствовал в губернии, но, будучи одинок, должен был оставить свое намерение. Террористические идеи глубоко запали мне в душу, и я искал их разрешения в действии.

С жаждой знания, с жаждой такой деятельности, которая бы захватила меня всего, я уехал за границу, во Львов, где поступил в университет и занялся изучением революционной литературы. Там я определился окончательно.

Дело Балмашева было как раз моим делом, но, имея связи с социал-демократами, я решил принять участие в нелегальной деятельности, с целью найти себе соратников для открытой революционной борьбы. Летом 1902 года, во время переезда из Львова в Берлин, я был арестован германской полицией на пограничной таможне с революционными изданиями, и выдан русским властям. Выждав окончание этого неприятного для меня инцидента, я в октябре 1903 года уехал за границу. С тех пор до последнего дня я искал случая выйти в качестве террориста.

Мои непосредственные чувства в этом направлении, мои мысли питались вопиющими бедствиями, выпавшими на долю моей родины. За границей я испытал, с каким презрением все европейцы относятся к русскому, точно имя русского – позорное имя. И я не мог не придти к заключению, что позор моей родины, это – чудовищная война внешняя и война внутренняя, этот открытый союз царского правительства с врагом народа, капитализмом, есть следствие той злостной политики, которая вытекает из вековых традиций самодержавия».

Участие Бориса Савинкова в убийстве Плеве и Сергея Александровича недолго оставалось секретом для департамента полиции. В доме его родителей шли бесконечные обыски, доведшие его отца до сумасшествия, а старший брат Александр писал матери из нескончаемой якутской ссылки: «У меня нет веры в этих палачей. Они не отдадут свою власть добровольно. Не пожертвуют ни единой пядью своего благополучия во имя того, за что мы здесь страдаем! Зачем им давать конституцию, когда они сами в ней не нуждаются? Им она не нужна, и, чтобы получить ее, придется ее вырвать у них из горла!»

Отец Савинкова умер, а брат в ссылке застрелился. Заместитель Азефа написал свое слово о своем друге детства Янеке Каляеве и партия социалистов-революционеров издала эту брошюру большим тиражом:

«Бледный, он стоит передо мной, и его громадные, чистые и печальные глаза загораются новым блеском:

«Неужели нельзя силой? Неужели всегда «не убий»? Ведь они убивают? Ведь кровь льется рекой, часто невидимая, всегда невинная. Разве не кровь за кровь, не жизнь за жизнь? И разве не преступление молчать? Разве не стыдно жить? Разве не легче умирать и убивать? Кто решит? И все ли позволено? На что же тогда мы? Или это малодушие, боязнь смерти и преступления? Преступления ли?»

Прошло много времени. Жизнь бросала его, как осенний ветер бросает и гонит уже готовые умереть листья. И снова мы встретились на минуту:

«Теперь нет вопросов. Да-да и нет-нет. Да, нужно и можно. Нет – преступно и стыдно. Кровь взрывает кровь. Нужно и можно мстить. Стыдно и преступно ждать и радоваться жизни. И все-таки жизнь хороша, и смерть хороша. Нужно уметь любить и ненавидеть. Тогда все можно. Понимаешь, всё. И убить можно».

Из Акатуйской каторги вспомнил о своем товарище убийца Плеве Егор Сазонов и эсеры издали его памятные слова о Каляеве:

«Прежде всего, что в нем бросалось в глаза, это – общее впечатление внутреннего сияния. Широкий, благородный лоб и большие, светлые, пугавшие глубоким светом глаза, немного насмешливые и слишком проницательные, чтоб не смущаться под их взглядом. Худощавое лицо аскета, с улыбкой ясной и озаряющей:

«А мы с вами почему называемся революционерами? Неужели только потому, что боремся с самодержавием? Нет! Прежде всего, мы – рыцари духа. Мы боремся за новый мир, который мы обрели в наших мыслях. Мы уже видим стройные контуры нового мира – там все новое, прекрасное, – можем осязать их. Мы хотим снести вам идеал с неба нашей души на землю, не смущаясь тем, что он еще для многих непонятен. Наша задача – расчистить почву для нового мира, потому – долой вся старая рухлядь, и самодержавие в том числе.

Мы – люди будущего, люди новой мысли, новой нравственности. Прежде всего – революция в нашем духе, а затем в окружающем. Да не посмеет никто сказать про нашу организацию, что в нее идут люди, которым все равно нет места в жизни. Только тот имеет право на свою и чужую жизнь, кто знает всю ценность жизни и знает, что он отдает, когда идет на смерть, и что отнимает, когда обрекает на смерть другого. Жертва должна быть чистой, непорочной и действительной, а недаром, который самому обладателю опостылел и не нужен. Потому, прежде чем стучаться в дверь Боевой Организации, пусть каждый строго испытает себя: достоин ли он, здоров ли, чист ли? В святилище надо входить разутыми ногами».

Наша армия снова мобилизована. Каждый солдат на своем месте. Организация ведет правильную осаду неприятельской крепости. Враг силен, хитер и осторожен и еще реже, чем прежде, показывается из своей берлоги. Только самые необходимые выезды, нерегулярные, украдкой, под непроницаемой стеной охраны. Мы изучим позиции, соберем все данные, всю подноготную, и только тогда в штурм, верная встреча лицом к лицу, один удар без промаха.

Хуже всего городовые. Во истину трудно было переваривать их безграничную грубость и циничный произвол. Часто им хотелось ответить по настоящему. В Иване, Поэте, жили как бы две души: одна практика-революционера, другая – художника. Поэт был ценный работник. В его руках любая работа принимала оригинальный характер, он всегда оставался художником, всегда творил. Как исполнитель, он отличался самой строгой аккуратностью. Ему дня не хватало для работы. Он был вездесущ и часто поражал бесцельностью своих скитаний. По неуловимым признакам восстанавливал он звено за звеном целую цепь, которая вела к Цепному мосту. Встречался с министром там, где бы нам и в голову не пришло искать Плеве. Иван рассказывал мне: «Я очень популярен с лотком папирос. За то мне всюду дорога. Сами филеры покупают у меня папиросы, разговаривать при мне не стесняются. Вчера двое говорят: «Завтра нам отдых». Понимай, Плеве не выедет».

По условиям работы Поэт был изолирован, одинок среди громадного города, в неприятельском лагере. Зато, какая радость, когда случалось с ним поговорить. Под шумок грязного трактирчика, в пьяной толпе извозчиков и бедного люда, он, несчастный торгаш, и я, мещанин, решали мировые вопросы. Его душа была полнозвучной, на все давала свой отклик. Он говорил: «Либеральная пресса, общество… Трусы, рабы, слова не могут сказать, чтобы вслед за тем не ужаснуться собственной дерзости. Шаг вперед, два шага назад, и так безжалостны к чужой мысли. Требовалось дело, а не слово, пропаганда перестала удовлетворять».

Каляев болел любовью к народу, любил его совестливо, с жалостью говорил о темноте народной, и с грустной иронией о смешном в народных обычаях. В нем целостно соединялись нежная артистическая организация с бурным чувством ненависти к произволу, от которого страдал народ. Нежность силы и красоты – вот из чего была соткана душа поэта.

Для Ивана товарищ был воистину нечто священное. В конце он говорил: «Тратим столько энергии, искусства, и на что! Как подумаешь, становится страшно. Ужасная охота на человека! Проклятые! Они превращают нас в сыщиков. Я рад, что скоро конец, в нем награда за все. Хватит прятаться, выслеживать, там мы сойдемся в открытую, лицом к лицу, и посмотрим, кто побледнеет при виде врага. Моя ненависть крепнет день ото дня. Эта японская война! Гонят народ, как на бойню, и никакого протеста. Повальная эпидемия глупости. Ни проблеска. Душно становится в этой атмосфере. Тоскуем по жизни. Светлая, умная жизнь, она затаилась и зреет в темноте, чтобы вспыхнуть ярким пожаром, когда придет ее черед. Ищешь в чужой толпе друзей, тех, кому принадлежит будущее. Всматриваешься в лица рабочих, студентов и думаешь: не он ли? Когда ходишь среди дворцов, создается иллюзия, как будто мы покинуты в битве с этими каменными громадами. У меня сжимаются кулаки при виде дворцов. О дворцы! Погодите, скоро задрожите вы там с вашими обитателями. Я часто думаю о последнем моменте, он уже начинает казаться близким, сбыточным. Мне бы хотелось погибнуть на месте, отдать все, всю кровь, до капли. Ярко вспыхнуть и сгореть без остатка. Смерть упоительна. Но есть счастье еще выше, умереть на эшафоте. Смерть в момент акты как будто оставляет что-то незаконченным. Весь развернешься, расцветешь и умрешь в полном цвете, как созревший колос. Чудесный, мистический брак с идеей. Я хочу излить на них все, что накипело на сердце, хочу заклеймить судей, поставить к позорному столбу самодержавную Россию, эту всесветную сводницу. А затем, умереть спокойно и гордо, со сладким сознанием, что все исполнено, вся чаша выпита. Иди на акт и потом на эшафот, умрешь, как будто дважды отдашь две жизни».

Обсуждались детали, предусматривалось все, что могло послужить помехой к победе. Самое опасное, если охрана окажется на высоте и не допустит близко к карете. Кидать издали – повторять рысаковскую неудачу. Необходимо прежде остановить лошадей, а потом кончать наверное. Иван хотел броситься с бомбой под лошадей и ручался к ним прорваться, сам себя приговаривая к верной и ужасной смерти, на клочки.

Настал последний день – 15 июля. Поэт пошел вторым, с мыслью покончить то, что начнет первый. Но посчастливилось сразу, и он ушел. Ушел, чтобы придти вторично. Мечта его исполнилась вся. Совершил блестящее дело. Путь от акта до эшафота прошел гордо и честно. И умер славно. Упал, как колос созревший, полновесный. Сказочное сочетание силы, нежности, красоты и святости.

Да живет вечно…»

Весной 1905 года партия социалистов-революционеров располагала армией в семьдесят тысяч бойцов, пропагандистов, агитаторов, боевиков, террористов. Партия социал-демократов Ульянова-Ленина, несмотря на внутренние разногласия между большевиками и меньшевиками, также была достаточно многочисленна и успешно действовала среди рабочих, разворачивая первую русскую революцию. Зимний дворец, уже вызывавший недовольство в обществе бездарно проигрываемой японской войной, был напуган, но не очень, так как не понимал неотвратимости надвигающейся бури, вызванной самим самодержавием. На следующий день после московского взрыва великого князя Сергея Александровича в Петербурге Николай II собрал Совет министров, попытавшийся поговорить о теоретической возможности привлечения народных представителей к законодательной деятельности. Новым министром внутренних дел был назначен главный советник взорванного князя, исполнявший обязанности московского генерал-губернатора А. Булыгин, видный представитель реакционной партии и противник любых реформ. Ему было поручено выработать положение о царско-державной государственной думе. 18 февраля газеты опубликовали Высочайший рескрипт, о том, что планируется и вот-вот начнется работа по «привлечению избранных от народа людей к участию в предварительных разработках и даже обсуждении законодательных предположений». Такие манифесты уже публиковались и ранее. Но ситуация в управлении империи оставалась прежней и неизменной, но в феврале 1905 года так действовать было уже нельзя. Державе грозил не обычный кровавый бунт части отчаявшихся подданных, не имевших никакой программы, а атака двух активно-революционных партий, поддерживаемых обществом и вызывавших сочувствие в народе. Тем не менее, Зимний дворец по своей вековой привычке с реформами решил тянуть до последнего, авось пронесет. Не пронесло. Еще можно было обойтись без несусветной горы многомиллионных трупов. Не обошлось. У Зимнего дворца, в начале ХХ века почему-то никогда не боявшегося пролития человеческой крови, такого желания не было. Между тем, созданный Петром и Екатериной Великими имперский запас прочности стремительно приближался к нулю.

Другие февральские манифесты не забыли призвать общество к борьбе с крамолой, газеты публиковали высочайший указ Сенату, который был должен возложить на Совет министров «рассмотрение поступающих от частных лиц и различных учреждений и организаций заявлений и ходатайств, касающихся усовершенствований государственного благоустройства и улучшения благосостояния». Чье благосостояние должно улучшиться, в указе не уточнялось, но общество давно знало эту социальную группу имперских подданных. Дело житейское.

Земства, экономические и профессиональные общества, городские думы активно обсуждали проблемы народного представительства в управлении империей, писали резолюции, адресы, петиции, заявки, проекты государственных преобразований. Революционные партии активно и плодотворно участвовали в очередном всеобщем возбуждении. Все понимали, что Зимний дворец в очередной раз испугался, и причиной испуга была террористическая деятельность Боевой Организации Партии социалистов-революционеров, чей руководитель и признанный вождь действовал в активном контакте с имперским Департаментом полиции.

Совсем скоро общество в очередной раз поняло, что самодержавие без народного мордобоя хронически неспособно к реальным и не только реформам, но и вообще к любым действиям на благо подданным. О народных проектах государственного переустройства говорили, что собака лает, а ветер носит. Монархия почему-то была уверена, что деятельность министра внутренних дел А. Булыгина даст ей возможность успешно и активно отдохнуть летом, ничем, по привычке себя не утруждая, но тут грянула гибель российского флота в Цусимском сражении. Это был неслыханный имперский позор, быстро создавший в державе революционную ситуацию. Эсерам стали подражать во многих губернских городах, поскольку успешные террористические акты у некоторых людей вызывают желание их повторить. Начальник Киевского охранного отделения, Александр Спиридович, пока еще ротмистр, так как еще не выдумал липового покушения на императора Николая II, писал:

«Революционные победы сразу же стали отражаться на общем положении и на секретных сотрудниках. Они всегда были термометром настроения: берет верх правительство – они энергичны и решительны, чуть начинает одолевать революция – они ни то, ни се, говорят неопределенно, думают об отъезде, вообще начинают шататься. Почувствовалось, что многие из осведомителей зашатались. Смелее стали вести себя по отношению к филерам и наблюдаемые лица. Это тоже был нехороший показатель. Все шло тогда влево. Конструкция как бы официально носилась в воздухе. Идейно самодержавие уже было похоронено нашей интеллигенцией.

В это время меня вызвал на свидание некий пожилой интеллигентный господин, предложивший за пятьсот рублей выдать динамитную мастерскую социалистов-революционеров, готовящих бомбы для срочного покушения. Я, конечно, сказал, что желаю ее захватить. Интеллигентный господин дал мне некоторые данные, и мы расстались. Как чуден и обширен божий мир, думалось мне, а людям все тесно. Опять бомбы, предательства, аресты. Неужели нельзя без этого? Ну что ж, будем бороться.

Поставленное наблюдение скоро взяло в проследку студента-политехника, учредили и наблюдение за его квартирой. По данным агентуры выходило, что в одной из лабораторий Политехнического института потихоньку для чего-то приготовляется гремучая ртуть. Дело было серьезное и щекотливое. Рано пойдешь с обыском – ничего не достигнешь и только провалишься. Прозеваешь момент – выйдет, как в Москве, катастрофа.

Однажды вечером пришедшие с наблюдения филеры доложили, что в квартиру наблюдаемого политехника был с большим свертком проведен студент, которого потом потеряли. Сам политехник много ходил по городу и, зайдя под вечер в один из аптекарских магазинов, вынес оттуда довольно большой пакет и с ним отправился домой, покрутив предварительно по улицам, где ему совершенно не надо было идти. К себе в ворота он зашел не оглядываясь, но минут через пять вышел без шапки и долго стоял и курил, видимо проверяя. Уйдя затем к себе, политехник снова вышел и снова проверил, нет ли чего подозрительного. На дремавшего извозчика и лотошника со спичками и папиросами он внимания не обратил.

Эти данные были очень серьезны. Политехник конспирировал больше, чем когда-либо и очень нервничал. Значит, он чего-то боится и у него происходит что-то особенно важное, не как всегда. Извозчик, который водил его целый день, особенно на этом настаивал.

Стали думать, не обыскать ли. Как бы ни пропустить момента, как бы ни вышло Москвы. Какой-то внутренний голос подсказывал, что пора.

Мы решили произвести обыск немедленно. Наскоро для замаскировки наметили еще несколько обысков у известных эсеров. Я съездил к прокурору, губернатору, взял ордера. Приготовили наряды и слесаря.

Через два часа наряд полиции с нашим офицером бесшумно проник во двор к политехнику. Офицер несколько запутался во входах, так что пришлось обратиться к дворнику. Заняли выходы. Офицер стучится в дверь политехника – молчание. Стук повторяется – опять молчание. Отдается приказ работать слесарю. Раз, два, здоровый напор – и дверь вскрыта мгновенно. Наряд быстро проникает в комнату.

В комнате настоящая лаборатория. На столе горит спиртовка, разогревается парафин, лежат стеклянные трубочки, пробирки, склянки с какими-то жидкостями, пузырек из-под духов с залитой водой гремучей ртутью, аптечные весы. Тут же железные коробки правильной формы и деревянные болванки для их штамповки, чертежи снарядов.

Офицер осторожно потушил спиртовку. Рядом на кровати тремя кучками аккуратно разложены: желтый порошок пикриновой кислоты, железные стружки, гвозди и какое-то сыпучее вещество. При тщательном осмотре, подтвержденным вызванным из Петербурга экспертом поено-артиллерийской академии оказалось, что у политехника было обнаружено все необходимое для сборки трех разрывных снарядов очень большой мощности. Каждый снаряд состоял из двух вкладывающихся одна в другую жестяных коробок, между которыми оставался зазор в сантиметр. Коробки закрывались жестяными задвижными крышечками. Внутренняя коробка наполнялась порошком пикриновой кислоты и прибавкой еще чего-то. В нее вставляли детонатор в виде стеклянной трубочки, наполненной кислотой. На трубочку надевался грузик, железная гайка. Свободное место между стенками коробкой заполнялось железными стружками и гвоздями. Снаружи снаряд представлял собой плоскую коробку объемом в грамм пятьсот чаю. При ударе снаряда обо что-то, грузик ломал трубочку, и находившаяся в ней кислота, действуя на гремучую ртуть и начинку малой коробки, давала взрыв. Железные стружки и гвозди действовали как картечь.

Политехник был застигнут за сборкой снаряда. Он уже успел залить парафином два детонатора и работал над третьим. Пикриновая кислота оказалась тем препаратом, который он купил вечером в аптечном магазине. Не явись мы на обыск той ночью, снаряды были бы заряжены и вынесены из лаборатории. Судьба!»

Члены Боевой Организации Партии эсеров в марте собрались в Женеве. Б. Савинков писал:

«Боевая Организация представляла собой в то время крупную силу, имела громадный престиж во всех слоях населения. Правительство ее боялось, партия считала своим самым ценным учреждением. Денег было довольно, в кандидатах тоже не было недостатка, организация окончательно окрепла, отлилась в твердую форму самостоятельного и подчиненного своим собственным законам отдельного целого. Она достигла того положения, к которому, естественно, стремится каждое тайное общество и которое единственно может гарантировать ему успех. Сознание этого основного успеха не покидало нас. Реальные силы организации были для тайного общества, несомненно, очень велики».

Азеф подробно и долго расспрашивал всех своих террористов о делах в Москве, Киеве и Петербурге и, кажется, остался доволен. Савинкова приняли в Центральный Комитет партии эсеров, в Боевую Организацию вступили новые террористы. На юге Франции активно готовила бомбы динамитная эсеровская мастерская. Можно было взрывать империю дальше. Эсеры считали Кровавое воскресенье 9 января 1905 года историческим событием и видели в нем «зарю русской революции».

Эсеры хотели массово вооружить российских недовольных и повести их в атаку на самодержавие. Часть членов Центрального Комитета заявили, что даже революционная партия, в условиях активного противодействия монархии, не сможет, не успеет этого сделать. В интересах революции лучше направить все силы на центральный террор и политические убийства самых отчаянных столпов самодержавия. Была создана особая структура во главе с Рутенбергом, которая должна заниматься боевой подготовкой тайных складов в империи, доставка туда оружия из-за границы, закупка оружия непосредственно в империи, организация динамитных мастерских в державе, организация налетов на арсеналы. Штаб Рутенберга должен был находиться в Петербурге, и он уехал в империю. Азеф, конечно, знал обо всем.

Через несколько месяцев в Финский залив вошел под норвежским флагом пароход «Джон Крафтон» с большим запасом бомб и оружия. В конце августа 1905 года он неожиданно сел на мель у финских шхер в Ботаническом заливе. Оружие раздавали финнам, пытались спрятать на островах, сам пароход с частью бомб взорвали. Массовые полицейские поиски на двадцати островах и в бухтах уже в сентябре обнаружили десять тысяч швейцарских винтовок Веттфлей со штыками, тысячу револьверов Веблей, полмиллиона патронов, две тысячи детонаторов, пять килограммов бикфордового шнура и три тонны взрывчатого желатина. Если бы «Джон Крафтон» благополучно разгрузился, например, на Выборгской стороне Петербурга и в Кронштадте, возможно, 1905 год легко бы смог заменить кровавый 1917. попытки выяснить, был ли заход на мель саботажем шведской команды успеха не имели и первая имперская революция развернулась не в Петербурге, а в Москве, что изначально обрекало ее на гибель. Российская пресса позднее писала, что деньги на закупки оружия дали то ли американские, то ли японские миллионеры, с условием его раздачи всем оппозиционным имперским партиям без различия их программ.

28 июня 1905 года на прием к московскому градоначальнику Шувалову пришел участник покушения на Плеве и Сергея Александровича Петр Куликовский, давно разыскиваемый по всей империи, и застрелил графа. Казнить его побоялись и отправили на каторгу. Эсеровские комитеты распространяли среди молодежи письмо убийцы уфимского губернатора Егора Дулебова, взятого во время мартовского разгрома Боевой Организации в Петербурге неопознанным. Перед этим Савинков, Брешковская, Азеф въехали в пределы империи:

«Товарищи, думаю мне не нужно объяснять вам, почему я иду убивать уфимского губернатора. Нельзя допускать, чтобы нас давили, как рабов, нельзя допускать, чтобы нашу кровь проливали, как воду. За свою свободу и счастье мы должны бороться сами. Если мы не будем наказывать разбойников и палачей народа, то падет дух, и мы не будем двигаться вперед. За каждый мирный протест нас ожидает наглое издевательство. Выходя на демонстрацию, не успеем поднять знамя, как на нас сейчас же налетают озверелые казаки, жандармы и шпионы, и начинается дикая расправа: бью нагайками, бью шашками, топчут лошадьми, увозят в участок, нагло издеваются над личностью демонстрантов.

Кто виноват во всех этих жертвах? Наши министры, генерал-губернаторы и губернаторы. Я считаю счастьем, что на мою долю выпало отомстить этому извергу, уфимскому губернатору. По его произволу было пролито много крови Златоустовских рабочих. А за проливаемую кровь должна течь кровь угнетателей.

Верю, что мы победим. Верю, что хищный коршун, царское самодержавие, которое рвет на части русский народ, не долго еще будет пить нашу кровь. Боритесь же, товарищи. Боритесь за благо народа, за лучший мир, за святую свободу. Боритесь, товарищи, не покладая оружия до тех пор, пока не разлетится в прах русское самодержавие!»

В конце июля 1905 года Азеф собрал в Нижнем Новгороде совещание боевиков партии, для обсуждения и выработки плана террористической работы. Он донес на боевиков в Департамент полиции и тут же предупредил своих товарищей о том, что на них идет охота. Все террористы благополучно разъехались, в партии заговорили, что Азеф спас Боевую Организацию, а полиция благодарила его за ценные сведения о революционерах.

На совете в Нижнем Новгороде наряду с наблюдательным отрядом и метальщиками была создана сильная химическая группа техников-динамитчиков, с центром Боевой Организации стал приграничный финский городок Териоки. Уже в августе в Саратове была организованна динамитная мастерская, чуть ли не со своим испытательным полигоном в пяти километрах от города. Центральный комитет партии социалистов-революционеров издал директиву о развитии террора против сановников и по примеру и образцу Боевой Организации подобные боевые группы стали создаваться при местных эсеровских комитетах в Белостока, Волыни, Двинске, Витебске, Гомеле, Одессе, Ветке, Красноярске, Уфе, Нижнем Новгороде, Москве, Кишиневе, Тбилиси. Партия организовала закупки револьверов и патронов с тульских оружейных заводов и в губернских городах началась эсеровская стрельба по полицмейстерам, приставам, исправникам. В Нижнем Новгороде для почина был застрелен начальник местного охранного отделения ротмистр Грешнер. 3 мая в Уфе местные эсеровские боевики убили губернатора Соколовского и партия начала создавать особые антиполицейские боевые дружины. Полицейских взрывали в Одессе, Белостоке, Кишиневе, Лубнах, Гомеле, Самаре, Борисове, Ростове, Вильнюсе, Баку, Красноярске, Екатеринославе, и эхо взрывов катилось по всей империи. Охранные отделения производили аресты, конфисковывали сотни револьверов и тысячи патронов. Департамент полиции выразил недоумение Азефу и руководитель Боевой Организации со скрипом сдал ему саратовскую динамитную мастерскую, ее сотрудников и перевозчиков бомб. В мастерской взяли горы расходных бомбовых материалов, магнезиального динамита и гремучего студня, наиболее мощных нитроглицериновых препаратов, отравленные кинжалы, шифры, карабины Маузера, револьверы, чертежи самых современных бомб, включая знаменитые македонские разрывные снаряды. Только у бывшей сельской учительницы Зинаиды Коноплянниковой, взятой с чемоданами на вокзале в Смоленске, были обнаружены азотная, серная, соляная кислота, обычная и гремучая ртуть, бертолетова соль, нитроглицерин, сахар, ударники, жестяные оболочки для бомб, два килограмма гремучего студня, полкило динамита, тридцать стеклянных трубочек-запалов, листовая медь и даже особые инструменты. Вызванные артиллерийские эксперты дали заключение, что из захваченного можно было изготовить двадцать мощных бомб.

В Киеве своим собственным провокатором у своей квартиры был тяжело ранен подполковник Спиридович, и видевшая нападение его жена, кормившая своих детей обедом, сошла с ума. После выздоровления бывший начальник киевского охранного отделения по протекции всесильного Трепова был назначен начальником дворцовой охраны Николая II и тут же начал замышлять придуманный заговор на своего любимого императора, чтобы досрочно получить полковничью папаху. По всей империи в революционных партиях создавались группы активного сопротивления монархическому режиму. В Партии социалистов-революционеров, наконец, заговорили, что в ее ближайшем окружении, возможно даже в Центральном комитете, активно действует провокатор. К члену петербургского эсеровского комитета явилась незнакомая дама под вуалью и передала ему анонимное письмо:

«Товарищи! Партии грозит погром. Ее предают два серьезные шпиона. Один из них бывший ссыльный некий Татаров, кажется, весной вернулся из Иркутска. Он втерся в полное доверие к Тютчеву, провалил дело Ивановской, указал Барыкова, Николаева, Фрейфельса, Фейта, Старынковича, Сухомлина, Лионовича, многих других, беглую каторжанку Якимову, за которой потом следили в Одессе, на Кавказе, Нижнем Новгороде, Москве, Питере (скоро, наверное, возьмут).

Другой шпион недавно прибыл из-за границы, какой-то инженер Азиев, еврей, называется и Валуйский. Этот шпион выдал съезд в Нижнем, покушение на тамошнего губернатора, Коноплянникову в Москве (мастерская), Веденяпина (привез динамит), Ломова в Самаре (военный), нелегального Чередина в Киеве (укрывается у Ракитниковых в Самаре).

Много жертв намечено предателями. Вы их обоих должны знать. Это письмо немедленно уничтожьте, не делайте из него копии и выписок. О его получении никому не говорите, а запомните содержание и посвятите в эту тайну Брешковскую или Потапова (доктор в Москве) или Майнова (там же), или Прибылева, если он уедет из Питера, где около него тоже трутся какие-то шпионы. Переговорите с кем-нибудь из них лично, письменных сношений по этому делу не должно быть совсем. Не говорите, что сведения эти получены из Питера. Все, о ком знают предатели, пусть будут настороже, а также и те, кто с ними близки по делу. Нелегальные должны постараться избавиться от слежки и не показываться в места, где они раньше бывали. Технику следует переменить сейчас же, поручив ее новым людям».

Одновременно с этим письмом в эсеровский Центральный комитет пришел отчет из саратовского комитета:

«Нам сообщили из компетентного источника, что в августе 1905 года один из виднейших членов партии социалистов-революционеров состоял в отношениях с Департаментом полиции, получая от него жалованье. Это лицо – то самое, которое приезжало в Саратов для участия в бывших здесь совещаниях некоторых крупных работников.

О том, что эти совещания должны состояться в Саратове, местное охранное отделение знало заблаговременно и даже получило сообщение, что на совещаниях должен был обсуждаться вопрос об организации крестьянских дружин и братств. Имена участников также были известны охранному отделению, учредившему за ними слежку. Ей руководил, в виду важного значения, командированный Департаментом ветеран-сыщик статский советник Медников. Свободное время старый филер проводил не с офицерами, а со старшим агентом местной охраны и с письмоводителем. Им Медников сообщил, что среди приехавших в Саратов на съезд социалистов-революционеров, находится лицо, состоящее в Департаменте полиции на жалованье в шестьсот рублей в месяц. Охранники сильно заинтересовались получателем такого большого жалованья и ходили смотреть его в увеселительный сад Очкина. Он казался очень солидным человеком, прекрасно одетым, с видом богатого коммерсанта или вообще человека больших средств.

Он стоял в Северной гостинице, угол Московской и Александровской и был прописан под именем Сергея Мелитоновича. Фамилия была нам источником сообщена, но мы ее, к сожалению, забыли. Он был окружен особым надзором для контроля правильности его показаний. В Саратов его провожали из Нижнего Новгорода через Москву два особых агента, звавших его в своих дневниках кличкой «Филипповский».

Оба письма мгновенно были переданы в Женеву Михаилу Гоцу и Центральный комитет партии эсеров создал комиссию для расследования, в которую вошли Чернов, Тютчев и Савинков. Азеф, действительно, был с филерами в Саратове, где обещал выдать находившуюся там Брешковскую, которую перед этим успел предупредить о слежке, и она благополучно скрылась. Выдал он и местонахождение Савинкова, предупредив того, что за ним следят, и этот великолепный мастер конспирации выкрутился сам, правда с помощью чуда и тупости наружного наблюдения, арестовавшего его товарища, надевшего дорогое пальто Савинкова. Анонимка не вызвала ни тени сомнения в честности Азефа, поскольку глава успешной Боевой Организации был выше подозрений. Центральный комитет решил, что Департамент полиции пытается скомпрометировать Азефа, выдавая для достоверности вместе с ним действительного агента Татарова. Михаил Гоц попытался выяснить, кто была дама под вуалью, принесшая эсерам знаменитую анонимку. Только через год удалось узнать, что это был соратник Сергея Зубова, многолетний и многоопытный руководящий сотрудник Особого отдела Департамента полиции МВД тридцатипятилетний Леонид Меньщиков.

Студент-народоволец Меньщиков в 1887 году был арестован с грудой нелегальной литературы по доносу такого же молодого полуреволюционера Сергея Зубатова. Увидел, что со всех сторон он опутан сетями провокации и предательства, Меньщиков рассказал охранникам все, что знал и вместе с Зубатовым стал секретным сотрудником, а затем и штатным агентом московского охранного отделения, высоким специалистом, отвечающим за информационно-аналитическую работу. Зубатов взял его с собой на работу в особый отдел, где Меньщиков дослужился до старшего помощника политического сыска империи, отвечавшего за сохранность и секретность списков всех тайных полицейских агентов. Новый вице-директор Департамента полиции П. Рачковский попытался его уволить и Меньщиков в августе 1905 года послал свою анонимку в Центральный Комитет партии эсеров и даже, переодетый женщиной, отнес ее сам. Позднее, в 1909 году, он сбежал за границу, разоблачил для революционеров более трехсот провокаторов, чем парализовал работу охранных отделений империи. Именно он назвал революционерам имена Льва Гартинга и Зинаиды Жученко. Меньщиков напечатал в европейских газетах открытое письмо председателю Совета Министров Петру Столыпину, в котором очень убедительно показал, что политическим сыском империи руководят авантюристы и провокаторы, с помощью набивания своих всегда бездонных карманов активно приближающие кровавую революцию: «Я видел десятки охранный отделений и жандармских управлений, близко знал сотни лиц этого черного легиона, от рядовых до сановников, держал в своих руках тысячи секретнейших документов. Я пригвоздил к позорному столбу многих из них, которые бесстыдно меняли помыслы своих друзей на рубли, их дела – на чины, головы – на ордена. Эти сытые и довольные люди, эти огромные полчища пожирают миллионы рублей, выбитых из обнищавшего народа и нагло распоряжаются судьбой своих ближних, притесняют, гонят и давят их. Хищники, льстецы и невежды – вот преобладающие охранные типы, а их свойственные черты – пошлость и бессердечие, трусость и лицемерие. Их поступками руководили нужда в хлебе насущном, мысль о легкой наживе, мечта о почестях и жажда славы, но я никогда не встречал среди них убежденных людей, бессребреников, стоявших на своем посту во имя долга и служивших делу ради высших интересов. Сотни тайных агентов и жандармских офицеров на казенные деньги оборудуют тайные типографии, чтобы потом их раскрывать, и месяцами эти типографии печатают преступные газеты и листовки, которые распространяются по империи, покупают оружие, организовывают экспроприации, закупают химические припасы для динамитных мастерских, хранят транспорты нелегальной литературы, снабжают революционеров деньгами и подложными документами. В любом политическом деле я берусь найти несомненные признаки провокации».

Разоблачения Меньщикова произвели колоссальное впечатление в Европе и в России, приблизив крах самодержавия, но революционеры так и не приняли в свою среду большого полицейского начальника. В 1920-х годах Меньщиков выпустил две большие книги о работе охранных отделений. Он писал в своей работе «Охрана и революция: к истории тайных политических организаций, существовавших во время самодержавия»:

«Азефовская эпопея, загадочная, причудливая, ужасающая, не имеет прецедентов в истории. Азеф поступал так, что полиция не имела права сказать, что им не было доложено о новой конспиративной затее, а революционеры не могли его обвинить в провале их предприятий. Химические лаборатории, переодетые заговорщики, разрывные снаряды – это настоящая атмосфера Азефа. Здесь он является во всем своем адском великолепии.

Взрывались бомбы, падали верные слуги «царя-батюшки», а бдительная охрана удовлетворялась сведениями о «первостепенном значении» некоторых революционеров и ограничивалась тем, что искала их, почти с завязанными глазами. Филерское счастье более всякого другого переменчиво. Оно непостоянно настолько, что строить план длительного розыска, опирающийся только на внешнее наблюдение, никак нельзя. Еще более является рискованной такая постановка сыска в том случае, когда объектом исследования является террорист с бомбами. Оставлять для путешествий взрывчатые вещества, которые при малейшей неосторожности могли поднять на воздух целые дома – было преступлением охраны. Она, полагаясь на свое всеведение, веря в непогрешимость своей агентуры, вела безумную шахматную игру и теряла одну фигуру за другой. Еще немного такого азарта, и она бы получила мат своему королю.

Благодаря Татарову выяснилось, что до 1906 года Азеф делал более в пользу революции, чем для полиции. Ему предъявили ультиматум, и он принялся служить верой и правдой. Он стал выдавать все, и конец Азефа как агента был не за горами. Услуги, оказанные Азефом в 1906–1908 годах отличаются нечеловеческой жестокостью. В числе арестованных по его выдачам, были люди им же завербованные в Боевую Организацию, в том числе девушки, совсем еще юные. Он знал, что их ждем смертная казнь, и сознательно толкал молодых энтузиастов на дорогу к эшафоту. Раньше Азеф спокойно смотрел, как от рук, им направленных, падали столпы самодержавия. Теперь же он любовался на качавшиеся в петлях трупы своих товарищей. Правой рукой он служил полиции, левой помогал революционерам и обеими забирал обильную мзду там и здесь. Страдало ли при этом самодержавие или терпела революция – ему было совершенно безразлично.

Азеф обещал то, что сам находил нужным сообщить. Он делал так, как хотел. Медников говорил, что он прохвост, Зубатов называл его сукиным сыном, Ратаев – мошенником, а позднее и «зверем». И все они жали ему руку, ловили его каждое слово. Он был для них незаменим.

Мне известно, что Герасимов обещал Азефу пять тысяч рублей пенсии, если он предупредить покушение на царя. Несомненно, что Азеф мог и организовать такое дело и выдать его, для того, чтобы получить обещанную мзду, организовать покушение, что бы его выдать. Суть азефщины – для того, чтобы иметь возможность предупреждать преступления – надо и можно совершать их.

Русское революционное движение имело свои теневые стороны. Наряду с идеалистическими устремлениями, самопожертвованием, иногда доходившим до геройства, выступали и малодушие и эгоизм и предательство, иногда бессознательное, чаще – злостное.

Корысть была главной причиной, толкавшей на провокацию. Нужда, легкость наживы, иногда желание пожить всласть, чаще всего приводили в стены охранок людей, потерявших совесть. Предателей, которые отказывались бы от вознаграждения, я не знаю. Точно так же мне известны агенты охраны, которые служили бы ей по идейным причинам.

Второй побудительной причиной измены и предательства было малодушие, боязнь ответственности, страх за будущее. Измученные в тюремных одиночках тоской по воле, запуганные на допросах жандармами, многие, чтобы скорее добиться свободы, не только выдавали товарищей по делу, но соглашались выдавать их и потом, в качестве «сотрудников охраны». Меняли они при этом свои убеждения? Нисколько, они просто спасали свою шкуру.

Были, наконец, предатели, которые руководствовались узколичными побуждениями, чувством мести, даже ревности.

Кроме жалких сребреников, которые скупо выплачивали им охранники, за редким исключением, предатели никакой особой выгоды не имели. Надежды некоторых из них сделать себе карьеру оставались тщетными. Из моря предателей на административном поприще выдвинулись очень немногие. Но сколько предателей пострадали от руки революционной Немезиды! Некоторые находят эти расправы без суда, без разбирательства и всегда с применением высшей меры наказания несправедливыми и жестокими. Но что не могли делать со своими злейшими врагами революционеры, в условиях своего нелегального существования, при отсутствии нормального судебного аппарата? Устранение предателя являлось единственным действительным средством сделать его безопасным для организации, так как провокаторы, проваливаясь в одном месте, переселялись в другое и продолжали там свою разрушительную работу. Правда, ошибки революционной юстиции были весьма редки.

Было очевидно, что корабль старой бюрократии тонет, но на помощь к ней спешили только люди отжившие и ничтожные, нечестные, бездарные и некультурные. Это результат естественного отбора, так как самодержавие уже многие десятилетия отметало от общественной и государственной деятельности все наиболее добросовестное, искреннее, талантливое, губило в тюрьмах, ссылках и каторгах бесчисленное множество молодых сил».

После отчаянных откровений и писем Меньщикова правительство Столыпина сделало вид, что ничего нового не произошло, а бывший полицейский начальник был объявлен лжецом, а заодно и сумасшедшим. Тут же вспомнили, что среди выданных Меньщиковым в 1887 году революционеров был знаменитый Степан Халтурин, который, правда, погиб за пять лет до этого. Революционеры назвали его кающимся грешником, понимая, что он нанес страшный удар политическому сыску империи, угробив создававшуюся десятки лет лучшими полицейскими и жандармами. Революционеры освободились от множества предателей, а сам Меньщиков уехал в Америку, где попытался начать новую жизнь. Его откровения вызвали сильную реакцию среди охранников и жандармов. Они знали, что Меньщиков исчерпывающе разбирался в революционно-провокаторской среде и не понимали, зачем и за что его выгнали с государственной службы и толкнули к революционерам. Впрочем, многие полицейские чиновники не строили иллюзий по поводу умственных способностей сановников. Они сами постоянно подвергались опасности покушений не только от революционеров, но и от своих сексотов. Раненый в грудь собственным агентом А. Спиридович позднее писал: «Деятели различных революционных организаций шли в сотрудники чаще всего, конечно, из-за денег. Получать несколько десятков рублей в месяц за сообщение два раза в неделю каких-либо сведений о своей организации – дело нетрудное, если совесть позволяет. Среди рабочих часто играла роль месть. Один такой раз явился ко мне, протащил кипу прокламаций и рассказал, что он более двух месяцев разносил по районам партийную литературу, что ему обещали купить калоши, но не купили. Пусть же теперь знают. Его обозленность на обман с калошами была так велика, что я, прежде всего, подарил ему именно резиновые калоши. И проваливал же он потом своих товарищей, с каким-то остервенением. Вот что наделали калоши! Из-за чего бы ни работал обычный рядовой секретный сотрудник, у него, в конце концов, наступал кризис. Нервы были и у него. Постепенные выдачи товарищей, живших с ними одной жизнью, их тюрьмы, высылки, постоянная агитация против властей и обвинения правительства во всех злодеяниях, мало-помалу действовали на сотрудника и приводило к сознанию своего предательства, к сознанию вины перед товарищами, к желанию покаяться и искупить свою вину. Это был момент очень опасный для заведующего розыском. Так стреляли в полковника фон-Котена, начальника московского охранного отделения, так предательски был убит начальник нижегородской охраны Грешнер, так был убит, взорван адской машиной начальник петербургской охраны полковник Карпов. Всех не пересчитаешь».

Многие полицейско-жандармские ротмистры и полковники прекрасно понимали, что самодержавие самозабвенно и причудливо добивает себя, а значит и построенную на нем империю, и своими многочисленными и объективными докладами сообщали ему об этом, указывая и возможные пути выхода из кризиса, обещавшего быть чрезвычайно кровавым, но это был не в коня корм. Начальник московского охранного отделения полковник Петерсон в докладе градоначальнику и Департаменту полиции МВД 14 февраля 1905 года предупреждал об ужасах всенародного бунта, когда все еще можно было предотвратить:

«После смерти министра внутренних дел В.К. фон Плеве, за время управления которого министерством степень напряжения деятельности всех функционировавших революционных и оппозиционных групп достигала своего апогея, – в либеральной части русского общества, главным образом среди земцев и интеллигентов пролетариата, совершенно открыто стали слышаться выражения радости по поводу взрыва 15 июля. Покойного министра считали самым властным и трудноодолимым сторонником бюрократического режима, единственным оружием сохранения существующего строя признающим репрессии.

Когда новый министр князь Святополк-Мирский высказался о доверии правительства к обществу, приглашая его помочь советом и делом, изголодавшаяся за два с половиной года общественная мысль заработала с небывалой энергией, выразившейся в целом ряде сочувственных адресов и петиций в адрес нового министра. На первых порах почувствовалось умиротворение и надежда на возможность полюбовного устранения накопившихся за последнее время недоразумений между властью и обществом.

В течение каких-нибудь двух месяцев содержание бесчисленных петиций и адресов в министерство внутренних дел, резко изменилось, и большинство из них заключало в себе в более или менее категорической форме пожелания или требования о замене существующего государственного строя – конституционным. Настроение это не преминуло также передаться земским и городским организациям.

Радикальные элементы повели агитацию среди молодежи, со значительной помощью профессуры, принимавшей самое живое и непосредственное участие в организации конституционного движения. Совершенно сбитая с толку молодежь, устроив ряд сходок и демонстраций, постановила забастовать, до получения коренных политических реформ.

Всему этому усердно способствовала периодическая печать, которая, сначала робко и исподтишка, а затем, не встречая репрессий, стала до наглости откровенно подчеркивать все недочеты нашей политической жизни, чтобы внушить широким кругам читающей и мыслящей публики полную, по мнению авторов, нежизнеспособность и несостоятельность нашего государственного строя.

Газеты, ставшие официальными выразителями мнения подпольных организаций – партии социалистов-революционеров и социал-демократов, хотя и вызвали некоторые запрещения со стороны правительства, тем не менее, успели сделать свое дело и сильно пошатнули доверие сознательных подданный к правительству, от которого ждали решающего слова.

Радикалы истолковали уход в отставку князя Святополк-Мирского, как решение правительства вернуться на исключительный путь репрессий. Революционные организации, сами не ожидавшие достигнутых ими блестящих результатов, решили не останавливаться ни перед чем, чтобы использовать данный момент для немедленного свержения самодержавия.

Настроение достигало такого напряжения, что даже партия народной свободы, кадеты, являвшиеся до сих пор сравнительно умеренными конституционистами, из своей среды выделила сильную и многочисленную группу крайнего направления, в состав которой вошли многие известные представители рядовой аристократии, земств, науки и адвокатуры. Эта группа, центр которой сейчас находится в Москве, решила немедленно объединиться с революционными организациями для интенсивной и упорной борьбы с общим врагом – самодержавием.

Ближайшей по духу и приемам борьбы для этой группы оказалась партия социалистов-революционеров, с которой уже заключен тесный союз, а за самое последнее время сюда же решила присоединиться и часть российской социал-демократической рабочей партии.

Эти объединенные организации стараются привести в массы сознание, что никакие ходатайства и мирные заявления не заставляет нынешнее правительство отказаться хотя бы и от части своих прав, и что единственный способ добиться освобождения от «самодержавного гнета», признающего лишь одно насилие.

Ближайшей своей задачей революционеры считают вооружение населения, при деятельной и широкой агитации за всеобщую забастовку, которая, по мнению партий, сослужит верную службу для воспитания масс в духе революции и явится прочным залогом успеха будущих организованных массовых волнений.

С целью окончательно подорвать уверенность в правительственной власти, революционеры решили широко применять террор по отношению к членам императорского дома, до священной особы государя император включительно, и устранять тех стоящих у власти лиц, которые, по их мнению, особенно тормозят проведение в жизнь желательных реформ.

Для осуществления своих планов революционеры не жалеют денег, которые в значительном количестве жертвуются на покупку оружия, на организацию террора и в стачечный фонд. В средствах революционеры также не нуждаются, так как в числе кадетов и социалистов-революционеров имеется много лиц с крупным состоянием.

Одним из главных побуждений к объединению отрицающих в принципе террор социал-демократов с социалистами-революционерами и кадетами – послужило событие 9 января в Петербурге, когда правительство, расстреляв безоружных рабочих, явившихся к своему царю с мирными заявлениями своих насущных нужд, – само и окончательно порвало духовную связь между самодержавной властью и народом, и первое бросило вызов для вооружения.

К настоящему времени настроение общества таково:

1. Земства, дворянство, интеллигенция и значительная часть крупной промышленной буржуазии, за очень малыми исключениями, готовы на борьбу за освободительные реформы.

2. Учащаяся молодежь, частью под влиянием пропаганды и агитации, частью же из-за ложного стыда за свою, якобы, отсталость, совершенно бросила науку и исключительно посвятила себя политиканству, и, в свою очередь, агитирует за необходимость немедленного получения коренных реформ.

3. Рабочие, находясь под постоянным воздействием революционной среды и современных газет, а их читают все грамотные рабочие, а также видя примеры интеллигенции и учащейся молодежи, не могут оставаться равнодушными зрителями происходящих событий. Кроме того, промышленный кризис, являющийся результатом войны с Японией, создает безработицу, которой к тому же злоупотребляют многие владельцы промышленных заведений. Наличие этих условий создает готовую почву для агитации и достаточно хотя бы и незначительного, но понятного для рабочего повода для того, чтобы использовать рабочую массу в революционных целях.

4. Крестьянская среда, как менее распропагандированная, более инертна. Поэтому революционные организации намерены повести среди сельского населения усиленную агитацию и образовать крестьянские боевые дружины для поджогов помещичьих усадеб и уничтожения их владельцев.

Массовые вооруженные беспорядки предполагается приурочить к 1 мая, дню праздника пролетариата, к этому времени надеются подготовить по возможности и крестьянство, хотя бы некоторых губерний.

5. Мелкая буржуазия и так называемый «черный народ», находившиеся до сих пор в довольно безразличном состоянии к явлениям государственной жизни, в настоящее время тревожно прислушиваются к охватившему всех возбуждению в лавках, трактирах, на базарах только и разговору, что о забастовках, политических убийствах, демонстрациях, причем в искаженном и зачастую в преувеличенном виде.

Наличие всего вышеизложенного заставляет признать данный момент безусловно опасным с точки зрения охранения существующего государственного порядка и общественного спокойствия. Те исключительно полицейские средства, которые в настоящее время существуют для борьбы с ежечасно растущим революционным движением, – безусловно недостаточны.

Для предотвращения надвигающейся катастрофы безусловно и безотлагательно необходимо:

1. Дать возможность умеренным общественным элементам применить свои силы в деле служения государству и участии в законодательных работах, наряду с правительственными чиновниками, обусловив эту меру имущественным цензом, без него невозможно ждать какого-либо умиротворения.

2. Отнять из рук революционеров рабочую и крестьянскую массы, принять меры к обсуждению их насущных потребностей и к немедленному проведению в жизнь выработанных положений по улучшению их быта.

3. Пересмотреть уставы высших учебных заведений, предоставив принять участие в обсуждении этого вопроса представителям от профессуры всех высших учебных заведений.

4. Немедленно установить пределы, в которых возможна свобода печати, ибо без них в печати наблюдается полная разнузданность, а ответственность за вредное направление статей носит характер случайности и усмотрения.

5. Немедленно пересмотреть, при участии представителей-специалистов, законоположения по преследованию государственных преступлений, ибо современное уголовное право совершенно не отвечает действительным потребностям практики, а новый закон о постановке дел политического характера на суд исключает всякую возможность борьбы с революционным движением, лишь создавая новые затруднения и совершенно сводя на нет и без того сложную и трудную работу политического розыска».

За правдивое сообщение главный московский охранник, конечно, заплатил должностью и карьерой. Читая подобные документы, а их писали десятки высших чиновников и сановников, начинаешь не только понимать отсутствие здравого смысла у тогдашнего самодержавия, но и убеждаешься в полной тупости имперской монархии. Само собой, сто пятьдесят миллионов подданных, хотевших стать настоящими гражданами в своем государстве, не стали, наконец, терпеть это державно-несусветное чудо-юдо, постоянно уносившее жизни подданных и собиравшее кровавую жатву с громадных человеческих полей. Борьбы царского правительства, отчаянная и бестолковая, с развитием образования и культуры в империи, сделала надвигавшуюся революцию ужасной.

Главной силой в революции 1905 года стали большевики В.Ульянова-Ленина, активно готовившие вооруженное восстание в империи, и, в отличие от десятков тысяч эсеров, располагавшие колоссальным потенциалом в несколько миллионов недовольных и организованных рабочих. Их руководитель Ленин, взявший за основу революционную программу «Народной Воли», уже разработал тактические шаги для ее реализации: «Пролетариат должен провести до конца демократический переворот, присоединяя к себе массу крестьянства, чтобы раздавить силой сопротивление самодержавия и парализовать неустойчивость буржуазии. Пролетариат должен совершить социалистический переворот, присоединяя к себе массу полупролетарских элементов населения, чтобы сломить силой сопротивление буржуазии и парализовать неустойчивость крестьянства к мелкой буржуазии».

Основной движущей силой революции стали рабочие во главе с большевиками, вдохновленные деятельностью Боевой Организации Партии социалистов-революционеров, которая своими сановными взрывами полностью подорвали авторитет власти и уважение подданных к монархии, показав ее полную слабость, ничтожность и неумение управлять державой, проливая при этом потоки невинной крови. В условиях нараставшего революционного движения эсеры стали разбираться с провокаторами в партии, что дало монархии еще двенадцать лет правления, сделав последствия этого, усиленные до урагана ужасающей первой мировой войной, убийственными для собственного государства и народа.

После появления второго провокатора в партии Татарова Азеф сразу понял желание Департамента полиции его контролировать и дублировать секретную революционную информацию. Его прежнее исключительное положение в полицейском мире пошатнулось. Азеф, конечно, решил тут же избавиться от чрезвычайно опасного и очень информированного конкурента. Об анонимке Меньщикова руководитель Боевой Организации узнал в день ее получения и сказал, что «Инженер Азиев», которого обвиняют в провокации – это он. Азеф очень нервничал, называя анонимку «гнусным письмом», сказал, что хочет застрелиться, но в Центральном Комитете партии его успокоили, сказав, что полиции, а нет сомнения, что именно Департамент является автором анонимки, никогда не удастся набросить тень недоверия и подозрения на Азефа, что это политический донос, цель которого – погубить великого террориста. Центральный Комитет решил, что Департамент полиции, чтобы погубить руководителя Боевой Организации, жертвует своим очень ценным сотрудником Татаровым.

Партийная комиссия быстро установила, что Татаров живет не по средствам, и лжет о происхождении лишних денег. Партия социалистов-революционеров готовила сразу несколько крестьянских восстаний, и иметь предателя в своем Центральном Комитете позволить себе не могла. В этот момент на вокзале во Владимире была арестована Анна Якимова, и в партии быстро определили, что выдать ее мог только Татаров, к которому она обратилась за явками после приезда из Сибири. Положение в партии социалистов-революционеров было сложное и очень тревожное, и это в разгар подготовки вооруженного восстания в империи. Дин из видных эсеров писал: «Точно каждое слово этого анонимного письма было выжжено в мозгу каленым железом. Общее впечатление было, что мы сидим, опутанные со всех сторон полицейской паутиной, и что каждое движение, чуть не каждая мысль наша известны Департаменту полиции в точности, и он в сознании того, что мы в его власти, еще издевается над нами, ведет с нами непонятную игру».

Обвинение против Азефа эсеры даже не рассматривали. Сам Азеф передал копию анонимки Меньщикова своему полицейскому начальнику Рачковскому и теперь Департамент полиции усиленно разыскивал предателя в своих рядах. Комиссия эсеров установила, что Татаров мог совершать все те предательства, о которых сообщала анонимка, и что Татаров состоял в каких-то отношениях с полицией. Азеф тут же предложил его убить, но его впервые не послушались. Татаров был отстранен от партийной работы и ему разрешили уехать до окончания следствия на родину, в Варшаву. Оттуда предатель прислал письмо в Центральный Комитет: «Вы не можете представить, какой ужас выставленные вами обвинения для человека, который после многих лет тюремного заключения и ссылки, почти десять лет своей революционной деятельности жил непрерывной мучительной революционной работой, которая была для меня всем. Теперь я думал идти на работу на жизнь и на смерть, и вот удар. У меня нет и не было на совести никакого греха против революции, против нашей партии. Не спешите позорить меня, дайте мне срок, чтобы время и обстоятельства могли вполне меня реабилитировать. И сами помогите мне в этом. Я ухожу от революции и не буду никого видеть, никого знать, и все свои силы посвящу выполнению террористического акта, без чьей-нибудь помощи, без чьего-либо участия. Революция для меня святыня, выше жизни, выше всего, и ради нее для меня не существует личность».

В октябре 1905 года революция раскрыла двери тюрем многим эсерам, в том числе всем выданным Татаровым в марте в Петербурге, и они легко доказали, что он предатель, поскольку полиция их судила на основании материалов, которые знал только Татаров. Было установлено, что именно он выдал всех террористов группы Швейцера, арестованных 17 марта в Петербурге, и весь августовский съезд боевиков в Нижнем Новгороде и Саратове. Савинков писал: «Таким образом, Татаров фактически прекратил террор с весны 1905 года по октябрьский манифест. Дело Татарова было выяснено. Азеф приехал из Италии в Женеву и мы вместе с ним и Гоцем приступили к обсуждению дальнейших боевых планов. Был октябрь в середине».

В апреле 1906 года у эсеров дошла очередь до Татарова. В Варшаву во главе с Савинковым приехала группа членов Боевой Организации. Татаров не выходил из дома отца и его зарезали прямо там. В последствии были опубликованы документы, что за год работы на охранку он получил 16000 рублей, деньги, за которые в империи можно было купить приличное имение, но до него у провокатора руки дойти не успели.

В октябре 1905 года партия эсеров начала формирование боевых групп и дружин, чем давно и успешно уже занимались социал-демократы Ленина. Революционерам очень помогал Николай II, заявивший в апреле, что помещичья собственность неприкосновенна никогда. Империя читала исповеди революционеров, подробно и ужасно рассказывавших, почему они хотят отдать свою жизнь в борьбе с невменяемым самодержавием: «Как все крестьянские жилища, наша хата разделялась темным проходом на две половины. Одна половина служила для жилья, другая была сараем, где находились лошади, коровы, земледельческие орудия и продукты. На столе стоял медный самовар и пара серебряных подсвечников – единственные ценные предметы в нашем доме. Шестнадцать десятин скудной глинистой земли и крытая соломой хата, две коровы, лошадь и дюжина кур – таково было имущество, которое мой дедушка оставил своим пяти сыновьям и двум дочерям.

Маленькие земельные наделы, которые облагались большими налогами, не могли прокормить много крестьянских душ в семье. Возле наших наделов находилось большое помещичье имение. Оно простиралось на несколько сотен десятин земли, большая часть которой оставалась необработанной. У нашей деревни был очень маленький выгон и стадо часто возвращалось голодным. Рядом с нашим находилось огромное пастбище помещика, который давно не жил в своем имении. Луг охранялся человеком, который жил буквально за нас счет. Он собирал с нас по рублю за каждую лошадь и корову, которые заходили на его землю. Если не платили денег, он запирал скотину в свой сарай и держал ее там не давая корма, замаривая скотину до смерти. Когда приходила зима, прекрасная трава на лугу помещика засыпалась снегом, в то время как наши сараи были пусты.

Густой лес окружал деревни, а у нас не было достаточно дров, чтобы нагреть наши хаты. Лес принадлежал государству. Крестьянам было предоставлено замерзать или воровать дрова из леса. В результате тюрьма ближайшего города была всегда переполнена. Некоторые крестьяне оставались там в течение двух лет – только за попытку украсть полено, чтобы согреть холодную хату.

Это было во время сенокоса. Мать сильно заболела и лежала в постели, отец работал в поле, мы с сестрой, малолетние дети, вставали с зарей и, не покладая рук, работали весь день и смотрели за годовалым братом. Вдруг на улице появился фургон, запряженный двумя лошадьми. Мы тот час узнали его и поняли, что приехал сборщик податей. Деревенские ребятишки боялись его ужасно, потому что его появление в нашей деревне всегда было причиной многих бедствий.

Он остановился против нашего дома. Мы страшно испугались его и хотели убежать и спрятаться в амбаре, но мы уже чувствовали большую ответственность, возложенную на нас, и остались. Мы встали и храбро встретили не прошеного гостя, сказав, что никого нет дома. Сборщик не обратил на нас никакого внимания и прошел прямо в дом. Мы пошли за ним. Осмотрев имущество, он остановился перед столом, на котором стоял самовар и подсвечники. Мы, затаив дыхание, следили за каждым его движением. Сборщик постучал в окошко своей палкой. В дом вошел молодой парень с большим мешком, и раньше, чем мы могли понять смысл происходящего, наш самовар, гордость и украшение нашего дома, исчез в грязном мешке. За ним последовали подсвечники. Мы остолбенели и стояли, глядя на мешок, и не могли произнести ни слова. Будучи не в силах двинуться с места, мы видели, как сборщик подошел к двери и вышел из дома. Когда мы пришли в себя, на улице раздался стук уезжающей телеги. Мы, две маленькие сестры, сели возле опустевшего стола и заплакали. Наша бедность в то время была неописуема».

К осени 1905 года самодержавные чиновники сбились со счета, подсчитывая количество забастовок, демонстраций, митингов. Губернаторы массово обращались в Петербург с просьбами прислать солдат для расправы с волновавшимися и восстававшими крестьянами, генералы требовали казаков для усмирения полковых казарм. В Петербурге взбунтовался гвардейский морской экипаж и был с трудом окружен гвардейскими пехотными полками и на баржах перевезен в Кронштадт. История с броненосцем «Потемкиным» вызвала в империи шок. 18 июня броненосец под красным флагом на всех парах пошел в лоб всей черноморской эскадре, моряки которой отказались стрелять по товарищам. К «Потемкину» присоединился броненосец «Григорий Победоносец», но боцман у штурвала специально посадил его на мель. Верные самодержавию полки не дали «Потемкину» заправиться мазутом и водой, и революционный корабль ушел в Румынию, где команда из тысячи матросов разбрелась по Европе.

В августе 1905 года под давлением тысяч бастовавших студентов, для университетов были введены «Временные правила» с так называемой «автономией». Профессора получили право выбора ректоров, проректоров и деканов, но утверждало или не утверждало их министерство, продолжая с помощью университетской инспекции вызывать ненависть и презрение к монархии. В сентябре революционные партии в воззваниях «Ко всей учащейся молодежи» призвали студентов «вместе с рабочими немедленно начать подготовку к вооруженному восстанию, этому единственному исходу русской революции».

В сентябре 1905 года в Выборге состоялся нелегальный общестуденческий съезд, на котором присутствовали делегаты от двадцати трех высших учебных заведений империи. Студенты решили, что их вузы должны стать «трибуной революционной агитации и пропаганды в широких массах населения». Сразу же после съезда четыре тысячи студентов Московского университета вместе с рабочими устроили грандиозную сходку, которая постановила «добиваться свержения царского самодержавия и созыва Временным революционным правительством Учредительного собрания для учреждения в России демократической республики». 22 сентября Московский университет был закрыт первым выборным ректором, перепугавшимся С. Трубецким. Тысячи студентов потребовали открыть университет и его, конечно, открыли, написав письмо царю с верноподданнической просьбой «допустить узаконение свободных общественных собраний и обеспечение личной неприкосновенности, составляющие насущную потребность страны». Для Николая II насущные потребности великой державы, естественно, не значили ничего, и имперские университеты, конечно, быстро стали очагами революции. Россия запоем читала революционные листовки и прокламации и, выпускавшиеся десятками тысяч экземпляров: «Поздно ночью, когда все крепко спали, сотни молодых мужчин и женщин расклеивали прокламации на фонарях и телеграфных столбах, на стенах домов и на заборах, разбрасывали их по улицам, по которым рабочие обычно шли на работу, подкидывали их во дворы фабрик и заводов. В театрах, в самый интересный момент действия, вдруг целый дождь листовок сыпался со всех сторон. Полиция была здесь бессильна. Прежде, чем она могла собрать и уничтожить прокламации, публика с жадностью успевала прочесть эти не прошедшие через цензуру слова, вопреки губернаторским распоряжениям, запрещавшим их читать под страхом полугодового тюремного заключения».

Листовки доходчиво объясняли подданным, что никакое улучшение их несусветной жизни «невозможно при самодержавии, запрещающем стачки и не допускающем свободы слова и собраний». Революционеры хмуро радовались монархическому идиотизму, приказывавшему убивать собственные военные корабли и сажать в тюрьму за чтение правды. Все еще могло кончиться мирно, но монархия активно нарывалась на пролитие крови собственного народа, благополучие и саму жизнь которого она была призвана оберегать. Самодержавие за столетие создало колоссальную социальную группу бездельников и жуликов, уже ни при каких условиях не обагрившую бы свои руки работой, а теперь эта группа тянула за собой монархию в могилу. У нее получилось.

Сергей Витте, председатель Совета министров, подписавший очень выгодный империи русско-японский договор, писал о ситуации в империи осенью 1905 года:

«Русские люди в особенности всегда склонны отдавать должное мертвым, чем живым. Надо сделать так, чтобы народ мог и хотел не только производительно трудиться, но стараться всячески увеличить эту производительность. У нас же народ так же трудится, как и пьет. Он мало пьет, но больше, чем другие народы, напивается. Он мало работает, но иногда надрывается работой. Нужно народу дать общие гражданские права, его нужно сделать полным и личным обладателем своего труда. Человек не разовьет свой труд, если он не имеет сознания, что плоды его труда – собственность его и наследников. Его политую потом землю может заменить община, плоды его трудов могут делиться не по закону, а по обычаю, он должен платить налоги за нерадивых, он не может передвигаться без паспорта, который ему могут не дать. Его жизнь похожа на жизнь домашнего животного, которых очень много в Российской империи, даже в излишке, а то, что в излишке, мало, или совсем не ценится. Вот в чем суть крестьянского вопроса».

Витте писал о том, как сделать империю сильной, а народ благополучным Николаю II, но это было бесполезно:

«Александр II сделал крестьян свободными от помещичьей власти, но не сделал их свободными сынами отечества. Ваше величество имеет 130 миллионов подданных. Из них едва ли много более половины живут, а остальные прозябают. Свобода воскрешает в рабе человека. Но не достаточно освободить его от рабовладетеля, необходимо еще освободить его и от рабства произвола, дать ему законность и просветить его. Крестьянин находиться в рабстве произвола. Его благосостояние зависит часто от людей самой сомнительной нравственности. Он видит начальство и в земском, и в исправнике, и в становом, и в уряднике, и в фельдшере, и в старшине, и в волостном писаре, и в учителе и в каждом барине. От них зависит не только его благосостояние, но и личность. Розги как нормальное средство оскорбляют Бога в человеке. Крестьян секут по усмотрению, например, волостных судов, темных коллегий, иногда руководимым отребьем крестьянства. Крестьянин – раб своих односельчан и сельского управления.

Просвещение находится в зачаточном состоянии, это всем известно, как и то, что мы в этом отношении отстали не только от европейских, но и от многих азиатских стран. Просвещение нужно двинуть, и двинуть энергично. Наш народ с православной душой невежественный и темный. А темный народ не может совершенствоваться. Крестьянство освобождено от рабовладетелей, но находится в рабстве произвола, беззаконности и невежества. Оно обескураживается, делается апатичным, бездеятельным, что порождает всякие пороки. Нужно, прежде всего, поднять дух крестьянства, сделать из них действительно свободных и верноподданных сынов Ваших. Боже, сохрани Россию от престола, опирающегося не на весь народ, а на отдельные сословия. Там, где овцам плохо, плохо и овцеводам».

Положение в империи было взрывоопасным настолько, что Зимний дворец 6 августа 1905 года манифестом Николая II объявил о скором создании в России Государственной думы. Ее объявили, как представительное законодательное учреждение, но права хотели только дать совещательные. «Положение о выборах в Государственную думу» и «Учреждение Государственной думы» были разработаны министром внутренних дел А. Булыгиным. По его проектам избирательных прав не получили многие категории населения, включая рабочих, солдат и женщин.

Булыгинская дума была неудачной попыткой расколоть недовольных самодержавием, повести их не по пути революции, а по монархически-конституционной дороге. При этом конституция по имперски выглядела так, что Ленин назвал манифест от 6 августа «зеркалом всех гнусностей, мерзостей, азиатчины, насилия, пронизывающих весь социальный и политический строй России. Главным в булыгинском проекте была идея незыблемости абсолютной самодержавной монархии, при которой царь-император считался как единственный источник законодательной, судебной и исполнительной власти, которая осуществляется зависимыми только от государя чиновниками. Само собой, государь произвольно устанавливает налоги, и, конечно, бесконтрольно расходует бюджетные деньги.

По булыгинскому проекту законопроекты будущей думы должны были передаваться на одобрение Государственного совета, затем передавались на подпись царю и только после его подписи становились законами. Депутатов выбирали на пять лет, но царь в любой момент их мог распустить. Эта теоретическая дума не устраивала ни одно из имперских сословий, исключая бездельников. Несмотря на это, часть оппозиционеров объявила, что в результате давления народа, дума может превратиться в Учредительное собрание без вооруженного восстания. Многие сановники предлагали Зимнему дворцу сделать будущую думу крестьянской, поскольку крестьяне несмотря ни на что представляют собой консервативный оплот державы. Большая часть интеллигенции говорила, что хочет монарха царствующего, а не правящего. В 1905 году общество хотело политических свобод, а народ – только экономических образований, не очень понимая, что эти реформы никогда не делаются без предварительного политического решения властей. Монархисты объявляли, что решающий голос подданные не получат никогда, а они всегда будут делать только то, что сами захотят. Революционеры смеялись, и говорили, что совещательный парламент – изобретение доморощенных чиновников-евнухов: «долой подлое и бездарное правительство, бюрократию, доведших Россию до позора!»

Сначала загорелись Прибалтика, Кавказ и Польша. Тут и там целые губернии и даже края объявлялись на военном положении чрезвычайной охраны. Потом заполыхала Сибирь, затем Одесса, и в сентябре 1905 года вся империя находилась в революционном волнении. Ненависть к самодержавию активно вырывалась наружу, но давно потерявший авторитет Зимний дворец бездействовал, что уже столетие было его обычным состоянием. Империя грозно заявляла своему самодержцу, что «спасение лишь в конституции». Богатые буржуа массово переходили на сторону общества и делали колоссальные пожертвования революционным партиям. Рабочие полностью попали под влияние социал-демократов Ленина, а это были уже миллионы. Национальные окраины требовали автономию, инородцы – равноправие, крестьяне хотели землю, армия нервничала из-за японского позора, чиновники, у которых при Николае II из-за всеобщего протекционизма не было ни малейших шансов на продвижение по службе, выступили против собственного режима. Впервые со времен Петра и Екатерины Великих, огромная империя бурлила как единое целое, заявляла «так жить нельзя» и во всем справедливо винила самодержавие. Революционеры заваливали державу десятками тысяч листовок, требующих покончить с существующим режимом. В начале октября имперская смута забила фонтаном.

Начались усиленные забастовки на фабриках и заводах, затем на железных дорогах и в империи наступил полный хаос. Диктатор Трепов закрыл все заводы и рабочие толпами ходили по улицам и митинговали, присоединяя к своим толпам все новых и новых протестантов. В державе заговорили, что перехода к конституционному правлению уже мало, нужна президентская республика. Революционеры подробно и ярко говорили подданным, что самодержавие не интересуют потребности народа, и самодержавие уже давно не только несостоятельно, но и просто совсем гнилое. Революционное зарево было видно везде, в любой точке одной шестой части суши.

6 октября началась Всероссийская политическая стачка, в которой участвовала вся страна. Даже до царской резиденции Царском селе дошло, наконец, что дела в империи идут никак. Председатель то ли Совета, то ли Комитета министров Сергей Витте на высочайшей аудиенции предупредил, что если самодержец не хочет, все-таки, политических реформ, то должен назначить диктатора. Витте безуспешно склонял царя к политическим реформам и в программном докладе обосновал необходимость государственного реформирования. Он писал о необходимости гражданской свободы всех подданных империи, которая обеспечивается законами. Форма не должна торжествовать над содержанием, а государство, вообще-то, если кто в Зимнем не знает, должно обеспечивать благосостояние и права граждан. Витте писал, что над проектом Булыгина все смеются и общество требует всеобщего избирательного права, национализации земли, социалистического переустройства и даже федерации. Он доказывал, что в октябре 1905 года полицейские репрессии не остановят всеобщее идейное наступление, а только на короткое время его заглушат, что на крестьян режим больше рассчитывать не может, поскольку сегодня они за царя, а завтра против его трона. Витте писал Николаю II, что исторический прогресс не остановим и неудержим, и если царь не пойдет на установление гражданских свобод, то революция обойдется без него. Он предложил перехватить у революционеров их лозунги и возглавить общественное движение. Витте сказал, что царь должен унять своих высших холопов-чиновников, вроде Трепова, ибо народ восстает совсем не потому, что государственные реформы идут медленно, а потому, что над ними издеваются и хамят, всегда безнаказанно, холопы самодержавия, постоянно и неудержимо залезая в народный карман. Необходимо дать срочно подданным свободу личности, совести, слова, собраний и союзов и их гарантировать. России нужна конституция, и она получит ее с царем или без царя. Нужно пойти навстречу народным требованиям, иначе «казни и потоки крови только ускоряя взрыв, за которым наступит дикий разгул низменных человеческих страстей».

У причалов Петергофа стоял военный корабль, готовый увезти Николая II из взбунтовавшейся страны. Витте передал царю: «Бросьте кость, которая все устремленные на вас пасти направит на себя». В узком кругу Витте называл Николая II кретином, с которым ничего не поделать, но в отставку не подавал и от графского титула не отказывался.

Сообщения между Петергофом и Петербургом поддерживалось только патрульными катерами. 14 октября диктатор Трепов расклеил по столице империи свой знаменитый приказ: «Холостых залпов не давать и патронов не жалеть!». Революционеры с нетерпением ожидали от Зимнего дворца очередной приступ мракобесия и тупости и смеялись, что чиновники добирались с докладами к царю чуть ли не в плавь. Бастовали миллионы подданных, включая высокооплачиваемых государственных служащих. Страна требовала смены форм правления, в державе стали создаваться параллельные формы власти – Советы, и их были десятки, пока еще только рабочих депутатов. Витте составил высочайший манифест о гражданских свободах, избирательных правах подданных и законных полномочиях Государственной Думы. Николай II выбирал и выбирал между конституцией и военной диктатурой. Свидетели тех дней впоследствии писали, что поскольку у царедворцев не нашлось вменяемого диктатора, ему, царю, пришлось выбрать конституцию. В царской резиденции говорили о жестоких репрессиях, смешанных с декоративными реформами. Николаю II все же смогли объяснить, что на проведение репрессий не хватает исполнителей. Готовились бесчисленные варианты манифеста, из которого, естественно, исчезли пункты о правах Государственной думы, призванной только рассматривать законопроекты. Ни о каком контроле самодержавия народом не было и речи. Камарилья Зимнего дворца, не способная понимать и анализировать, совсем потеряла голову. Витте объявил, что если будет опубликован не его вариант царского манифеста, он уйдет в отставку. Николай II впал в ярость из-за того, что все шло не по его нраву. Ни о каком стратегическом анализе обстановки в империи со стороны Зимнего дворца не было и разговора. Царю доложили, что в связи с отсутствием надежных войск к военной диктатуре перейти невозможно, и поздно вечером 17 октября Никола II подписал важнейший государственный акт, составленный так, что он нарушал многие важнейшие законы империи.

Получившие избирательное право подданные, кроме рабочих, солдат, студентов, жителей национальных окраин, распределялись по сословному и имущественному признаку по куриям, особым разрядам. Для каждой курии были установлены особые нормы представительства в законодательной думе. В земледельческой курии преобладали дворяне, в городской – буржуазия, в крестьянской искусственно был создан хаос. В империи создавались губернские избирательные собрания, в работе которых участвовали делегаты от всех трех курий. На этих собраниях избирали депутатов будущей Государственной думы. Державные миллионы подданных выбирали только выборщиков. Сельские сходы по квоте один человек от десяти дворов избирали делегатов на волостные сходы, которые выбирали своих делегатов на уездные съезды, а те выбирали выборщиков на губернские избирательные собрания. В декабре, во время восстания в Москве, была создана четвертая курия – рабочая.

Утром 18 октября империя читала подписанный Николаем II Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка»:

«Мы, Николай Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столицах и во многих местностях империи Нашей, великой и тяжкой скорбью преисполняет сердце Наше. Благо российского государя неразрывно с благом народным, и печаль народная – его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроенье народное и угроза целостности и единству державы Нашей.

Великий обет царского служения повелевает нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилия, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга, Мы, для успешнейшего выполнения жизни мер, признали необходимым объединить деятельность высшего правительства.

На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли:

1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив затем дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

3. Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог войти в силу без одобрения Государственной думы, и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей.

Призываем всех верных сынов России выполнить долг свой перед Родиной, помочь прекращению этой неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле».

Косноязычный, и, по древней царско-имперской привычке, двусмысленный текст Манифеста с трудом понимался подданными. Он четко обозначил пределы деятельности нового народного законодательного органа. Государственная дума должна была не издавать законы, а только их одобрять. Думцы могли только теоретически наблюдать за соблюдением принятых законов. Назначение министров и губернаторов по-прежнему было только прерогативой царя, и подчинялись и отчитывались они только ему. Общество тут же отметило уклончивость Манифеста 17 октября, дающего только обещания. Революционеры объявили, что в империи мало что изменилось. Николай II считал 17 октября самым черным днем своей жизни и во всем происшедшем винил Сергея Витте, и жаловался, что в громадной державе в трудный момент мог опереться только на своего честного Трепова. Через год царь нарушил свой манифест, который по закону было нарушать нельзя и перестал быть легитимным государем в глазах многих своих подданных. Однако в октябре 1905 года они только пытались разобраться в казуистических хитросплетениях создания Государственной думы. Многовековое царство произвола делает человека апатичным. Это удобно наглой самодержавной власти, но может кончиться 1917-м годом.

Резиденцией будущей Государственной думы был выбран Таврический дворец в Петербурге. Она должна была избираться на пятилетний срок и могла быть распущена императором, одновременно назначавшим новые выборы и время созыва. Количественный состав депутатов определялся в 524 человека, в 1907 году сокращенный до 442 выборных. Порядок выборов в Государственную думу регулировался законом 1905 года, но мог быть легко изменен, что и произошло в 1907 году.

Для принятия законопроекта требовалось присутствие на заседании Государственной думы не менее одной трети ее членов. Общее руководство деятельностью Государственной думы должно было осуществляться председателем и его товарищами-заместителями, избиравшимися закрытым голосованием на один год. Царь в перерывах между сессиями в случае чрезвычайных обстоятельств имел право издавать законы по представлению министров и затем вносить их на одобрение Государственной думы. Уже зимой 1906 года был издан новый царский указ, по которому проходившие через Государственную думу законопроекты должны были быть одобрены Государственным советом, и только потом поступали на утверждение Николаю II. Если эта процедура не была соблюдена, то думские законы не имели юридической силы. Инициатором написания конституции мог выступить только царь, а он совсем не спешил это делать. Задачей Зимнего дворца было убить Первую революцию и отменить Манифест 17 октября. Правила жизни в империи он продолжал менять по собственному хотению и четырежды игрался в выборную систему. Первый созыв Государственной думы с председателем С. Муромцевым с 27 апреля по 8 июля 1906 года. Второй созыв с Ф. Головиным – с 20 февраля по 2 июня 1907 года, Третий созыв с Н. Хомяковым, А. Гучковым – с 1 ноября 1907 года по 9 июня 1912 года, Четвертый созыв с М. Родзянко – с 15 ноября 1912 года по март 1917 года.

В октябре 1905 года сложная многоступенчатая, сословная и цензовая система выборов была только продекларирована, но ей действительно удалось расколоть общество и затормозить разгоравшуюся революцию. Очень многие оппозиционные группы совсем не хотели имперско-самодержавной крови и стали надеяться, что смогут изменить государственный строй законно, без революции. Оставь надежду, всяк в империю входящий.

19 октября был опубликован указ о разделении властей, исполнительной и законодательной. Совет министров стал постоянным органом и особым председателем С. Витте, и теоретически не мог решать дел, подлежащих ведению Государственной думы и Государственного совета. Наконец, выгнали из Синода К. Победоносцева, правда с пенсией и квартирой, который почти треть столетия успешно издевался над подданными империи, олицетворяя в своей персоне имперский застой и реакцию. 21 октября был опубликован указ о частичной амнистии политическим противникам монархии, в основном политическим иммигрантам, демонстрантам и забастовщикам. Указ был написан безграмотно и как обычно двусмысленно. За ним тут же вышли еще несколько обращений к населению, в которых его пугали применением силы. Общество поняло, что после подавления революции Зимний дворец опять возьмется за старое. По всей империи революционеры освобождали своих товарищей из тюрем и во дворах жандармских управлений и охранных отделений запылали костры, в которых охранники и жандармы торопились сжечь сфальсифицированные собственные материалы на подданных, понимая, что в октябре 1905 года за свои должностные преступления могут получить не чины, награды и премии, а абсолютно заслуженную ими кару. П. Ивановская, член Боевой Организации эсеров, арестованная в марте 1905 года в Петербурге по доносу Татарова, писала:

«За долгое время моего отсутствия тюрьмы еще приумножились и густота населения их возросла до высшего предела. Даже на ступеньках тюремной железной лестницы от бесчисленных шагов образовались выбоины и лунки. Сколько пребывало за этими стенами узниц, для которых весь мир ограничился только этими стенами. Вспомнилась не одна погибшая здесь жизнь. Кажется, что по ночам тут раздавались подавленные рыдания и жуткие стоны, отзвуки мук многих поколений. Праведное небо! Кто только не побывал в этих тюрьмах! Люди всех возрастов и партий, всех классов, старики, случайные с разбегу попавшие в капкан. На нас двинулась вся охранка, одолеть которую было трудно, но противодействовать было должно и нужно.

По всей тюрьме через двери и форточки слышались голоса, советовавшие не давать показаний на допросах, а только на суде. В партийных органах тогда давался категорический совет отказываться от дачи решительно всяких показаний. Это было нетрудно, с учетом глубокого отвращения к жандармской и прокурорской власти, мораль которой в последнее время роднила их с палачами, помогала убивать и замуровывать. При этом прокуроры и охранники часто говорили о симпатиях и сочувствии к нам, революционерам, проливали слезы, прощаясь с посылаемым ими в петлю революционером. Опыт общения с преступными жандармами активно занимавшимися потасовками, фальсификациями и громкими преувеличениями, привели к необходимости признать обязательным для всех арестованных отказываться от показаний, не иметь никаких отношений с жандармами и охранниками, хотя этот путь дорого стоил сидящим. Жандармы знали об этом партийном решении, стараясь запутывать не членов партии, а неопытных студентов и гимназисток, подобно маленьким птичкам, влетавшим в пасть очковой змеи.

Над Россией раскинулось правительство, грузное, мрачное, жестокое, довольное и беспощадное ко всему, ему чуждому. Новые люди, со старыми и новыми идеями о строительстве общественной жизни прибывали и множились, а сыщики, как птицы-бакланы, высматривали рыбу и рыбешку. Теперь, когда работа и революция стала ясна для всех, правительственные бакланы только усилили свою работу, работу катящегося в пропасть и хватающегося за каждый камешек, за былинку. Все остроги переполнились до чрезвычайности, до полной насыщенности. В продолжение моего восьмимесячного сидения сменилось никак не менее пяти-шести очередей арестованных. Людей освобождали за недостатком улик и через неделю арестовывали вновь. Состав пленниц был самый пестрый, причудливый, «всякого жита по лопате». Сидели и лица, такие далекие от нас, столь чуждые, что невозможно было понять, в чем они провинились.

Всего сильнее нас объединяло сознание одного общего врага, один склеп, сомкнувший над нами свои серые стены. Мы жили в положении зерна между жерновами на мельнице. Свобода, как волна от камешка, брошенного в воду, распространялась кругом, и дальше, шире, перебрасывалась даже через стены тюрьмы. В отношении к нам начальства заметно проявлялась двойственность, колебание, оно теряло под ногами почву, что-то треснуло, сломалось. Вся тюрьма тогда словесно, ежечасно, ежеминутно свергало самодержавие, а с ним и все его чиновников. Вновь привозимые арестованные, вызываемые и возвращаемые со свиданий, возвращавшиеся с прогулки, любое встречаемое начальство встречались возгласами – «долой самодержавие». Все произносили эти страшные слова, даже совсем маленькие дети узниц, кричавшие начальству: «долой самодержавие, долой прокуроров, долой, долой!» Тюрьма пела революционные песни, выкрикивала лозунги, нарушала прогулочную дисциплину. Все это попустительство объяснялось общей правительственной растерянностью, а у маленьких людей, тюремщиков, пешек, страхом перед чем-то большим и непонятным.

Всего сильнее подвергались словесным обстрелам, вылетавшим дружно из всех окон целыми залпами, жандармы, злоба которых не унималась до самого конца. Никто из них, попадавший на тюремный двор, не избегал самой шумной встречи: «Долой палачей-жандармов, долой шпионов!» Жандармы приняли манеру пробираться наподобие кошки, крадущейся за птицей.

Тихо отворились тюремные ворота, бесшумно, прижимаясь вплотную к стене, двигалась карета. Лошади, точно слепые, шмыгали ногами, кучер делал вид, что едет без седока. Дверцы кареты чуть приоткрывались, вытягивалась голова, после чего пробкой выбрасывался жандарм. Подхватив свою шашку и полы шинели, он опрометью бросался в дверь канцелярии. В этот момент подавался общий сигнал, и звонкое, многоголосое приветствие из только что безлюдных и безмолвных окон настигало его вовремя. Более злобные жандармы высовывали из кареты вместо головы здоровенный кулак с угрожающим жестом к нашим окнам, и нетрудно представить, какой ответ вызывал этот кулак. Простые рядовые жандармы с некоторой робостью не то говорили, не то просили: «Само собой, барышни, вы «долой самодержавие» – то кричите, а насчет нас – не надо, нам слушать обидно». Один из офицеров-жандармов однажды нам сказал: «Подождите мы начнем вас пытать и драть, и вы будете давать показания».

Возвращавшиеся со свидания кричали: «Амнистия, общая амнистия готовится!» Это сообщение вызвало обсуждение – принимать ли ее, если она будет неполная. Горячие дебаты в тюрьме кончились принятием общей резолюции: не принимать амнистии, если она будет не для всех политических. Наше настроение напоминало настроение живущих на колеблющейся почве – надежда и страх смущали сердце: осилит ли родная страна, выйдет ли на свет и волю, или потянется опять все прежнее? Во время всеобщей Октябрьской забастовки, когда в тюрьме погас свет, все закричали: «Самодержавие умирает, смерть ему, смерть навсегда!»

За день до объявления амнистии стотысячная демонстрация подошла к тюрьме, требуя амнистии. 21 октября стало известно, что издан приказ о частичной амнистии по политическим преступлениям. За отказ от нее, если освободят не всех, опять высказалась вся тюрьма. Мы почти не спали в эту ночь. Утром, в неурочный час быстро освободили всех, кроме меня. Я, чтобы не издевались тюремщики, отпустила не хотевших уходить своих амнистированный сокамерниц, дорогих девочек, из этих могил.

По нашему делу семнадцати человек – членов Боевой Организации состоялось постановление суда о прекращении дела за недостаточностью обвинительного материала. Меня выпустили полторы недели спустя, под давлением революции».

Совет Витте Николаю II «смело встать во главе освободительного движения, чтобы ввести его в границы и в них удержать» Зимнему дворцу использовать не удалось. Общество быстро поняло, что самодержавие уступает только силе. Революционеры быстро разъяснили подданным, что по Манифесту 17 октября и дополнениям к нему, один голос помещика-дворянина приравнивался к трем голосам представителей буржуазии, пятнадцати голосам крестьян и сорока пяти голосам рабочих.

Весь октябрь и ноябрь в империи фиксировалось неустойчивое равновесие монархических и революционных сил. Витте сменил реакционно одиозных министров, он даже о многих других высших сановниках говорил, что «министры сильно ограничены умственно». Новым министром внутренних дел был назначен П.Н. Дурново, которого даже Александр III называл «свиньей», а журналисты – человеком беспринципным и неразборчивым в средствах. Витте полулицемерно считал, что для подавления революции нужно комбинировать серьезные реформы и репрессии по закону, а Дурново тут же заявил, что для войны с революционерами все средства хороши. Для «успокоения» империи он начал запускать репрессивную машину. Все гражданские свободы могли быть реализованы только с разрешения Министерства внутренних дел, а оно уже в ноябре стало вставлять гражданскому обществу палки в колеса, давая на заявления о создании партий, союзов, проведении собраний, открытии газет безграмотно-юридические отказы. Особенно сложно новым партиям и обществам было купить здания для штабов, стать юридическим лицом, выступать в суде. Запрещено было руководить партией или союзом из-за границы. Государственные служащие могли участвовать в общественной жизни только с разрешения начальства. Сергей Витте тут же без проволочек скрытно создал партию «Союз 17 октября» и сразу же начал переговоры с кадетами. Временные постановления властей в октябре 1905 года были справедливо названы суррогатами законов.

Витте начал говорить на заседаниях и в докладах императору, что «конституцию не хочет народ и не хочет царь». Всеобщая октябрьская забастовка после принятия Манифеста 17 октября закончилась через неделю, и государственный механизм со скрипом, но заработал. Монархия постепенно начала выходить из паралича и тут же начала огрызаться, забыв, что только что дала империи гражданские свободы. Витте, которого почему-то иногда называли реформатором, официально заявил: «Чтобы вывести Россию из пережитого ею кошмара, нельзя ставить Думу наряду с государем. Между ними должен быть поставлен Государственный совет в обновленном составе. Он должен быть второй палатой и являться необходимым противовесом Думы, умеряя ее. Само собой, из 98 членов Государственного совета 74 члена должны быть крупными дворянами-землевладельцами, 6 – священниками, 12 – буржуа и 6 – от главных университетов и Академий наук. Представители других сословий Витте не интересовали. У них не было денег.

Сергей Витте и Манифест 17 октября помог Николаю II сохранить престол. Монархист Витте в полностью разоренной войной стране, находившейся на грани финансовой катастрофы, выпустил 150 миллионов рублей «без золотого покрытия» и для их стабилизации блестяще получил заем от Франции почти в миллиард рублей золотом, всего под 6 процентов годовых, с выплатой не ранее, чем через 10 лет. Давая деньги, Франция поставила условием получение займа обязательный созыв Государственной думы, иначе она бы, конечно, никогда бы не была созвана.

Само собой, за спасение монархии Николай II в апреле 1906 года отправил Витте в отставку, выразив в узком кругу огромную радость. Витте уехал лечиться за границу, и ему тут же посоветовали не спешить возвращаться в Россию. Выдающийся российский историк Е. Тарле писал: «Со стороны Витте по отношению к Николаю – недоверие и презрение, со стороны Николая к Витте – недоверие и ненависть». Царь устроил настоящую охоту за архивом своего бывшего многолетнего министра, сопровождаемую закладкой бомб черносотенцами в дымоход его дома, и был совершенно прав, боясь разоблачений Витте, который откровенно писал: «Император Николай II, по-нашему, обладает средним образованием гвардейского полковника из хорошего семейства, с убожеством политической мысли и болезненностью души самодержавного императора». Публикация сохраненных Витте резолюций Николая II вызвала шок в империи, обсуждавшей, насколько царь ничтожен, а значит бесчувственен. Революционеры печатали листовки: «Царь испугался, издал Манифест – мертвым свобода, живых под арест». Его тут же поддержала черная сотня, справедливо названная в державе «партией бешенных юродивых».

Революционные партии с восторгом встретили Манифест 17 октября. По всем губернским городам проходили многочисленные демонстрации с красными знаменами и пением революционных песен, призывали к дальнейшей борьбе за республику. Полиция фиксировала «множество возмутительных возгласов по адресу монарха, публичные уничтожения царских портретов и реликвий монаршей власти, освобождение арестованных, учреждение милиции, попытки завладеть городским самоуправлением».

Партия эсеров была сильна, как никогда. Сразу же после 17 октября ее Центральный комитет решил изменить стратегию и тактику революционной борьбы, надеясь законным путем получить большинство в Государственной думе, или, по крайней мере, провести туда большую фракцию. Террор компрометировал будущих депутатов, наполненных конституционными иллюзиями, и партия заговорила о роспуске Боевой Организации Азефа.

В первой русской революции партия социалистов-революционеров, как и социал-демократы В.Ульянова-Ленина, сыграли главную роль. Эсеры, почти шестьдесят тысяч человек, были в расцвете сил, обладали большими денежными средствами и огромным партийным опытом. У них были динамитные мастерские, типографии, паспортные бюро, сети конспиративных квартир, свои пограничные переходы и связи во всех слоях общества, включая придворные круги. Во всех университетах, на всех фабриках и заводах, в земствах, в редакциях и общественных организациях массово, в тысячах экземпляров распространялась эсеровская литература. Самым большим спросом пользовались учебники по свержению самодержавия.

Революционные учебные школы

Партия социалистов-революционеров.

В борьбе обретешь ты право свое.

«Руководство для нелегальных организаций».

Революционная техника: устройство нелегальных организаций, правила и приемы конспирации, постановка нелегальных типографий.

Страницы: «« « 12345678 » »»