И эхо летит по горам Хоссейни Халед

— Это ты себе писала?

Качаю головой:

— Вам. — Смеюсь. — Стыдобища.

Пари кладет открытки на столик, придвигается ближе:

— Расскажи.

Смотрю себе на руки, кручу часы на запястье.

— Я воображала, что мы с вами сестры-близнецы. Никто вас не видел, только я. Все вам рассказывала. Все тайны. Вы были для меня настоящей, всегда близко. Мне с вами было не так одиноко. Как доппельгангеры. Знаете такое слово?

Улыбается глазами.

— Да.

Я представляла нас двумя листочками, мы трепетали на ветру в милях друг от друга, но оставались связаны перепутанными корнями дерева, с которого нас обеих сорвало.

— Для меня все было наоборот, — говорит Пари. — Ты говоришь, что чувствовала присутствие, а я — одно лишь отсутствие. Смутная боль без причины. Я была как тот пациент, который не может объяснить врачу, где болит, а вот болит, и все тут. — Она кладет руку поверх моей, и мы обе с минуту молчим.

Баба стонет и ворочается в кресле.

— Простите меня, — говорю.

— За что?

— Что вы так поздно нашлись.

— Но мы же нашлись, нет? — говорит она, и голос у нее дрожит. — Теперь он вот такой. Все хорошо. Я счастлива. Я нашла часть себя, которую потеряла. — Она сжимает мне руку. — И я нашла тебя, Пари.

Ее слова бередят мою детскую тоску. Помню, когда было одиноко, я шептала ее имя — наше имя — и задерживала дыхание, ожидая эха, не сомневаясь, что однажды услышу его. И вот сейчас она произносит мое имя в этой гостиной, и будто все эти годы, что разделяли нас, складываются один на другой, время сжимается гармошкой почти в ничто — в одну фотографию, в открытку, — доставляя самую сияющую реликвию моего детства ко мне, она держит меня за руку, произносит мое имя. Наше имя. Я чувствую, как что-то поворачивается, встает на свое место. Что-то разодранное давным-давно склеивается заново. Я чувствую, как что-то мягко покачивается в груди, слышу приглушенный стук второго сердца — оно заводится рядом с моим.

Баба в кресле приподнимается на локтях. Трет глаза, смотрит на нас.

— Что это вы там замышляете, девушки?

Улыбается.

А вот еще один детский стишок. Про мост в Авиньоне.

Пари напевает мотив, потом проговаривает слова:

— Маман научила меня, когда я была маленькая, — говорит она, затягивая шарф под ударами холодного ветра. День ледяной, но небо синее, а солнце могучее. Оно бьет в серо-металлические борта на Роне и рассыпается брызгами яркости. — Любой французский ребенок знает эту песенку.

Мы сидим на деревянной скамейке в парке у воды. Она переводит слова, а я любуюсь городом за рекой. Недавно открыв для себя собственную историю, я с благоговением нахожусь в месте, столь полном этой самой историей, и вся она записана, сохранена. Чудо. Все в этом городе чудо. Чудна ясность этого воздуха, ветра над рекой, что шлепает водой по каменным берегам, чуден густой богатый свет, как он сияет будто бы отовсюду сразу. С нашей скамейки я вижу старые укрепления, окольцовывающие древнюю сердцевину города с путаницей узких кривых улочек, западную башню Авиньонского собора и позолоченную статую Девы Марии — сияющее навершие башни.

Пари выкладывает мне историю моста: в XII веке молодой пастух заявил, что ангелы ему велели построить мост через реку, и он доказал правдивость своих речей, подняв громадный валун и метнув его в воду. Она рассказывает, как лодочники на Роне забирались на мост, дабы восславить своего покровителя — святого Николая. И о наводнениях, которые за века разъели арки моста, и он обрушился. Она говорит с той же стремительной, нервной энергией, с какой и утром, когда водила меня по готическому Папскому дворцу. Приподнимая наушники аудиогида и показывая мне фреску, трогая меня за локоть, обращая мое внимание на интересную резьбу, витраж, пересечение нервюр над нами.

Рядом с Папским дворцом она говорила почти не прерываясь, мы шагали по соборной площади сквозь голубиные стаи, мимо туристов, ярко одетых африканских торговцев браслетами и поддельными часами, мимо очкастого музыканта на ящике из-под яблок, игравшего «Богемскую рапсодию» на акустической гитаре, и имена святых, пап и кардиналов так и сыпались из нее. Не помню, чтобы она была такой словоохотливой, когда приезжала к нам в Штаты: кажется, так она тянет время, ходит кругами вокруг чего-то, что на самом деле хочет сделать — и что мы сделаем, — и все эти ее слова есть мост.

— Но ты еще увидишь настоящий мост, — говорит она. — Когда все приедут. Вместе поедем к Пондю-Гар. Знаешь такой? Нет? Oh l l. C'est vraiment merveilleux. Его построили римляне в первом веке, чтобы доставлять воду из Эра в Ним. Пятьдесят километров! Это шедевр инженерного искусства, Пари.

Я пробыла во Франции четыре дня, два из них — в Авиньоне. Мы с Пари приехали сюда на «Тэ-жэ-вэ» из сумрачного холодного Парижа, сошли под чистые небеса, к теплому ветру, под хор цикад, тарахтевших с каждого дерева. На станции мы лихорадочно вытаскивали мой багаж, и я едва успела выскочить из поезда — двери со свистом захлопнулись у меня за спиной. Взяла себе на заметку рассказать бабе, что всего три секунды — и я бы оказалась в Марселе.

Как он? — спросила Пари в такси по дороге из «Шарль-де-Голля» к ней домой.

Все дальше, — ответила я.

Баба живет теперь в доме престарелых. Когда я впервые пришла туда на разведку, директриса заведения Пенни, высокая, хрупкая женщина с кудрявыми рыжими волосами, провела меня по своим владениям, и я подумала, что все не так плохо.

И сказала. Все не так плохо.

Чистенько, окна в сад, где, по словам Пенни, каждую среду в половине пятого они устраивают чаепитие. В вестибюле еле заметно пахло корицей и хвоей. Персонал, с которым я вскоре перезнакомилась по имени, показался мне деликатным, терпеливым, знающим. Я представляла себе старух с разрухой на лицах, с волосатыми подбородками, слюнявых, болтающих с самими собой, приклеенных к телеэкранам. Но большинство местных обитателей оказались не такими уж старыми. Многие — даже не на колясках.

Кажется, я ожидала худшего, — сказала я.

Правда? — спросила Пенни с приятным профессиональным смехом.

Я сказала обидное. Простите.

Вовсе нет. Мы прекрасно представляем, что люди думают о подобных местах. Разумеется, — добавила она через плечо с предостерегающей серьезностью, — это у нас отделение проживания с уходом. Судя по тому, что вы мне рассказали о своем отце, не уверена, что ему тут будет хорошо. Подозреваю, ему больше подойдет блок ухода за памятью. Вот здесь.

Внутрь мы проникли при помощи ее ключа-карточки. Закрытая палата не пахла ни корицей, ни хвоей. У меня внутри все стиснулось, и первым возникло желание развернуться и уйти. Пенни взяла меня за руку, сжала ее. Посмотрела на меня с великой нежностью. Я вытерпела остаток экскурсии, выбитая из колеи мощной волной виноватости.

Утром перед отъездом в Европу я приехала навестить бабу. Прошла через вестибюль отделения проживания с уходом, помахала Кармен — она из Гватемалы, отвечает на звонки. Прошагала через общую залу, где пожилые люди слушали струнный квартет старшеклассников в торжественных нарядах, мимо многоцелевой залы с компьютерами, книжными шкафами и наборами домино, мимо доски объявлений с множеством афиш и полезных советов: «А вы знали, что соя уменьшает холестерин?», «Не забудьте про Час пазлов и созерцания, с 11.00!»

Прохожу в закрытые покои. По эту сторону дверей нет чаепитий, нет бинго. Никто здесь не начинает день с тай-цзы. Я прошла в комнату к бабе, но его там не было. Кровать застелена, телевизор выключен, полстакана воды на тумбочке. Мне слегка полегчало. Терпеть не могу находить бабу на больничной койке, когда он лежит на боку, рука под подушкой, запавшие глаза пусто глядят на меня.

Баба нашелся в комнате отдыха, в кресле-каталке, у окна в сад. Одет во фланелевую пижаму и всегдашнюю кепку. Колени прикрыты тем, что Пенни называет «фартуком для возни». На нем есть веревочки, которые можно заплетать, и пуговицы, которые ему нравится застегивать и расстегивать. Пенни говорит, что это поддерживает живость пальцев.

Я поцеловала его в щеку, подтянула себе стул. Кто-то его выбрил, смочил и причесал волосы. От лица у него пахло мылом.

Завтра большой день, — сказала я. — Лечу навестить Пари во Франции. Помнишь, я тебе говорила?

Баба сморгнул. Еще до инсульта он начал отдаляться, впадать в долгое молчание, выглядел безутешным. А после его лицо превратилось в маску, рот застыл в перекошенной вежливой улыбке, которая никогда не добирается до его глаз. Со дня инсульта он не произнес ни слова. Иногда он размыкает губы и слышен хриплый выдох — А-а-а-ах! — с легким подъемом в конце: он смахивает на удивление или будто я сказала такое, из-за чего на него снизошло небольшое озарение.

Мы встречаемся в Париже, а потом поедем на поезде в Авиньон. Это город на юге Франции. Там папы жили в XIV веке. Погуляем, всё посмотрим. Но главное — Пари сказала своим детям, что я приезжаю, и они собираются все вместе.

Баба улыбался — так же, как и Гектору, когда тот пришел повидать его неделю назад, так же, как и мне, когда я показала ему свои документы для Колледжа искусств и гуманитарных наук Сан-Францисского университета.

У твоей племянницы Изабель и ее мужа Альбера есть дача в Провансе, рядом с городом под названием Ле-Бо. Я посмотрела в интернете, баба. Это поразительно красивый город. Построен на вершинах меловых гор Альпий. Можно будет съездить на развалины старинного средневекового замка, посмотреть на равнины и сады. Я много нафотографирую и покажу тебе, когда вернусь.

Рядом старуха в халате благодушно возилась с кусочками пазла. За соседним столиком еще одна женщина с пушистыми седыми волосами пыталась разложить вилки, ложки и ножи в ящик с посудой. На большом телеэкране в углу ссорились Рики и Люси, скованные наручниками.

Баба сказал: А-а-а-ах!

Ален, твой племянник, и его жена Ана приедут из Испании со всеми пятерыми детьми. Я не знаю всех по именам, но, уверена, выучу. А еще — и от этого Пари совершенно счастлива — приедет третий твой племянник, Тьери. Пари его не видела много лет. Они не разговаривали. Но он взял отпуск в Африке и тоже прилетит. Предстоит большое воссоединение семьи.

Собравшись уходить, я еще раз поцеловала его в щеку. Помедлила у его лица, вспоминая, как он забирал меня из детсада и мы ехали в «Денниз», за мамой. Усаживались за столик, ждали, когда мама закончит смену, а я ела шарик мороженого, которым меня всегда угощал управляющий, и показывала бабе рисунки, которые в тот день нарисовала. Он терпеливо разглядывал, пристально изучал, кивал.

Баба улыбался своей теперешней улыбкой.

Ой. Чуть не забыла.

Я склонилась к нему и совершила наш традиционный прощальный ритуал — пробежала кончиками пальцев по его щекам, морщинистому лбу, по вискам, по седым, редеющим волосам, по бляшкам сухой шершавой кожи на черепе, за ушами, по пути ощипывая у него с головы дурные сны. Открыла незримый мешок, бросила туда кошмары, туго затянула тесемки.

Вот./p>

Баба издал гортанный звук.

Счастливых снов, баба. Увидимся через две недели. Кажется, мы никогда еще не расставались так надолго.

Выходя, я отчетливо почувствовала, что баба наблюдает за мной. Но когда обернулась посмотреть, голова у него нависала над фартуком для возни, он игрался с пуговицей.

А сейчас Пари говорит о доме Изабель и Альбера. Она мне показывала фотографии. Это прекрасная старинная прованская ферма, каменная постройка на холмах Люберон, перед ней — фруктовые деревья и беседка, а внутри — терракотовые плитки и старинные открытые балки.

— По фотокарточкам непонятно, однако там потрясающий вид на горы Воклюз.

— А мы все поместимся? Для фермы нас как-то многовато.

— Plus on est de fous, plus on rit, — говорит она. — Как это по-английски? В тесноте, зато обедаем?

— Но не в обиде.

— Ah voil. C'est a[22].

— A как же дети? Они где будут…

— Пари?

Я взглядываю на нее.

— Да?

Она выпускает из груди долгий выдох.

— Можешь отдать сейчас.

Киваю. Лезу в сумку, стоящую у ног.

Наверное, могла бы это найти и много месяцев назад, еще когда не перевезла бабу в дом престарелых. Но, пакуя его вещи, я достала из чулана в прихожей самый верхний чемодан в стопке из трех, и в него аккурат все влезло. И лишь тогда я наконец собрала волю в кулак и решила расчистить родительскую комнату. Оборвала старые обои, перекрасила стены. Вынесла их двуспальную кровать, мамино трюмо с овальным зеркалом, вынула из шкафов папины костюмы, мамины блузки и платья, зачехленные в пакеты. Навалила целую гору в гараже — на пару поездок в «Добрую волю». Перенесла свой стол к ним в спальню, где теперь мой кабинет; здесь же я буду учиться, когда начнется осенний семестр. Я опорожнила и тот сундук, что стоял в изножье моей кровати. В мусорный мешок полетели все мои старые игрушки, детские платья, стоптанные сандалики и чешки. Не могла я больше смотреть на открытки «С днем рождения», «С днем отца» и «С днем матери», что я когда-то мастерила для родителей. Не заснула бы, зная, что вот они, у моих ног. Слишком больно.

И вот, возясь с чуланом в прихожей, я достала два оставшихся чемодана, собралась уже оттащить их в гараж, но тут в одном что-то стукнуло. Я расстегнула молнию и обнаружила внутри сверток в толстой бурой бумаге. К свертку скотчем был приклеен конверт. На нем по-английски значилось: «Моей сестре Пари». Я тут же признала почерк бабы — еще с дней моей работы в «Кебаб-хаусе Эйба», когда собирала со столов заказы, которые он строчил в кассовую книгу.

Передаю этот сверток Пари. Не вскрытый.

Пакет лежит у нее на коленях, она смотрит на него, гладит пальцами слова на конверте. За рекой начинает звонить церковный колокол. На камне, торчащем у кромки воды, птица дерет внутренности дохлой рыбы.

Пари роется в сумочке, перебирает все подряд.

— J'ai oubli mes lunettes, — говорит она. — Забыла очки для чтения.

— Хотите, я прочту?

Она пытается оторвать конверт от свертка, но сегодня руки слушаются ее хуже обычного, и она в конце концов сдается и вручает сверток мне. Я высвобождаю конверт, открываю его. Разворачиваю вложенную записку.

— Он написал на фарси.

— Но ты же можешь прочесть, да? — спрашивает Пари, и брови у нее сходятся от беспокойства. — Можешь перевести?

— Да, — отвечаю, чувствуя внутри крошечную улыбку: я благодарна — хоть и запоздало — за те вторничные вечера, что баба возил меня в Кэмбл на уроки фарси. Думаю о нем, разбитом, потерянном, бредущем по пустыне, а его след заметает крохотными блестящими осколками, что жизнь из него вырвала.

Вцепляюсь в записку, чтобы ее не отнял налетающий ветер. Читаю Пари три фразы.

Они говорят, мне пора войти в воды, в которых я скоро утону. Но прежде я оставлю тебе на берегу вот это. Молюсь, чтоб ты нашла это, сестра, чтобы знала ты, что было в моем сердце, когда я ушел на дно.

Есть и дата. Август, 2007 г.

— Август 2007-го, — читаю я. — Тогда ему поставили диагноз. — За три года до того, как я впервые поговорила с Пари.

Она кивает, утирает глаза ладонью. Мимо на тандеме катится юная пара, девушка впереди — светловолосая, розоволицая, стройная, за ней юноша в дредах, с кофейной кожей. На траве в нескольких шагах от нас девочка-подросток в короткой черной кожаной юбке разговаривает по мобильному телефону, а на поводке у нее крошечный угольно-черный терьер.

Пари передает мне сверток. Я обрываю с него бумагу. Внутри старая жестяная коробка из-под чая, на крышке — выцветшая картинка: бородатый индиец в длинной красной рубахе. В руках у него дымящаяся чашка чая, как подношение. Пар из чашки почти весь стерся, а красная рубаха полиняла до розовой. Отстегиваю защелку, поднимаю крышку. Коробка битком набита перьями — всех цветов, всех форм. Короткие и плотные зеленые; длинные имбирного цвета с черными остями; персиковое перо, быть может утиное, со светло-пурпурным отливом; бурые перья с темными крапинками ближе к ости; зеленое павлинье перо с огромным глазом на кончике.

Поворачиваюсь к Пари:

— Вы знаете, что это?

У Пари дрожит подбородок, она медленно качает головой. Берет у меня из рук коробку, смотрит внутрь.

— Нет, — говорит. — Я лишь знаю, что, когда мы друг друга потеряли, ему было гораздо больнее. А мне повезло, меня защитило детство. Je pouvais oublier. У меня все еще была роскошь забвения. А у него нет. — Она берет перо, гладит себя по запястью, вглядывается в него, словно оно может ожить и полететь. — Я не знаю, что означает это перо, не знаю его истории, но я знаю: он думал обо мне. Все эти годы. Помнил.

Я обнимаю ее за плечи, она тихо плачет. Я смотрю на омытые солнцем деревья, на реку, текущую мимо нас под мостом Сен-Бенезе, про который детская песенка. Это на самом деле полмоста — до наших дней сохранились всего четыре его пролета. Он обрывается посреди реки. Будто старался, силился соединиться с другим берегом — но не дотянул.

Ночью в гостинице я лежу в постели без сна, смотрю, как толкаются облака вокруг громадной разбухшей луны за окном. Внизу слышен цокот каблуков по булыжникам. Смех, болтовня. Тарахтят мопеды. Из ресторана через дорогу доносится звон стекла о подносы. В окно забредает треньканье пианино, добирается до моих ушей.

Я поворачиваюсь и смотрю на Пари — она беззвучно спит рядом со мной. Лицо ее бледно. Я вижу в этом лице бабу — юного, полного надежд, счастливого, такого, каким он был, — и я знаю, что всегда увижу его, стоит лишь взглянуть на Пари. Она моя плоть и кровь. А скоро я увижу ее детей и детей их детей — в них тоже течет моя кровь. Я не одинока. Внезапное счастье застает меня врасплох. Я чувствую, как оно просачивается в меня, и глаза плавятся благодарностью и надеждой.

Пари спит, я смотрю на нее и вспоминаю нашу с бабой вечернюю игру. Очищение от дурных снов, подношение счастливых. Помню сон, который всегда ему дарила. Стараясь не разбудить ее, осторожно кладу руку Пари на лоб. Закрываю глаза.

Солнечный день. Они снова дети, брат и сестра, юные, ясноглазые, шустрые. Лежат в высокой траве под тенистой яблоней в полном цвету. Трава под их спинами мягка, сквозь бурю яблоневого цвета мерцает на их лицах солнце. Они дремлют, довольные, рядышком, он уложил голову в развилку толстого корня, а ее голова — на пальтишке, которое он для нее свернул. Из-под полуприкрытых век она смотрит на дрозда, присевшего на ветку. С листвы стекают потоки прохладного воздуха.

Она поворачивает голову и глядит на него, на своего старшего брата, ее союзника во всех делах, но лицо его слишком близко, и никак не увидеть его целиком. Лишь взлет лба, контур носа, изгиб ресниц. Но это не имеет значения. Она счастлива просто быть рядом с ним, со своим братом, и дремота постепенно уносит ее прочь, ее обволакивает олна полного покоя. Она закрывает глаза. Уплывает безмятежно, и все — ясно, все — лучезарно, все — разом.

Благодарности

Несколько технических уточнений, а потом — собственно благодарности. Деревня Шадбаг — выдуманная, хотя, быть может, такая в Афганистане и есть. Если так, я там никогда не был. Колыбельная Абдуллы и Пари, точнее, отсылка к «грустной феечке», вдохновлена стихотворением великой иранской поэтессы Форуг Фаррохзад. И наконец, название этой книги отчасти вдохновлено прекрасным стихотворением Уильяма Блейка «Песня няни»[23].

Выражаю признательность Бобу Барнетту и Динин Хауэлл за их чудесное водительство и покровительство этой книге. Спасибо вам, Хелен Хеллер, Давид Гроссман, Джоди Хочкисс. Спасибо Чэндлер Кроуфорд за энтузиазм, терпение и советы. Огромное спасибо друзьям в «Риверхед Букс»: Джинн Мартин, Кейт Старк, Саре Стайн, Лесли Шварц, Крейгу Д. Бёрку, Хелен Йентас и многим другим, кого я не поименовал, но кому глубоко признателен за помощь в донесении этой книги до читателя.

Спасибо моему корректору Тони Дэйвису, который предан своему труду гораздо больше, чем того требует его профессиональный долг.

Особая благодарность — моему редактору, невероятно талантливой Саре Макгрэт, за мудрость и зоркость, за деликатные рекомендации, за столь многостороннюю помощь в придании формы этой книге, — всего и не упомнить. Никогда я не получал столько удовольствия от редактуры, Сара.

И наконец, благодарю Сьюзен Петерсен Кеннеди и Джеффри Клоски — за их доверие и несгибаемую уверенность во мне и моем писательстве.

Спасибо вам и ташакор — всем моим друзьям и всем членам моей семьи за то, что вы всегда за меня, за ваши терпение, стойкость и доброту, с которыми вы со мной миритесь. Как всегда, спасибо Ройе, моей красавице жене, — не только за чтение и редактирование многочисленных инкарнаций этой книги, но и за нашу повседневную жизнь без единого слова протеста, лишь бы я писал. Без тебя, Ройя, эта книга умерла бы примерно на первом абзаце первой страницы. Люблю тебя.

Глоссарий

Составитель Шаши Мартынова Консультант Адли Даана

Абдулла (араб.) — слуга Бога, имя отца Пророка Мухаммеда.

Адиль (араб.) — справедливый.

Азмарай (пушт.) — лев.

Аманулла-хан (1892–1960) — король (с 1926 — падишах) Афганистана (1919–1929).

Амра (араб.) — принцесса, корона.

Ария (перс., урду) — из ариев, благородная.

Ахмад Шах Масуд (1953–2001) — афганский полевой командир, министр обороны Афганистана (1992–1996). По национальности — таджик. Известен также под прозвищем Панджшерский лев. Масуд — прозвище (араб, счастливый), которое он получил в 1975 г., во время мятежа в долине Панджшера — первого вооруженного выступления исламской оппозиции в Афганистане.

Аюб — арабское имя библейского пророка, эквивалент Иова.

Баба (перс., урду, пушт., санскр. и др.) — отец, мудрец, господин.

Бабур, Захир ад-дин Мухаммад (араб, лев, полководец, барс, от перс, бабр — тигр, 1483–1530) — тимуридский правитель Индии и Афганистана, полководец, основатель империи Великих Моголов. Известен также как поэт и писатель. Сады Бабура — обширный парк, заложен для отдыха и увеселений в начале XVI в. правителем и полководцем Бабуром; там же располагается его усыпальница.

Баг-и-Балла — мечеть XIX в. в Кабуле, архитектурная доминанта города.

Байтулла (араб.) — дом Бога.

Бала-Хиссар — древняя цитадель, расположенная в Кабуле; примерное время постройки — V в. н. э. Впоследствии крепость многократно перестраивалась. Много столетий служила укрытием для правителей Афганистана. В 1880 г., во время Второй англо-афганской войны, была частично разрушена по приказу английского генерала Робертса.

Бамианские статуи Будды — две гигантские статуи Будды, 37 и 55 м, высечены в скале в 507 и в 559 гг. н. э. соотв., входили в комплекс буддийских монастырей в Бамианской долине. В 2001 г., вопреки протестам мировой общественности и других исламских стран, статуи были варварски разрушены талибами, считавшими, что они являются языческими идолами и подлежат уничтожению.

Банде-Амир — цепочка из шести озер с водой ярко-бирюзового цвета, расположенных на высоте 3000 метров в горах Гиндукуш, в центральной части Афганистана.

Башири — от араб. башир, добрый вестник.

Биби (урду) — юная госпожа, мисс.

Бирьяни (урду) — второе блюдо из риса (обычно сорта басмати) и специй с добавлением мяса, рыбы, яиц или овощей.

Бисмиллах (араб.) — исламский термин для обозначения фразы, с которой начинается каждая сура Корана, кроме девятой: «во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного» (би-сми-Лляхи-р-рахмани-р-рахим). Ее произносят в каждой молитве, перед началом любого важного дела, с нее обычно начинаются многие другие документы, составляемые мусульманами (письма, договоры, обращения, завещания и т. п.).

Болани (афг.) — плоский хлеб с овощной начинкой.

Бузкаши — конная игра, популярная в Центральной Азии; похожая на поло, но вместо мяча используется обезглавленная туша козы.

Вазир Акбар-хан — район на севере Кабула, где традиционно проживают иностранные работники. Больница и район названы в честь Акбар-хана (известного также как Вазир Акбар-хан. 1813–1845), афганского военного и политического деятеля, активного участника Первой англо-афганской войны.

Вахдати (араб.) — единство; смысл фамилии происходит, видимо, от названия суфийской философской концепции «вахдат аль-вуджуд», «единство бытия».

Герат — город на северо-западе Афганистана, в древности — важный центр караванной торговли на Великом шелковом пути. Строительство мечети Джума-Масджид там началось в 1200 г.

Гильменд — провинция на юге Афганистана, у границы с Пакистаном; является крупнейшим мировым производителем опия.

Голям или Гулям (араб.) — мальчик, подмастерье, слуга.

Гуль (араб.) — цветок.

Дар уль-Аман, дворец — «Ворота в спокойствие» (араб.), построен в 1920-х гг. на юго-западной окраине Кабула.

Джан (араб.) — дорогой.

Дохол — большой двухсторонний цилиндрический барабан. Звук обычно извлекают при помощи двух деревянных палочек: одной, потоньше, бьют по одной мембране, а другой, потолще, — по второй, хотя встречается и игра просто руками.

Дэвы — сверхъестественные существа, встречающиеся в иранской, славянской, армянской, тюркской (башкирской, татарской, азербайджанской и др.) мифологиях, в зороастризме — злые духи.

Захид (араб.) — благочестивый.

Захир-шах, Мухаммед (1914–2007) — король (падишах) Афганистана с 1933 по 1973 г. Реформатор, правивший страной 40 лет, до июля 1973 года, когда был свергнут своим двоюродным братом Мухаммедом Даудом. Захир-Шах смог вернуться из эмиграции на родину только в 2002 г.

Идрис (араб.) — имя древнего мусульманского пророка в Коране. По некоторым версиям может означать «толкователь».

Икбал (араб.) — верящий в лучшее, стремящийся.

Иншалла (араб.) — если Аллаху будет угодно, если Бог пожелает; ритуальное молитвенное восклицание, междометное выражение, используемое в арабских и других мусульманских странах как знак смирения мусульманина перед волей Аллаха.

Ифтар (араб.) — разговение, вечерний прием пищи во время месяца Рамадан. Проводится после вечерней молитвы по местному времени.

Кабир (араб.) — великий, одно из 99 имен Бога в исламе.

Кайал — контурный мягкий косметический карандаш для подводки глаз, в традиционный состав которого входят натуральная сажа или измельченные минералы; один из древнейших видов декоративной косметики, в некоторых культурах имел также и функцию охранения от сглаза.

Кайс — вероятно, от араб. твердь.

Кака (перс., урду) — дядя.

Карзай, Хамид (р. 1957) — афганский государственный деятель, премьер-министр Афганистана (2001–2002), президент Афганистана (с 2004).

Кочи, кучи (пушт.) — пуштунское кочевое племя.

Кускус (араб.) — блюдо, изготавливаемое из крупы, магрибского или берберского происхождения; также кускусом называют саму крупу.

Куфия — мужской головной платок, популярный в арабских странах; наиболее распространенные расцветки — белая, белая с красным или черным орнаментом.

Малида — десерт, изготавливаемый из муки, манки, топленого масла и молока, обычно с добавлением кешью, фисташек или миндаля.

Малик (араб.) — вождь.

Манаар (араб.) — путеводный свет, маяк.

Масума (араб.) — невинная, безгрешная.

Моголы, империя Великих Моголов — государство, возникшее на территории современных Индии, Пакистана и Южного Афганистана, просуществовало с 1526 по 1858 г.; название «Великие Моголы» появилось уже при английских колонизаторах. Термин «могол» применялся в Индии для обозначения мусульман Северной Индии и Центральной Азии.

Мотреб (перс.) — артист, музыкант.

Мулла (Мухаммед) Омар, (Саид Мухаммад Ахунзаде, р. между 1959 и 1962) — основатель движения Талибан, «Эмир Исламского Эмирата Афганистан», признанный в этом качестве только тремя государствами.

Наан — характерный для Ближнего Востока, Средней и Южной Азии дрожжевой плоский хлеб из пшеничной муки.

Наби (араб.) — возвышенный перед лицом Аллаха, благородный; другая интерпретация — тот, кто пророчествует, пророк.

Надир-шах, Мухаммед (1883–1933) — король Афганистана с 1929 по 1933 г. После Третьей англо-афганской войны был министром обороны и послом Афганистана во Франции. Погиб в результате покушения.

Нахиль (араб.) — та, которая хочет иметь многое или всё.

Наржис (араб.) — цветок, нарцисс.

Насвай — вид некурительного табачного изделия, смесь табака. золы, растительного масла и приправ для улучшения вкуса.

Нила (санскр.) — синий.

Нур (араб., перс., урду) — свет; в суфизме — Свет Бога.

Омар (араб.) — долгоживущий (от араб. умр — жизнь).

Пагман — городок в предместьях Кабула.

Парвана (урду) — мотылек.

Пари, пери (перс.) — фея, эльф.

Рабия Балхи, Рабиа ибн Кааб (X в.) — полулегендарная персидская поэтесса.

Роат — десерт с похожим на малиду рецептом, но с добавлением особого творожного продукта коа, характерного для индийской и пакистанской кухни.

Рошана (санскр.) — сияющий свет, также пушт. рошанак — огонек.

Руми, Мавлана Джалаладдин Мухаммад (известный обычно как Руми или Мевляна, 1207–1273) — выдающийся персидский поэт-суфий.

Саади Ширази, Абу Мухаммад Муслих ад-Дин ибн Абд Аллах (ок. 1181–1291) — персидский поэт-моралист, представитель практического, житейского суфизма.

Сабур (араб.) — долготерпящий.

Сахиб (араб., а также урду, хинди, пушт. и нек. др.) — господин, хозяин.

Северный альянс (Объединенный исламский фронт спасения Афганистана) — объединение ряда полевых командиров Афганистана, сформировавшееся в конце 1991 г.

Сулейман (араб.) — мирный человек; аналог имени Соломон.

Тандыр — цилиндрическая глиняная печь для приготовления пищи и выпекания хлеба. Традиционно разогрев тандыра производится дровами или углем, размещаемыми на дне самого тандыра. Применяется народами Южной, Средней Азии, Ближнего Востока, а также в Северной Индии и на Кавказе.

Тапа Мараджан — холм в центре Кабула.

Тарзи, Сорайя (Королева Сорайя, 1899–1968) — королева Афганистана в 1919–1929 гг., жена короля Амануллы-хана.

Ташакор (дари) — спасибо, на современном афганском диалекте фарси.

Тимур (тюрк.) — железный.

Фаррохзад, Форуг (1935–1967) — иранская поэтесса и журналистка.

Фарук (араб.) — человек, который может отличить правильное от неправильного.

Хазара (перс.) — из племени хазарейцев (ираноязычные шииты, ныне проживающие на территории Центрального Афганистана).

Хайберский перевал — проход в горном хребте Сефид-Кух, расположен рядом с границей между Афганистаном и Пакистаном.

аль-Хайям, Гиясаддин Абу-ль-Фатх Омар ибн Ибрахим Нишапури (1048–1131) — персидский поэт, философ, математик, астроном, астролог.

Хафиз Ширази, Хаджа Шамс ад-Дин Мухаммад (также иногда упоминается в источниках как Шамсиддин Мухаммад Хафиз Ширази, ок. 1325–1389/1390) — знаменитый персидский поэт и суфийский мастер, один из величайших лириков мировой литературы.

Хекматияр, Гульбеддин (р. между 1944 и 1948) — афганский полевой командир, премьер-министр Афганистана (в 1993–1994 и 1996), лидер Исламской партии Афганистана. Происходит из пуштунского племени хароти, входящего в крупную группу племен гильзаи. Бывший студент-инженер. Карьеру в политике начал просоветским коммунистом.

Хумайра, Хомайра (урду) — красивая, прекрасная. Хумайра Бегум, королева (1918–2002) — жена короля (падишаха) Афганистана Мухаммеда Захир-шаха.

Чапан — халат, который мужчины и женщины носят поверх одежды, как правило, в холодные зимние месяцы.

Чапли-кебаб (афг., пак.) — кебаб в виде жареной котлеты, изготовленной из говяжьего или куриного фарша с добавлением лука, помидоров, зеленого перца-чили, зерен кинзы, тмина, соли, черного перца, лимонного сока или зерен граната, яиц и листьев кориандра.

Шадбаг — шад (араб.) + баг (перс.), счастливый сад.

Шахджахани, мечеть — построена в середине XVII в. по приказу Шах-Джахана I (1592–1666), 5-го падишаха империи Великих Моголов. Также по его приказу в Агре был возведен Тадж-Махал.

Шахнай — духовой музыкальный инструмент, представляет собой трубку длиной 30–50 см конической формы с отверстиями и двойной тростью (язычком). Инструмент сделан из дерева, в нижней части имеется развальцованный металлический раструб. Количество отверстий от 6 до 9, диапазон — около 2 октав.

Шекиб (урду) — терпеливый.

Шорва (урду) — букв, подлива; картофельный суп с овощами на бараньем или говяжьем мясе.

Шуджа (пушт.) — смелый.

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » »»