Философия крутых ступеней, или Детство и юность Насти Чугуновой Карышев Альберт

Шитиков, было известно Андрею Ивановичу, сам себе часто противоречил и нередко втягивал собеседника в тупиковый спор, отрицая то, что минуту назад утверждал, и утверждая то, что отрицал. Как многие сангвиники, он говорил порывисто, зачастую многословно и взахлёб, с блеском в глазах, с богатой мимикой. Чугунов решил прервать с ним бытовой обмен мнениями на политическую тему.

– Не хочется рассуждать о перестройке, – сказал он. – Ни к чему хорошему разговоры о ней не приводят – только к обидам и ссорам. Друзья становятся врагами, по собственному опыту знаю. Давайте о чём-нибудь другом. Так редко встречаемся.

– Про что ещё нынче говорить, если не про перестройку? Все о ней толкуют. – Шитиков скинул ногу с ноги и сел в кресле прямее.

– Разве больше не о чем? Мы с вами, бывало, о музыке беседовали и литературе. – «Мне следовало прежде заговорить о внучке, о её здоровье и состоянии духа, о настоящем ребёнка и будущем, – подумал Чугунов. – Но подожду, когда Шитиковы сами о Насте спросят». – А ещё, помнится, Александр Васильевич, в последнюю нашу встречу вы, как истинный технарь, горячо объясняли мне усовершенствованную технологию заточки резца, своё изобретение. Мне, в прошлом тоже технарю, это очень было интересно. Получили вы авторское свидетельство?

– Не успел и, видно, уже не получу. Патентная служба на заводе захирела. Какие теперь изобретения? У нас трамтарарам, может, почище, чем у вас в издательствах! Цеха наполовину стоят! Зарплату люди получают неполную и не вовремя! Рабочих и служащих начальство сокращает под предлогом нововведений, грядущей модернизации, особенно гонят тех из нас, кто в солидном возрасте! Наверно, и меня скоро попросят, хотя силы пока есть, мог бы работать.

– Странные реформы. Не хотел ведь говорить о них, а они сами собой навязываются. Кажется, всё в нашей перестройке по строгому плану нацелено против народа. А народ поддерживает власть, дружно голосует за мучителей, нацеливающих реформы против него.

– Вот и я своим на заводе толкую! – подхватил Шитиков, и щёки его худые, морщинистые порозовели. – Некоторые со мной согласны, другие ругаются: ничего, мол, старый, не понимаешь, временные трудности… А коммунистов всё равно не люблю.

– Это я помню, – сказал Андрей Иванович. – Вы много раз повторяли, что не любите коммунистов, но так и не объяснили, что лично вам коммунисты сделали плохого.

– Лично мне они вроде ничего плохого не сделали, а не люблю. Лезли вперёд, командовали, призывали, агитировали…

– Так это, по-моему, говорит в их пользу, что лезли и командовали. Значит, всё самое трудное и ответственное брали на себя. Вам оставалось то, что полегче.

– Не знаю. Мне не нравилось. Особенно не хотелось сдавать зачёты по материалам партийных съездов. Раздражало, и времени было жалко.

– Зато приходилось шевелиться. Не плесневели. Не были аполитичным и равнодушным.

– А зачем мне быть политичным? Живу интересами семьи; желаю по своему усмотрению распоряжаться свободным временем и читать не материалы съездов, а художественную литературу… Вообще-то, коммунисты мне навредили: по служебной лестнице не дали высоко подняться. Вступил бы в их партию, тогда бы поднялся.

– Что же не вступили?

– Не хотел. Не сочувствовал; втайне, конечно.

– Другие не сочувствовали, но вступали.

– Я не «другие». У меня совесть есть.

– В какой вы сейчас должности?

– Начальник инструментального цеха. Боялся, проводят на заслуженный отдых, как достигну шестидесяти лет, или переведут на низкооплачиваемую работу, но не проводили и не понизили; сказали, я опытный работник, ценный кадр.

– Ну вот! А говорите, не давали вам расти по служебной лестнице. Начальник цеха – высокая ступенька. На военном флоте она соответствует, наверно, чину капитана первого ранга – как бывший моряк вам говорю, правда, торгового флота, – а в сухопутных войсках – полковника. И должности вас, пенсионера, коммунисты не лишили. Зато сейчас ждёте, что некоммунисты прогонят.

– По моим годам, стажу и опыту работы мне бы следовало быть главным инженером.

Шитиков поджал губы. Чугунов с минуту молча смотрел на него. При среднем росте и худощавом теле сват Андрея Ивановича выглядел человеком неслабым, жилистым. Голова у него была небольшая, продолговатая волосы на ней не сохранились – остался светлый пушок. Разжав губы, Шитиков счёл нужным сообщить Чугунову, что голосовал за президентство Ельцина, что видел Бориса на танке и кричал вместе с другими кричавшими: «Ельцин! Ельцин!», – что получил медаль за участие в митингах против «гэкачэпэ» и дежурство у Дома правительства.

– А теперь как смотрите на свой подвиг? – поинтересовался гость.

– Никак. Не ехидствуйте. Не считайте меня пентюхом. Не думайте, что я впал в мальчишество, поэтому кинулся строить баррикады. Все побежали, и я со всеми… К Ельцину у меня сложное отношение. Он бывший коммунист, да не простой, а секретарь обкома и кандидат в члены Политбюро. Но всё же он отошёл от компартии… Вы, что ли, за Ельцина не голосовали?

– Я – нет, – отмахнулся Андрей Иванович. – Ни в коем случае. Горбачёв чем-то расположил к себе, подкупил речами о свободе и справедливости, а Ельцину я сразу не поверил. Не только его обкомовское прошлое меня насторожило, крутое, говорят, идеологически выдержанное, но и, скажу по секрету, оттолкнул внешний его вид, облик кулака-мироеда и отчасти ухаря-купца. Ему бы ещё бороду окладистую и сапоги бутылками. Внешность, конечно, обманчива, но иная не зря отталкивает.

– Ну вот вы, такой мудрый, дальновидный, всё понимаете, а я, стало быть, немудрый, недальновидный, ничего не понимаю! – Шитиков ёрзал в глубоком кресле. – Но коммунистов всё равно не люблю! Сколько ни звали меня, ни уламывали, не вступил в их партию!

– Так и я не вступил.

– Видите! Значит, вы тоже не любите коммунистов!

– Не совсем так, Александр Васильевич. Я лишь потому не вступил в партию, что не хотел выполнять поручения, сидеть на собраниях, отвлекаясь от писательского дела. Короче, – боясь суетной стороны партийности. Тоже упорно звали, но не вступил; и в жизни немало испытал, и книги печатал с трудом – из-за жёсткой цензуры, – а не чувствую такой злости, какая у вас накопилась. По-моему, личные беды – не повод для неприязни к ныне опальной партии. А у вас никаких бед, как я понимаю, не было. Есть у меня претензии к коммунистам, но есть и понимание того, что не лучшие, а худшие из них довели страну до ручки. Теперь они встали у власти, шельмуя коммунистов порядочных. Думаю, среди худших, вставших у власти, немало прямых потомков тех злодеев, что сажали и расстреливали безвинных.

7

Татьяна Ивановна помешала им разговаривать. Она зашла в гостиную и произнесла:

– Ирину подождём и станем ужинать. У меня всё готово.

Склонная к полноте, округлая женщина плавно села на диван лицом к гостю, протянула руку к полированной тумбочке, взяла газету и развернула так, чтобы её ярче освещала хрустальная люстра с подвесками-сосульками. Андрей Иванович знал, сколько примерно Шитиковой лет – она была моложе супруга, но также вышла на пенсию. Её смуглое с приятными чертами лицо не прорезали глубокие морщины, а редкая седина украшала, а не старила ей тёмные густые волосы.

«Не рада моему появлению. Старается выглядеть приветливой, но сама понимает, что это ей не слишком удаётся», – догадался гость.

– Не будем ждать! Зови к столу! – громко сказал Шитиков через спинку кресла, сидя к жене более чем вполоборота.

– Подождём, – откликнулась хозяйка. – Андрей Иванович проголодался не меньше твоего, а терпит.

– Обо мне, пожалуйста, не беспокойтесь, – сказал Чугунов.

– Как вы там у себя в городе живёте? – спросила Шитикова, откладывая газету.

– В общем ничего. Как большинство. Неприятности множатся по всей стране, но из-за угла у нас за последние годы убили единственного человека, местного руководителя оппозиционной партии, ещё один бесследно исчез. В Москве же, судя по сообщениям, убивают каждый день по несколько человек. У нас и митинги редки, и разные другие политические выступления.

– В провинции всегда меньше шума, потому что народу мало, – сказал Шитиков и повторил где-то вычитанную мысль: – Революции и государственные перевороты совершаются в столицах.

– В том числе перевороты контрреволюционные, – добавил Чугунов.

– Как Вера Валерьяновна себя чувствует? – спросила Шитикова.

– Неплохо. Просила всем привет передать.

– А Настя?

– И она здорова, если не считать застарелой реакции на молочное, сладкое, на лимоны и апельсины… Учится в музыкальной школе. Играет на скрипке и фортепьяно. Скрипка у неё основной инструмент, а фортепьяно дополнительный. Педагоги считают её очень способной.

– Не рано ей учиться?

– Не рано. Способные дети учатся музыке с четырёх-пяти лет. Она сама попросилась. Мы у неё, по сути, пошли на поводу. Захотела играть на скрипке, увидев её в руках соседского мальчика, но оказалась на редкость музыкально одарённой ученицей, находкой для школы. Легко переносит нагрузки, девочка собранная, трудолюбивая.

– Жалко ребёнка, – сказала Шитикова, не глядя на гостя, складывая на груди руки. – Отец и мать дурью маются, а дитя живёт у вас, как сирота у приёмных родителей.

– К сожалению, сиротство при живых родителях – беда повсеместная. – Андрей Иванович постарался обезличить, свести к общим понятиям эту тему, болезненную для Шитиковых не меньше, чем для Чугуновых. – Тут разные причины: неустроенность, эгоизм и взаимное ожесточение, легкомыслие, распущенность…

– Нашим-то чего не хватало? – подумала Татьяна Ивановна вслух.

– Вы больше видели их семейную жизнь, чем мы с Верой Валерьяновной. Всё происходило на ваших глазах.

– Ну да, мы, конечно, видели больше. Сперва всё у них было ничего. Ходили в обнимку, встречали друг друга с работы, планы строили, музыку слушали. Потом Алексей не очень хорошо себя повёл. Александр-то Васильевич помалкивал в тряпочку, он угодник, а я вам с Верой Валерьяновной в то время намекала, что Алексей ведёт себя плохо. Вы как-то не обратили на мои слова внимания, а больше сказать я не решалась, всё-таки мы тогда знакомы были немного. Ирину не оправдываю, характер у неё дурной. Но Алексей взялся выпивать, приятелей водить, а ей это не нравилось. Она не любит в доме чужих, особенно, пьющих. И пошло у них, поехало.

– В семейных разладах чаще всего виноваты обе стороны. Это давно известно, – вежливо заметил гость. – Но пусть молодые сами меж собой разбираются. Наша с вами задача: вырастить ребёнка. Мы, Чугуновы, воспитываем внучку – так сложились обстоятельства, – а вы, Шитиковы, помогайте нам воспитывать.

– Мы и помогаем, – с некоторой досадой произнесла хозяйка. – И дальше будем материально помогать, сколько сможем. Только внучка от нас все больше отчуждается. Мы забываем, как Настя выглядит. А она, наверно, забывает, как выглядим мы с Александром Васильевичем. Шесть лет ребёнок живёт у вас. Когда вы её привозите и оставляете ненадолго, она зовёт меня тётей, а деда дядей. Легко нам это слышать?

– Я сожалею. – Андрей Иванович понимающе тряхнул головой. – Естественно, что внучка привыкла к нам больше, чем к вам. Мы её нечасто возим в Москву – это верно, мало показываем матери и вторым деду с бабушкой, не по злому умыслу, конечно. Но ведь вы сами не торопитесь её увидеть, не ездите в Григорьевск. Почему мать ни разу не навестила ребёнка с тех пор, как разошлась с Алексеем? Да и пока не разошлась, всего два-три раза заезжала. Для нас с Верой Валерьяновной это загадка.

– Ну, почему мы не ездим, ясно. Обида заедает оттого, что внучка живёт при Чугуновых деде с бабкой, а не при Шитиковых. Вы для нас вроде уже посторонние люди. Да и мы, как и вы, немолоды, трудно собраться. В отношении Ирины тоже никакой загадки нет. Она вас не любит, дичится, опасается – как хотите называйте. И чем дальше – тем больше. Ей кажется: вы что-то наговаривали на неё Алексею. Ирина с детства мнительная, капризная, самолюбивая. Вот и не едет. Мы ей: «Ты не к Чугуновым поедешь, а к дочери». А она в ответ: «Всё равно они там есть. Ни за что не поеду».

– Упрямая, – сказал Шитиков. – Если что-то возьмёт в голову, ничем не переубедишь.

– Извините, но у меня складывается впечатление, что Ирина равнодушна к своему ребёнку, – сказал Андрей Иванович. – А что она не хочет видеть нас с Верой Валерьяновной, просто отговорка.

– И равнодушие тоже есть, – согласилась Шитикова. – Они с Алексеем, скажу вам, оба к Насте равнодушные. Отец-то много теперь ребёнком занимается?

– Не хочу врать: немного.

Чугунов остерёгся добавить, что Алексей рядом с дочерью и не живёт.

– Видите! Уехал к Насте, а занимается ею всё равно мало. Наверно, опять у него друзья-товарищи… Малышка, пока отец с матерью её вам не сбагрили, была для них забавой. Они и воспитывать её взялись как-то не по-людски. Если плакала, сами не успокаивали и нам с дедом не давали; в стенку ей постукивали, чтобы не плакала.

– Мне об этом известно, – сказал Андрей Иванович. – Сын нам с Верой Валерьяновной докладывал. Поначалу я думал, он шутит.

– Они с Ириной по заграничной системе воспитывали ребёнка, – снова откликнулся Шитиков, – по статье из английского журнала. В ней говорилось, что детей надо с пелёнок приучать к напряжённой жизни. Рекомендуется, если младенец уж слишком разорался, поставить ему в коляску приёмник и завести рок-музыку.

– Ну и как, ставили?

– Не знаю. Не видел.

– Молодые наши ни меня, ни деда к малышке не подпускали, – уныло произнесла Татьяна Ивановна. – Дед, мол, чего доброго, напугает ребёнка своим видом или возьмёт как-нибудь не так и покалечит. А мне говорили, что я некультурная, раз всю жизнь в торговле, что не смогу дать Насте ничего хорошего. Потом уж, когда они зашились с экзаменами в университете, то и отправили внучку в Григорьевск, вместо того, чтобы оставить на бабку с дедом в Москве.

Чугунов помедлил, прикусывая губу. Он вспомнил, что про отправку Насти в Григорьевск её отец говорил несколько иначе.

– Вон, значит, что! – сказал он. – Завеса приоткрывается! Они вас тяжело обидели недоверием и лишили внучки! Жаль, что вы раньше не рассказали.

– Постеснялись, – ответила Шитикова.

– Послушайте, Татьяна Ивановна, я вам сочувствую. Вы с Александром Васильевичем так драматично отстранены от Насти. Но всё равно она и ваша внучка. Не откажетесь! – Последнюю фразу Андрей Иванович постарался сказать шутливо. – Но не всё потеряно. Теперь вы можете взять Настю к себе. Мы с Верой Валерьяновной советовались. Будущей осенью девочка пойдёт в общеобразовательную школу. Может быть, ей лучше учиться в Москве? Как вы считаете? Нам непросто было бы отдать вам внучку, но мы поступим по справедливости. С матерью Насти я не берусь договариваться, хотя, по здравому рассуждению, она должна обрадоваться тому, что я предлагаю.

– Да нет уж, теперь, наверно, не обрадуется, – сказал Шитиков. – Отвыкла от дочери. У Ирки новые сердечные дела, ищет мужа.

– Лучше помолчи! – прикрикнула на него Татьяна Ивановна и продолжила говорить с Чугуновым: – Что ж, школа тут у нас под боком. Пускай Настя идёт и учится. Только мы не поведём её ни в какие другие школы, кроме общеобразовательной. У нас времени нет водить, все мы работаем. И необязательно учить ребёнка музыке. Что это даёт? Лишние расходы и хлопоты.

– Это многое даёт для общего развития, а может дать и профессию, – сказал Андрей Иванович. – Девочка второй год учится по классу скрипки и занятия не бросит. Мы сделаем всё, чтобы не бросила. Если на семейном совете договоритесь взять Настю к себе, то, пожалуйста, подумайте, как продолжить её музыкальное воспитание. Ради ребёнка приходится многим жертвовать. Александр Васильевич, я знаю, любит классическую музыку – вот ему было бы интересно водить внучку в музыкальную школу. Оставил бы он работу да всё свободное время посвятил Насте.

– Н у, у вас одни взгляды, а у нас другие, – хмуро, упрямо ответила Татьяна Ивановна. – Я считаю, что это блажь – обязательно водить ребёнка в музыкальную школу. Никто из нас с работы не уйдёт. А жить на что прикажете? Сейчас, по-моему, надо думать только о том, как выжить. При нынешних ценах, того гляди, с голоду умрёшь или из квартиры выселят за неуплату долгов.

Голод Шитиковым едва ли грозил. Татьяна Ивановна преувеличивала. Она всю жизнь трудилась в продуктовых магазинах и теперь торговала в одном из них, уже частном. Опытная продавщица умела экономить на продаже, сэкономленное незаметно брала домой и кормила близких неплохо.

– Всё-таки нужно узнать мнение Настиной матери, – сказал Андрей Иванович…

Слышно повернулся ключ в замочной скважине наружной двери. Дверь открылась и прихлопнулась. Шурша верхней одеждой, Ирина сняла её в прихожей, потом расстегнула молнии и скинула сапоги, пристукивая ими о пол.

– Кто у нас? – спросила она тонким голосом.

Татьяна Ивановна ответила.

8

Она позвала ужинать. Помня, что женщины в этом доме противятся спиртному, Андрей Иванович всё же достал из сумки четвертинку горькой. Он так озяб на улице, что купил водки и решил согреться ею в гостях. У него и теперь не унялась внутренняя дрожь, вестница простуды. Татьяна Ивановна молча поставила на стол две стопки с золотистыми ободками – гостю и мужу.

Ирина пришла к ужину последней. Сев за стол, она приподнялась, двинула стул, что-то, хмуря брови, поискала возле него и опять села. Чугунов сказал себе, что она выглядит молодо, годы пока незаметно накладывали грубые штрихи и краски на её лицо, бледное, утончённое, с заострённым подбородком. Просторную кухню Шитиковых неярко освещало бра, висевшее над придвинутым к стене столом, и в затенении Ирина виделась Андрею Ивановичу в образе марсианки Аэлиты, памятном ему по графическому рисунку в книге Алексея Толстого. Молодая женщина слегка растягивала губы, по углам отогнутые вверх. Улыбка, словно намеченная, но не явная, часто блуждала на её лице, но большие миндалевидные глаза Ирины, сколько помнилось Чугунову, никогда по-настоящему не улыбались и не смеялись.

Когда он взялся разливать водку по стопкам, то заметил, мельком глянув на бывшую сноху, как улыбка с её лица спала при виде того, что он делал. Но он разлил, выпил с Шитиковым и стал есть, хваля ужин – Татьяна Ивановна готовила превосходно.

– Давайте ещё по одной, пока не всё съели, – сказал Александр Васильевич, потирая ладони, но лишь только с воодушевлением сам налил себе и Чугунову, жена шлёпнула его по руке, взявшейся было за стопку. Дёрнув плечом, он сердито произнёс: – Что ты меня осаживаешь и позоришь перед человеком? Могу я по-мужски выпить с ним и поговорить?

– Ладно, пей! – сказала Татьяна Ивановна и добавила, подчёркивая, что не меняет гнев на милость: – Наливайся!

– Нет, пусть не смеет! – воскликнула Ирина, округлив глаза и губы, нервно затрепетав и поразив этим Чугунова.

– Хорошо, не буду! Успокойся!

Шитиков с досадой отодвинул от себя наполненную стопку.

Глаза его дочери снова приняли миндалевидную форму. На губах её наметилась улыбка, в которой мелькнуло что-то неприятное, злое. Все за столом притихли.

Чтобы рассеять общую неловкость, свою в первую очередь, и возобновить разговор, Чугунов спросил Ирину:

– Чем занимаешься?

Она ответила с готовностью, словно извиняясь ею за свою вспышку:

– Перевожу с санскрита… Недавно перевела старинный текст. Напечатала в маленькой газете, гонорар в ней не платят…

Говорила она с остановками, вдруг заикаясь, не болезненно, а от стеснения, и несмело встречалась взглядом с Чугуновым. Слушая её ответ, он кивал, так как вспомнил, что, учась в университете, Ирина ходила на курсы древнеиндийского языка.

– Это постоянная работа? – спросил Андрей Иванович.

– Нет, что вы! Это хобби! П-постоянная у меня – операторская. Сижу за компьютером в бюро трудоустройства, на бирже труда. Безработных регистрирую и куда-нибудь направляю.

«Говорит, по-моему, миролюбиво, – подумал Чугунов. – Неужто она в самом деле так нас с Верой Валерьяновной не терпит, как об этом рассказывает её мать?»

– А журналистика? – спросил он. – Стоило ли заканчивать Московский университет для того, чтобы сидеть за компьютером на бирже труда?

– Не стоило…

– И на бирже не очень хорошо платят, – вмешалась в разговор Татьяна Ивановна, пренебрежительно махнув рукой, – и в журналистике её не баловали. Там она зарабатывала ещё меньше. Последний раз устроилась в одну газету, так газета скоро обанкротилась. Зачем высшее образование? Лучше бы пошла в торговый техникум. Встала бы, как мать, за прилавок, а там, глядишь, с образованием-то, до завмага бы доросла. Нет, от моей работы она нос воротит.

– Да, вот что, Ирина, – прямо начал Андрей Иванович главный разговор, – дочка передавала тебе привет. Просила поцеловать маму. Будем целоваться?

Не дождавшись согласия, он приподнялся со стула и чмокнул Ирину в щёку. Бывшая невестка не уклонилась.

– Что молчишь? – с дружеской улыбкой спросил Чугунов. – Хочешь всё знать о своём ребёнке? С дедушкой и бабушкой мы о Насте поговорили, могу и тебе рассказать. Ей всего шесть лет, а она второй год учится в специализированной музыкальной школе по классу скрипки и дополнительно обучается игре на фортепьяно, это по программе школы. Если бы ты знала, какая она милая, красивая, умная и талантливая девочка! Весной, возможно, поедет на конкурс юных скрипачей.

– Да, она красивая, умная и талантливая, – тихо повторила Ирина.

Она отвернулась от Чугунова. В её неверной незаконченной улыбке что-то стало меняться, выражение лица делалось беспокойным. Приглушённое освещение скрывало истинный цвет её щёк, но Андрей Иванович помнил, что щёки Ирины никогда не были цветущими – «благородная бледность» с них не сходила. В некоторые прежние их встречи Ирина вдруг казалась ему женщиной не в себе. Однажды он намекнул на это Алексею, и тот, помедлив, спросил: «Ты так думаешь?» – «Да, так думаю». «Нет, – сказал сын, – с психикой у неё всё в порядке. Жена моя – поэтическая натура, поэтому выглядит не от мира сего. С ума сходит по Бродскому и Ахмадулиной, сама пишет стихи. Хотя порой мне в ней видится то же, что и тебе». Теперь скользкая мысль о психике Ирины подкрепилась в сознании Чугунова раздумьем: почему мать и сама к дочери не едет, и её не берёт к себе. Это же ненормально для матери.

– Пока ждали тебя с работы, – снова обратился он к Ирине, – мы вот о чём поговорили. Как ты считаешь, где Насте лучше было бы пойти в общеобразовательную школу: у вас в Москве или у нас в Григорьевске? Тут есть одно обстоятельство. Если хочешь, дочка твоя переедет в Москву, но с условием, что она продолжит учиться музыке. Ну, что скажешь?

– Я не знаю…

– Зачем вы опять говорите про своё условие? – Татьяна Ивановна, подумалось Чугунову, была готова рассориться с ним. – Я же вам сказала, что в музыкальную школу мы не сможем Настю водить!

– Почему? Я бы смог, – сказал Шитиков. – Ушёл бы с работы и водил.

Она зловредно усмехнулась:

– Хорошо ещё, выпить тебе больше не дала. А то бы на ночь глядя побежал записывать ребёнка в музыкальную школу.

– Всё же давайте послушаем мать Насти, – сказал Андрей Иванович. – Что ты, Ирина, решила?

– Не знаю, – повторила она. – Я подумаю.

– Ладно, думай. Время терпит. А пока наезжай к нам и встречайся с дочерью. Появись в Новый год, устрой ребёнку настоящий праздник.

– Постараюсь…

– Съезди! – сказала Татьяна Ивановна.

Ей Ирина не ответила. Теперь она лишь вздыхала, думая о своём, и явно тяготилась разговором. Андрей Иванович не собирался травить бывшей невестке душу, когда, сам не зная почему, вдруг соврал:

– И от Алексея тебе привет.

– Ему тоже, – пролепетала она, и по лицу её змейкой пробежала судорога.

Сославшись на дурное самочувствие, Ирина ушла из-за стола, держась за виски и морщась.

Чугунова хозяева положили спать в гостиной на диване, накрыв диван свежим бельём. Андрей Иванович долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок; а утром, расхотев идти в журнал, уехал в Григорьевск.

9

Стройная учительница сольфеджио Наталья Анатольевна Кононова быстрой летящей походкой вошла в класс. Детей, бегавших по классу или бренчавших на рояле с двух его сторон, как ветром смело и разбросало по своим местам за старыми столами, давно крашенными жёлтым лаком.

– Я просила не расстраивать инструмент, – сказала учительница. – Если взялись играть, то играйте, а не бейте просто так по клавишам. И пыль подняли…

Строгим взглядом окинула она ребят, и Андрей Иванович, сидевший возле Насти, почувствовал себя ответственным за поведение шалунов-музыкантиков. Он много раз брался утихомиривать их, детей «неуравновешенных», сангвиников и холериков, но ничего у него не получалось. Одарённые шалуны и других старших не слушались, а их тут, кроме Чугунова: родителей, дедушек и бабушек, – нынче сидело пять человек, чуть не при каждом из малолеток, которых всего числилось семь. Так невелик был класс.

Кононова сделала перекличку, открыла журнал, лежавший на рабочем столе, и отметила присутствующих.

– Начнём, – сказала она, отошла к фортепьяно и стоя взяла благозвучный аккорд, задавая воспитанникам музыкальную интонацию. – Откройте хрестоматию. Тереза, пой домашнее задание. Остальные внимательно следят.

Маленькая девочка, как и Настя, скрипачка, встала из-за стола на кривоватые ноги, держа раскрытую хрестоматию. Она была смуглая, с раскосыми чёрными глазёнками и заплетёнными в две косы смоляными волосами. Дирижируя рукой – как учили, – она весело, но слишком громко стала выводить голосом первые такты нотного текста, широко открывая рот и раскачиваясь.

Дети засмеялись. Учительница остановила Терезу:

– Что ты кричишь, как рок-звезда? Мы хорошо слышим. У нас у всех музыкальный слух. Стоять необязательно. Тебе же хрестоматию неудобно держать! Работай сидя.

Восточная розочка не смутилась и не села. Она пробовала не выкрикивать ноты; но скоро её сильный задорный голос опять набрал децибелы, и у Чугунова зазвенело в ушах. Кононова сдержанно её похвалила, но спеть до конца не дала. Радостно блеснув агатовыми глазами, Тереза вернулась за стол, и там нарядно поседелая бабушка, тоже смуглая и раскосая, погладила её по голове.

– Продолжит упражнение… – Учительница выбирала взглядом, кого ей назвать. Дети все до одного высоко подняли руки, и каждый просил вызвать его, умолял, настаивал.

– Пожалуйста, не шумите. Будет петь Серёжа.

Полный мальчик, сидевший в переднем ряду в одиночестве, также скрипач, испуганно вздрогнул. Он склонился к хрестоматии, положил палец на нотный стан, спел, заикаясь, несколько нот и затих.

– Не волнуйся так, – сказала учительница. – Да готов ли ты? Некоторые из вас просят, чтобы их спросили, а сами не выполнили домашнее задание. Если не готовился, лучше сразу признайся, не отнимай у нас время. Я кого-нибудь другого спрошу.

– Готов! Знаю!.. – пролепетал мальчик и опять запел, сперва запинаясь, а дальше ровнее. Он благополучно окончил упражнение и тоже услышал похвалу, от которой зарумянился.

Следующее упражнение начала пианистка Марина, серьёзная коренастая малышка в очках, круглая отличница. Сидя за столом очень прямо, расправив угловатые плечи, она образцово исполнила свою партию голосом низким, бархатным, удивительным для ребёнка. Кононова назвала её умницей.

– Давай ты, Толик, – сказала она, кивнув белобрысому баянисту, такому низкорослому, что он едва виделся публике, играя в концертном зале: над ученическим баяном торчала лишь вихрастая макушка ребёнка. Толик спел дискантом, и у него тоже получилось всё хорошо…

Пока отвечали другие, Настя изо всех сил тянула вверх руку и лихорадочно приговаривала:

– Меня вызовете, Наталья Анатольевна! Меня!..

Но взгляд педагога скользил мимо Насти, и дед Чугунов даже начинал обижаться на Кононову за невнимание к его внучке. Она была той самой прозорливой специалисткой, что полтора года назад выявила на вступительных испытаниях Настины способности; и Андрей Иванович думал написать о том, как учительница сольфеджио ведёт занятия в темпе, похожем на музыкальный, хорошо рассчитывая свои действия по времени, как свободно она держится и ловко настраивает ребят на серьёзное обучение. После Толика учительница попросила отвечать гитаристку Фаю, потом пианистку Машу. За Машей следовали скрипачи Андрей и Света. Оставалась Настя.

После того, как спела Света, учительница обратилась к классу:

– Кто скажет, какие она допустила ошибки?

Класс раздумчиво молчал, а Настю всё лихорадило, и вскинутую усталую руку она уже поддерживала другой рукой.

– Хорошо, ответь ты, Настя. Но прежде запомни: неприятно видеть и слышать то, как человек напрашивается на особое внимание к себе. Все ребята давно угомонились, старательно работают, а ты сидишь как на иголках, что-то бормочешь, подпрыгиваешь и мешаешь нам заниматься. Я намеренно тебя не выкликала. Если в следующий раз поведёшь себя так же, как сегодня, вовсе не буду с тобой разговаривать… Так в чём ошибка Светы?

– В одном месте она спела бемоль, а там стоит диез.

– Верно! Очень хорошо! А ещё!

– Ещё она со счёта немножко сбилась в одном месте. Чуть-чуть.

– Правильно! Молодец!

Света скисла и не сразу успокоилась под утешающей рукой молодой красивой мамы. На миг она закрыла ладошками худое бледное личико, половину которого занимали большие печальные глаза.

– Ты тоже молодчина, – сказала ей Кононова. – Тебе попался очень трудный текст.

Настя тонко улыбалась. Дед заметил, что внучка торжествует. Нередко Света торжествовала над Настей. Обе они «подавали большие надежды» и соперничали во всём: пении по нотам, написании музыкальных диктантов, игре на скрипке и фортепьяно.

– Что ж, Настя, раз ты такая шустрая, – сказала Кононова, – то принимайся за новое упражнение, запевай с листа.

Чистый Настин запев подхватил весь класс во главе с учительницей. Андрей Иванович до кома в горле наслаждался детским сольфеджио и тихонько подпевал ангельскому хору, прищуривая глаза и ногой под столом неслышно отмечая такт.

В последней части урока Кононова попросила ребят открыть нотные тетради и взять карандаши. Она села за фортепьяно, проиграла одной рукой короткую мелодию и повторила её, деля на части. Сообща обозначив прозвучавшую тональность, поставив в тетрадях знаки альтерации и держа мелодию в уме, дети стали писать музыкальный диктант, подтирая ластиком ошибки. Вместе с внучкой, но от неё независимо, открыв собственную тетрадку, стал писать и дед. В детстве после войны Андрей Иванович немного учился музыке, и теперь он кое-что вспоминал и усваивал заново…

Впереди Чугунова сидел тоже одинокий, как Серёжа, скрипач Андрей, рыжий, лохматый, обычно насупленный, чем-то в жизни недовольный. Настя звала его Андрюхой, и, по мнению её деда, такая форма имени подходила мальчишке. Когда начался диктант, Андрюха через плечо прошептал:

– Дай карандаш!

Настя не отвлеклась; но Андрей Иванович открыл внучкин деревянный пенал и протянул Андрюхе запасной карандаш.

Мальчик уткнулся носом в измятый клочок нотной бумаги, но через минуту, вернул Чугунову карандаш с обломленным грифелем.

– Заточи!

Андрей Иванович достал из кармана перочинный ножик, заточил карандаш и отдал тёзке.

– Не нажимай сильно, – прошептал он с оглядкой на педагога.

– Не нажимаю! У тебя карандаши плохие, ломаются!

Неизвестно, когда и при каких обстоятельствах у Андрюхи сложилось к Чугунову панибратское отношение, но старик не обижался.

Мальчик попросил ещё и резинку. Но время диктанта заканчивалось. Андрюха дотянулся рукой до тетрадки Чугунова и зашипел:

– Дай списать!

– На, – ответил дед.

Кононова уже шла по рядам, смотрела ученические работы и оценивала. Насте она поставила пятёрку, а Андрюхе закатила двойку. Андрей Иванович подсунул учительнице свою тетрадку; она поставила двойку и ему…

Сунув руки в карманы, мальчик вышел на перемену расхлябанной походкой. Чугунов взял с широкого подоконника внучкину скрипку. Они с Настей в коридоре нагнали Андрюху, и девочка произнесла, обняв товарища одной рукой:

– Не горюй.

– Я не горюю, – ответил мальчишка. – Мне всё до лампочки. Мама говорит, я гениальный.

– Вон как! – удивился Андрей Иванович. – В первый раз в жизни вижу гения! Дай я на тебя посмотрю! Ты, парень, мне мешал, поэтому диктант я выполнил плохо. И себя, и тебя подвёл. Почему сам-то ничего не делаешь? Такой безалаберный, а ведь очень способный. Я слышал, как ты на скрипке играешь.

Передав внучке инструмент, Чугунов снял с плеча сумку и вынул из неё чай в термосе и пакет с сушками, намереваясь вместе с Настей перекусить.

– Давай мириться, – сказал он Андрюхе и угостил его сушкой.

– А можно ещё? – спросил мальчик.

– Можно. Бери, сколько надо. Если хочешь, налью чайку.

– Не, чай я не люблю. Я у тебя три штуки возьму, – но, запустив руку в пакет, взял Андрюха четыре и с сушкой в зубах ушёл от Чугуновых.

10

Они поднялись на другой этаж. Тут звучали из-за дверей, главным образом, скрипки, альты, виолончели и контрабасы, поэтому этаж условно назывался «струнно-смычковым». В классе дожидалась Чугуновых Лариса Корнилова, обучавшая Настю игре на скрипке. Она деловито произнесла:

– Давай-ка, Настенька, наляжем сегодня на конкурсную программу, а учебному заданию уделим поменьше времени. Конкурс не за горами. В марте надо будет показываться отборочной комиссии. В апреле поедем в Рязань.

– А этот праздник музыки не отменят? – спросил Андрей Иванович, которому очень хотелось, чтобы внучка блеснула в состязании скрипачей-малолеток.

– В том, что конкурс состоится, сомнений быть не может, – отвечала Корнилова. – Возможно только, устроители подкорректируют сроки. Настя, думаю, пройдёт отбор. Всё за то, не вижу никаких помех. У неё нелёгкая программа, но девочка хорошо справляется.

– Что нам с ней предусмотреть к конкурсу?

– Ищите деньги на проезд и на проживание в Рязани. Наверно, придется вам оплатить и поездку концертмейстера. Ну, а я как-нибудь сама.

– Успеем ли подготовиться? – сказал Чугунов. – Уже декабрь к концу.

– Должны успеть. Будем стараться… Ищите деньги! Может быть, администрация школы выделит какие-то средства, но рассчитывать на это не приходится, времена не те. Всё! Работаем, Настенька! Извините, Андрей Иванович, поговорим после.

Лариса взяла Настину скрипку – уже «половинку» дед с бабушкой внучке купили, «четвертинка» стала маловата – и прошла с ней свободное пространство класса от стола у стены, за который присел Чугунов, до фортепьяно у противоположной стены. Сыграв на фортепьяно ля первой октавы, она подстроила скрипку.

– Играй гаммы, – сказала Корнилова, возвращая инструмент Насте. – Гаммы и арпеджио повторять нужно обязательно и прежде всего. Дальше поразбираем конкурсный концерт. Захватила ли ты ноты концерта?

– Мы их не забыли, – ответил за внучку дед.

– Можно я свою куколку опять на стол посажу, чтобы она глядела на меня и слушала, как я играю? – спросила девочка педагога.

– Можно.

Андрей Иванович достал из сумки пластиковую куколку с синими глазами и рыжими волосами, в розовом платьице, и посадил на стол. Настя подсунула скрипку под подбородок, который положила на чёрную бархатную подушечку, сшитую бабушкой, удерживаемую на шее с помощью завязок. Её «половинка», покрытая вишнёвым лаком, лоснилась, как заледенелая. Вскинув наканифоленный смычок, Настя поднесла его к струнам и, лизнув губу, неторопливо заиграла гамму до мажор. Корнилова остановила её.

– Стоп! Мы занимаемся второй год, и на каждом уроке я говорю об одном и том же! Гриф подними выше. Смычок прикладывай к струнам посредине расстояния между подставкой под струны и торцом грифа. Води смычком ровнее; не дави им на струны, извлекай звук за счёт веса смычка. Руки раскрепости. Что они у тебя так зажаты? И сама ты вся зажатая. Ну-ка, перехвати скрипку правой рукой, дай мне свободную левую! Вот! Пальцы как судорогой сведены! Дай теперь правую! Возьми моё запястье! Представь, что берешь не запястье моё, а смычок! Ну что ты вцепилась в меня? Даже больно! Так же крепко сжимаешь ты и гриф, и смычок, а это никуда не годится. Запомни: в игре на любом музыкальном инструменте, а на скрипке тем более, физические усилия должны быть наименьшими, естественными, ненапряжёнными. Иначе скрипка засипит, замяукает, захрюкает, и слушать её будет противно. Всё ли поняла? Хорошо, продолжай…

Настя играла вдумчиво и прилежно, стараясь учитывать замечания. Но Корнилова не была довольна. Вновь и вновь она сдерживала ученицу, иногда брала у неё скрипку и показывала, как надо играть. Девочка принялась за гамму ре мажор, увеличивая её темп по указанию педагога – от целых нот переходя к «половинкам», «четвертям» и «восьмушкам», развивая беглость пальчиков и чувство ритма. Сыграла она арпеджио, и к тому времени, как явился концертмейстер Виктор Александрович, успела разобрать с Корниловой некоторые заковыристые такты большого конкурсного произведения. Концертмейстер по-мальчишески вскинул для приветствия руку, сел за рояль и, глянув в клавир на пюпитре, приготовился к музицированию. Текст партии скрипки тоже покоился в рабочей позиции – на алюминиевой подставке, которую Лариса наладила по росту Насти.

Она кивнула. Концертмейстер бросил худые, с волосками, кисти на клавиши и девочка заиграла в дуэте с фортепьяно, извлекая из маленькой скрипки в не заставленном мебелью гулком классе такие сочные светлые звуки, что Чугунов заслушался и горделиво подумал о том, что никто из скрипачей Настиного возраста не сыграет лучше его внучки.

Но Корнилова снова прервала ученицу.

– Нет! Нет! – заговорила она, тряся головой и отмахиваясь рукой. – Интонация не вполне верна, и в счёте ошибаешься! Кукле твоей не нравится! Видишь, она поморщилась и голову опустила? Начни ещё раз! Внимательнее смотри в ноты! Вслушивайся в то, что играешь!

«Да ведь хорошо играет!» – хотелось Чугунову защитить внучку, и он с досадой поглядывал на Корнилову.

Она, русская женщина Лариса Владимировна Корнилова с первого взгляда показалась Андрею Ивановичу немкой. В её внешности виделось ему то, что было на иных открытках, привозимых в сорок пятом году фронтовиками из побеждённой Германии. Молодые фрау на этих открытках носили жёлтые короткие волосы с высокой волной, платья с пояском и подкладными плечиками. Их круглые, в меру улыбчивые лица сияли здоровьем. У Корниловой волосы тоже были жёлтые короткие, лицо круглое свежее, платье с поясом, правда, без подкладных плечиков. Отчасти немецкими счёл Чугунов и черты характера Ларисы: деловитость, собранность, склонность к порядку во всём: в книгах описывались такие немецкие черты. Побывав в Германии, он встретил там и «открыточных» женщин, и «книжных», но видел и совсем других. Послевоенные открытки, однако, помнились ему до сих пор…

Страницы: «« 1234567 »»

Читать бесплатно другие книги:

Третья книга Заура Зугумова, пережившего все ужасы тюрем и зон, продолжает захватывающее повествован...
Эта книга – сборник цитат великих мыслителей, общественных и политических деятелей, бизнес-лидеров и...
Проза Андрея Макаревича уже стала особым явлением в современной культуре, которое так же интересно, ...
Не так давно Сейхан, наемная убийца, работала на зловещую организацию «Гильдия». Но сейчас она сбежа...
За долгую творческую жизнь знаменитая английская писательница Элинор Фарджон (1881–1965) опубликовал...
Вниманию читателя предлагается сборник анекдотов. Тонкий юмор, блестящее остроумие, забавные парадок...