Блуда и МУДО Иванов Алексей

– Ты бы с начала рассказывал, Серёжа, – мягко посоветовал Костёрыч.

Серёжа уже и сам собрался с мыслями.

– Здесь проходил Колымагинский тракт от села до города. – Жестом Костёрыча Серёжа указал на просёлок. – При татарском иге татары захватили город Ковязин, и татарский командир захотел взять княжескую дочь себе в жёны. Он повёз её к себе по этой дороге, а она сбежала, забралась на скалу и сбросилась насмерть.

Упыри задрали головы, проследив былой полёт княжны.

– Гробанулась как бомба, наверное, – со значением сказал Гонцов. – Мозги в мангал улетели.

– Кто упал?… – издалека страдальчески закричал Чечкин, быстро карабкаясь по глыбам обратно. – Кто?!… Пектусин, повтори!… Я тоже хочу!…

– Про пещеру… – негромко напомнил Костёрыч.

– В пещере тут верующие жили, – продолжил Серёжа. – Когда их солдаты нашли, они укрылись в самой глубине и обрушили проход. Сами себя заживо похоронили.

– Значит, там золото, черепа, да? – спросил Гершензон.

– Гонец, ты петарды взял? – быстро обернулся к Гонцову Ничков. – Надо рвануть пещеру.

– Никаких взрывов, а то сразу домой пойдём, – отрезал Щёкин.

– Тут ещё разбойники жили, – утешил упырей Серёжа. – Они прятались в пещере и грабили купцов. Везде клады закапывали.

– Значит, клад надо откопать, – решил Ничков.

– Клад – всегда пожалуйста, – согласился Щёкин.

– Разбойники-то что, тупые были? – не поверил Серёже Гершензон. – Думали, пещеру тут никто не заметит? А купцы здесь слепошарые ездили?

– Это же народные предания… – извинился за всех Костёрыч.

– Да-а, ни хрена себе скала… – деловито сказал Ничков. – Хорошо, что рассказал, Пектусин. Будешь нам показывать, где черепа, где клады.

– Дрисаныч, а когда верёвки навешивать пойдём? – влез неугомонный Чечкин.

– Сейчас и пойдём. – Щёкин расстегнул свой рюкзак, стоящий на камне, и бросил Чечкину моток верёвки. – Гершензон и Гонцов, вам трассу распутывать. А ты, Чечкин, вместе с Ничковым учи Серёжу и Наташу делать обвязки и пользоваться карабинами.

– И эта, что ли, тоже на скалу полезет? – презрительно спросил Ничков про Наташу.

– Скала не твоя, а общая, – ответила Наташа. – Я тоже имею право лазать по ней.

– Девки же коровы, ничего не умеют… – пробурчал Гершензон.

– От осла и слышу, – ответила Наташа.

– Если вы плохо им объясните, то Серёжа и Наташа упадут и разобьются, – сказал Щёкин Ничкову и Чечкину. – И виноваты будете вы. Серёжа и Наташа на кладбище поедут, а вы – в тюрьму.

– Очень мне надо в тюрьму, – обиделся Ничков. – И без них успею… Эй, ты. – Он посмотрел на Наташу. – Иди сюда, сказал… Буду учить грудную обвязку делать.

Наташа приблизилась на два шага, остановилась, заложив руки за спину, и демонстративно уставилась в небо.

– Учи, – хмыкнула она.

В руках у Ничкова появилась верёвка.

– Ты на меня и на верёвку смотри, – злобно сказал Ничков. – Чего не запомнишь – на небе тебе потом расскажут…

Чечкин уже стремительно опутывал верёвкой Серёжу, стоявшего с разведёнными руками. Щёкин курил и наблюдал.

День отступал за сосновые горы, но в распадке перед Колымагинской скалой оставались тепло и жёлтый вечерний свет – точно лужа после отлива. Моржов развёл огонь, Костёрыч принёс котелок воды. Милена сидела на скамейке, накинув на плечи кофту.

– Устали? – спросил её Моржов, присаживаясь рядом.

– Устала, – призналась Милена. – В городе я как-то уже забыла, что это такое – двенадцать километров…

– Сейчас я вас кофе напою, – пообещал Моржов. – Чтобы вы не жалели, что отправились в это путешествие.

– А я пока и не жалею, – лукаво улыбнулась Милена.

Упыри галдели под скалой, Щёкин что-то орал с верхотуры, огонь щёлкал углями. Костёрыч нашёл палку и задумчиво бродил по полянке, выколупывая из травы всякую дрянь – консервные банки, рваные пакеты. Как в гольфе, Костёрыч палкой откатывал к кустам в мусорную кучу пустые пивные бутылки.

Котелок забулькал. Моржов обернул ладонь своей панамой, взялся за ручку и разлил кипяток по приготовленным кружкам.

– Константин Егорыч, – позвал он, подавая кружку Милене, – пора на ланч.

– Спасибо, Борис Данилович, – пробормотал Костёрыч, вытягивая палкой из травы длинный, чёрный от грязи презерватив.

Молча отшвырнув его за куст, Костёрыч аккуратно прислонил палку к стволу ближайшей сосны и, вытирая руки платком, подошёл к Моржову и Милене, сидевшим на скамейке рядышком.

– Поужинаем, как стемнеет, – сказал Моржов. – Пусть упыри полазают вволю. Заодно и проголодаются.

Костёрыч кивнул, взял кружку и присел на другую скамейку. Милена и Костёрыч молчали, но в этом молчании Моржов чувствовал напряжение созревшего разговора. Моржову всё вокруг было знакомо – и хлопотливая заботливость Костёрыча, и дальняя ругань Щёкина, чего-то там делившего между упырями поровну, и лес, и закатный свет за соснами. И Милена была знакома – обычной человеческой усталостью, мягкой улыбкой молодой женщины, которая не гнёт под себя весь мир, озверев, а просто доверяет выбранному мужчине. Милена была знакома своей безличной, но осязаемой близостью, когда тепло уходящего дня лучше всего сохраняется людьми между двух тел, как огонёк спички между ладонями. И Моржову вдруг показалось, что Милена здесь – словно бы его невеста, которую он привёл знакомить со своей семьёй.

– Я не очень люблю это место, – вдруг признался Костёрыч. – Слишком уж здесь замусорено…

– Зачем же водите сюда детей? – осторожно спросила Милена.

– Дети этого не замечают. Это только я замечаю. Дети видят лишь главное. Главное же здесь – лес, горы, скала, пещера, дорога.

– Н-ну, может быть, конечно… – Милена пожала плечами и продолжила, словно заранее извиняясь: – Тем не менее всё это безобразие… как бы дискредитирует идею. Да и стоит ли вообще таскать детей по таким захолустьям? Ведь значения в них – ноль. Никакой роли в мире они не играют. Как-то всё это… ужасно старомодно. Сейчас эпоха Интернета, глобализации, свободного доступа к лучшим образцам культуры… Зачем же нужны эти доморощенные предания? Дети и смысла-то их не понимают. Для знания своей местности достаточно турпоходов и регионального компонента образования. Зачем же тогда это краеведение, свалки?…

Костёрыч кивал, словно с грустью убеждался в полном соответствии выступления Милены заготовленной текстовке.

– Я ведь тоже много думал об этих вещах, Милена Дмитриевна, – сказал он. – Но все такие рассуждения представляются мне картиной мира у слепца, для которого не существует того, чего он не может нашарить вокруг себя…

Моржов подивился такой метафоре. Он ведь сам прибегнул к ней, когда Алиска Питугина пыталась объяснить ему, отчего он ушёл от Дашеньки.

– Всё вот это… – Костёрыч обвёл рукой лес, поляну и скалу, – достаточно банально. Обыденно. Туристского потенциала – никакого. Но зато у всего этого есть одно важнейшее качество: оно – настоящее. – Костёрыч посмотрел Милене в глаза так, словно пытался телепортировать ей своё убеждение. – Наши дети видят очень мало настоящих вещей. В основном копии ширпотреба, поделки масскульта, какие-то искусственные спецэффекты… А в человеческих отношениях – невнятицу повседневности, компромиссы… И у детей не вырабатываются… некие, что ли, витамины ума… От нашего мира дети не получают в пользование важнейший критерий оценки – критерий подлинности. И потому не отличают настоящего от лжи, фальшивки, пустышки, упаковки… Пусть моё занятие старомодно и незрелищно, зато оно даёт эти витамины. Дети приучаются чувствовать подлинность, то есть наличие внутренней сути, смысла.

– Вся эта подлинность есть в музеях, – возразила Милена.

– Есть, – согласился Костёрыч. – Но в музеях она, как сейчас говорят, не интерактивна. Для детей в музее или в кино лично с ними ничего не происходит. А дети плохо усваивают теорию. Они помнят только свой личный опыт. Полазав по Колымагинской скале, они будут лучше представлять себе Гималаи, нежели если просмотрят трёхчасовой фильм.

– Выходит, и учить детей бесполезно? – саркастически усмехнулась Милена. – Если они сами не слетают в космос, то и астрономия в школе не нужна?

– Как-то вы всё сводите очень… – замялся Костёрыч. «По-пиксельному», – мысленно подсказал Моржов.

– Нет, конечно, надо учить. Рассказывать словами, показывать в кино… Одно ведь не мешает другому. И даже не противоречит. Не нужно абсолютизировать то, что не абсолютно… Пусть будет всё.

– И тем не менее… – Милена катала между ладонями пустую кружку, словно не решалась высказать Костёрычу то, что хотела. – Эта загаженная Колымагинская скала… Убожество же. Ведь есть… пирамиды, Стонхендж, Фудзияма… Воспитывайте критерий подлинности на этих примерах.

– Они все далеко.

– Но это уже вопрос денег, а не педагогики.

– Да, конечно, вы правы… – смутился Костёрыч. – Я не это хотел сказать… Критерий подлинности – это не справка эксперта, подтверждающая происхождение артефакта. Это умение самостоятельно отличать настоящее от ненастоящего. Точнее – и важнее, – пригодное от непригодного, если мы о прикладном смысле… Культура, особенно сейчас, даёт нам огромное, просто безумное количество образцов, моделей, стратегий… Но в реальных условиях конкретной территории… даже не территории, а локуса… далеко не все из них жизнеспособны или полезны…

– В единстве географии, этноса и культуры всегда можно определить некие общие стилистические свойства, культурный код, – подсказал Моржов, чувствуя, что Костёрыч не может выразить то, что для него является прописной истиной. – То есть набор оправданных решений.

– Да-да!… -. подхватился Костёрыч.

«А пиксели, значит, будут кодом кода, ключом к ключу», – про себя подвёл итог Моржов.

– Мы живём в общем мире, – возразила Милена. – Зачем нужен какой-то собственный культурный код?

– Мир общий, но неодинаковый! – воскликнул Костёрыч. – Ведь в Африке вы не наденете того, что будете носить в Арктике!…

– В Швеции за поцелуй вас в ответ поцелуют, а в Аравии зарежут, – добавил Моржов.

– Это просто обычаи.

– Хорошо. В Полинезии из пожара спасут вас, а дети сгорят, а в России – наоборот. Это уже ценности, а не обычаи. Ценности формируются культурным кодом,

– Подлинное – это то, что соответствует культурному коду, – нашёлся Костёрыч. – Овладевая критерием подлинности, человек может идти в одну сторону – и постигать свой культурный код, идти в другую сторону – и отбирать из огромного ассортимента предлагаемых стратегий те, которые будут здесь работать, потому что органичны.

– А сейчас вы скажете, что демократия – это не для нас и нам нужен царь, – усмехнулась Милена, и Костёрыч в ответ рассмеялся.

– Вопрос про демократию слишком сложен, чтобы решать его с наскока, – сказал он. – Демократия – вещь непростая, нельзя низводить её до однозначного ярлыка…

«Пикселя», – опять подсказал Моржов.

– Да и про демократию – не мой вопрос… Я же говорю о другом. Я говорю о том, что очень многие вещи кажутся нам совершенно разумными, логичными, красивыми… Но проверишь их критерием подлинности и видишь, что они – не для нас. Можно играть с ними сколько угодно, но упаси бог делать их конструктивной основой жизни. Всю жизнь поломаем. Это, простите, как в любви. Люби сколько хочешь, но замуж – не надо.

Моржов смотрел на Милену, задумчиво опустившую голову. Костёрыч вмазал Милене прямо в солнечное сплетение. Если Милена просто спит с Манжетовым – вольному воля; если же станет его женой, то примет участие в большой подлости. Если Милене нравится миф об успешности – хозяин барин; но если Милена сама попытается стать успешной, то ей придётся раздвигать ноги под спонсором.

Брак и успех, по мнению Моржова, были очень хорошими вещами, но не абсолютными. Абсолютизировать их могло только Пиксельное Мышление. А вот реализовать их, поверив в их абсолютность, то есть испытать критерием подлинности, означало переставить их с полки «гипотеза» на полку «миф». Служить мифам – значит жертвовать жизнью.

– Не слишком ли сложным вещам вы хотите обучить этих глупых детей? – тяжело спросила Милена у Костёрыча.

– Я просто даю им компас, – виновато сказал Костёрыч. – Многие из них так и не научатся им пользоваться. Кое-кто из научившихся всё равно пойдёт не туда… Но компас-то должен быть у каждого.

– Боря, дай мне сигарету, – вдруг попросила Милена.

– А разве… ты… куришь? – удивился Моржов.

– Иногда, – спокойно сказала Милена.

– Как тут не закурить, когда полковое знамя сперли… – доставая сигареты, пробормотал Моржов фразочку из анекдота.

Упыри покинули скалу, когда уже начало смеркаться, но ужинать у костра на поляне им не понравилось.

– Паца, давайте в пещере! – горячо предложил Гершензон.

– Чо, как эти педики, да? – почему-то скривился Ничков.

– Какие педики? – изумился Гершензон.

– Педики антропы. Про которых Вася рассказывал.

– Педик антроп – это ты, а там были питекантропы, – с презрением разъяснил Гершензон.

– Ты как меня назвал, Геркулес козлиный?! – взвился Ничков.

Но ссоре не дал разгореться Чечкин. Каким-то чудом он сгрёб костёр в охапку и побежал с поляны в пещеру. Упыри побежали за ним. На поляне остался только Гонцов, который рылся в своём рюкзачке и бормотал:

– Я, блин, в пещеру без бомбы не пойду, там мертвецы живут…

Когда стемнело, в пещере упырей вовсю пылал первобытный, огонь, и пещера издалека напоминала янтарную раковину. А Моржов, Милена, Щёкин и Костёрыч сидели, в общем, возле углей.

– Во сколько обратно будем выходить, Дмитрий Александрович? – спросил Костёрыч.

– Как рассветёт, чтобы дорогу было видно.

– Если не возражаете, я пока прилягу, – вставая, попросился Костёрыч. – Вы-то молодые, а мне… Я вот тут, на скамейке. У меня и спальный мешок с собой есть…

– О чём речь, Константин Егорыч, – за всех ответил Моржов.

– А может, вы хотите подремать, Милена Дмитриевна? – Костёрыч смущённо затоптался, глядя на Милену, которая куталась в кофту. – Вы не стесняйтесь…

– Спасибо, не надо, – отказалась Милена.

– А я тогда в Ковязин смотаюсь, – вдруг решился Щёкин. – Куплю пару банок пива. Говорил мне утром внутренний голос: «Возьми с собой, не будь идиотом…» Зря я не послушался.

– Как ты собираешься попасть в город? – удивился Моржов. – Пешком, что ли? Или на палочке верхом?

– Отсюда по просёлку два километра до шоссе, – фыркнул Щёкин. – Там машину тормозну. Обратно – так же. Три часа – и я снова здесь. Бодрый и улыбающийся.

Моржов подумал: а ему самому-то чего выгоднее предпринять, чтобы остаться с Миленой наедине?

– Может, мы проводим Щёкина до шоссе? – негромко предложил он Милене, избегая обращения и на «ты», и на «вы».

Милена подумала.

– Почему бы и нет? – так же безлично ответила она.

– Тогда давайте чайку попьём на дорожку, – энергично заявил Щёкин, засовывая в угли последние дрова.

Милена и Моржов молчали. Щёкин возился с огнём, с заваркой и бурчал себе под нос самодельную скороговорку:

– Шёл Щёкин по шоссе и сусыл сое… блин… шёл сё… блин… шёл Щёкин по соше… – Он отвернулся, будто сплёвывал, и быстро пробубнил, разминая язык: – Бадри Патаркацишвили, Бадри Патаркацишвили… Шёл Щёкин по шоссе и сушил шёрстку!

Чаю попили и встали, чтобы идти. Щёкин забеспокоился:

– Давайте-ка ещё упырей проведаем…

Втроём в темноте они перебрались через каменные россыпи перед пещерой и встали у входа так, чтобы упыри их не заметили.

Как всегда, упыри выясняли отношения. Голоса их звучали гулко и отчётливо.

– Это из-за тебя Наташа на скале целый час висела! – гневно обвинял кого-то Серёжа Васенин.

– Чо ты гонишь! – орал Ничков. – Я ей сто раз всё объяснил!

– Да хоть двести, если ни разу по-хорошему, – отвечала Наташа.

– А я виноват, что ты тупая?

– Ты мне слева показывал, как узел в карабин проходит, а узел справа был, где зубчики выставлялись.

– У тебя самой щас зубчики выставляться перестанут!

– Она воще, Вася, из-за тебя висела! – заорал Гершензон.

– Почему из-за меня? – опешил Серёжа. Моржов оглянулся на Милену.

– У него теперь новое имя – Вася, – прошептал он. – Это как инициация для приёма в племя…

Милена понимающе усмехнулась.

– Ты же, Вася, первый кинулся её спасать! – завопил Чечкин.

– Сам застрял там с ней и трясся, как осиновый кол! – добавлял жару Гершензон.

– У меня верёвка за камень попала! – оправдывался Серёжа.

– Не фиг лазить, если не научился!

– Так вы не лезли! Стояли там, как пни!

– Я тебе как полезу, если я снизу ответственный? – ярился Ничков. – Мне Дрисаныч сказал, что убьёт, если я не буду контролировать! Чечену надо было лезть, а не мне!

– А я сверху был! Мне оттуда не видно! Чо мне, башку на палке выставить, чтобы увидеть? Это Гонец должен был мне заорать!

– Я тебе орал, ты, макака глухая!…

– Чо ты орал, блин?! «Ландышка застряла» орал! А чо застряла-то? Она и так на каждом миллиметре застревала!

– Был бы ты не тупой, так всё бы понял!

– А ты не тупой был бы, так сам и слез бы!

– На чём? На соплях твоих? Туда уже Вася дриснул! Меня воще Дрисаныч наказал у дерева полчаса стоять за то, что я бомбу кинул!

– Да по фиг это всё! – гнул свою линию Гершензон. – Я говорю, Васе не надо было лезть, из-за него мы все и корячились!

– Так Наташа там… – мямлил Серёжа Васенин.

– Чо Наташа? Не сдохла бы! Подождала бы! Я в прошлом году два часа висел, как сволочь, пока меня Дрисаныч не спас, и ничо!

– Ну, я же не знал…

– Не знаешь, а лезешь! Ты смотри, как паца делают, понял, а не сам всё!… Герой, блин! Сразу кинулся! А Дрисаныч нам всем по бошкам дал! Лучше бы вообще ты днём утонул! Таких щенков в зародыше топить надо! Если бы я запасную верёвку не взял, вы бы оба там до сих пор висели, пока пожарная машина не приедет!

– Не ты один их спасал! – возмутился Ничков. – Верёвку-то хоть кто мог взять! А кто снизу ответственный будет?

– А я чо, ваще ничо не делал, да? – заорал Чечкин. – Всё вы, да? А что я ползал этих двоих отцеплять – не считается?

– Считается, но я тоже верёвку держал! – вступился Гонцов. – Ничков снизу, а я сверху! Сверху ответственным тоже важно быть! Дрисаныч всегда сверху стоит!

– Все спасали, всем спасибо… – обиженно согласился Серёжа.

– Одно хорошее дело сделали, а крику, будто не знаю что, – хладнокровно добавила Наташа.

– В следующий раз не будем вас спасать! – обиделся Ничков. – Висите там и целуйтесь друг с другом!…

– Всё понятно с ними… – прошептал Щёкин, пятясь от входа в пещеру и спиной отодвигая Моржова с Миленой. – Холодная война закончилась, остались локальные конфликты…

Подавая Милене руку, Моржов в темноте через валуны вывел её на просёлок. Щёкин выбрался самостоятельно.

– И чего дальше? – спросил он. – Пойдёте провожать меня до шоссе? Вообще-то я и один не боюсь. Человек, который ночью в одиночку идёт по России за пивом, патологически бесстрашен.

– Проводим? – спросил Моржов у Милены. Милена, улыбаясь, кивнула без слов. Щёкин зашагал первый.

– Эту дорогу на ларёк проложил знаменитый землепроходец семнадцатого века Степан Чирьев, искавший путь по суше между мысом Бурь и мысом Доброй Надежды, – бубнил Щёкин сам для себя. – В берестяных грамотах местного племени тонтон-макутов Степан Чирьев обнаружил предание о том, как во времена Опоньского царства в окрестной округе бесчинствовал древнерусский богатырь Натуга Силыч…

Милена держала Моржова под руку, и Моржов чувствовал, как Милена, слушая щёкинский бред, беззвучно вздрагивает от смеха.

Дорога ушла за поворот, и отблески костра погасли, а отзвуки упыриных голосов утихли. Остались только ночь и покатые горы.

– Эй, Щекандер, – позвал Моржов Щёкина, чтобы не впасть в лирику. – Как твои успехи в постижении следов инопланетян?

– Каких инопланетян? – тихо спросила Милена.

– Щекандер обнаружил в Троельге следы присутствия инопланетян, – пояснил Моржов. – Точнее, следы их влияния на нас. Теперь мы все под пристальным наблюдением уфолога-профессионала.

– Всё уже иначе, – сказал Щёкин. – Познание не стоит на месте. Идея инопланетян отброшена как фиговая, и теперь она представляет интерес только для историков и ретроградов.

– Вот как? – удивился Моржов. – Н-да, прогресс есть прогресс… И что же говорит о тех явлениях актуальная наука?

– Актуальная наука объясняет необъяснимые явления в рамках теории информационной вселенной. Вам растолковать?

– Ну, если поймём…

– Это, конечно, вряд ли… – вздохнул Щёкин. – Ну да ладно. В общем, дело такое. Вселенная – это безграничный объем хаотической информации. Я назвал этот объём блудой, потому что более точного термина придумать невозможно. Бывает, что в блуде из коацерватной капли какой-нибудь глупости внезапно самозарождается изолированная структура. То есть появляется некая сущность – смысл. Такую сущность я назвал мудо. Чтобы смысл уцелел, чтобы структура была устойчива, то есть чтобы мудо не растворилось в блуде, необходима некая предохранительная оболочка. Такую оболочку я назвал троельга.

– Всё это мне что-то смутно напоминает, – осторожно заметил Моржов.

– Возможно, – согласился Щёкин. – Я вижу дальше всех, потому что стою на плечах гигантов. Эти гиганты и без меня до хрена всего нахимичили, так что совпадения весьма вероятны.

– Значит, нашему МУДО в информационной вселенной соответствует своё мудо?

– Свинья ты в бисере! – раздосадовался Щёкин. – Перед кем я распинаюсь, а?… Нет, не у каждого МУДО своё мудо, а у всех МУДО на свете – одно-единственное мудо в блуде!

– Это называется архетип, – подсказал Моржов.

– Если знаешь лучше меня, рассказывай сам, – обиделся Щёкин.

– Молчу-молчу, – быстро заверил его Моржов.

– Ну и вот, – продолжал Щёкин, – разные мудо плавают-плавают в блуде и иногда сближаются. Ударяются или трутся друг о друга троельгами. В зоне трения физический мир испытывает напряжение, законы природы деформируются. И происходят разные необъяснимые с точки зрения физики явления. Например, НЛО, Бермудский треугольник или зарплата бюджетников.

– А если троельги протрутся до дыр?

– Тогда блуда хлынет в мудо и размоет его. Мудо прекратит своё существование.

– А об какую же тогда троельгу другого мудо тёрлось своей троельгой наше мудо, что в мире появились необъяснимые физикой явления? – тщательно сформулировал Моржов.

– Вот на этот вопрос я как раз и ищу ответ, – важно сказал Щёкин. – Следи за мировыми новостями, и ты всё узнаешь.

Моржов вполне улавливал странные намёки Щёкина, но ему как-то неловко было продолжать разговор при Милене – словно на чужом языке обсуждать человека в его присутствии.

– Давайте лучше помолчим, – вдруг тихонько сказала Милена Моржову. – Не надо меня развлекать.

Моржов не стал расспрашивать Щёкина дальше, а Щёкин, закурив, и сам, похоже, не желал продолжать.

Просёлок белел в темноте, словно проявлялся, как тайный смысл. Но всё остальное было непонятно: нашли друг на друга, перекрыли, сгрудили и скособочили сами себя просторные тени склонов, мягкие тени лесов, зыбкое, невидимое мерцание птичьего щебета то ли в глубине чащи, а то ли прямо над дорогой. Эта ночная неопределённость жизни была залогом её доступности, потому что, как при любви, определиться в пространстве можно было только на слух, на запах, обострённым и неизбежным осязанием. В этой ночи для Моржова и Милены, как для торопливых любовников в чужом доме, знакомой была только архитектура неба, которое рассыпчато и неярко отсвечивало то справа, то слева. На одном из поворотов просёлка Моржов всё-таки увидел, как над дальней долиной тихонько наклонился гранёный фужер Большой Медведицы.

Постепенно Моржов с Миленой приотстали от Щёкина. Моржов искоса поглядывал на Милену, но лицо её оставалось в тени панамы и волос. Моржов чувствовал на своей руке тепло запястья Милены, и ему хотелось как-то выразить свою нежность, свою благодарность Милене, а точнее – снова назвать её на «ты», точно коснуться чего-то, ещё недавно запретного.

– Ты не мёрзнешь? – заботливо спросил он.

Милена, конечно, уловила в Моржове эту мальчишескую ненасытность всеми образами близости, а потому ответила, опять улыбаясь:

– Нет, Боря, не мёрзну.

Моржова всегда безмерно удивляло, что при всём его хитроумии любая неопытная девчонка в любви была всегда мудрее его, подсознательно опытнее, пластичнее и органичнее. Он мог суетиться и дёргаться, а у неё, чего бы она ни делала, не было ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова, ни одной улыбки без смысла. Моржову казалось, что в эти минуты в женщине всплывает её древняя природа, которая давно всё знает и понимает. А потому, добиваясь женщины, Моржов всегда ощущал оправданность своего действия, ведь оно через женщину выводило из нави в явь глубинную неопровержимую правоту и чистую подлинность.

Просёлок вдруг быстро выступил из мрака, проявив перспективу, и опять погас. Оказывается, он уже подобрался к шоссе, и его осветила фарами проезжавшая мимо машина. Когда Моржов и Милена вышли на хрустящую гравием обочину, Щёкин уже голосовал.

– Я думал, вы вернулись, – удивился он. – Всё, финиш. Сейчас тормозну кого-нибудь, а вы давайте назад идите. Будете тут торчать – никто меня не подвезёт. Троих подбирать побоятся.

– Вон там беседка какая-то, – сказала Милена, указывая на ближайший пригорок. – Наверное, нам лучше там посидеть, чтобы убедиться, что всё нормально…

Беседка была деревянной восьмиугольной ротондой с ребристым куполом, скамейками по кругу и столом в центре. Похоже, её построили для тех, кто по просёлку приходил из Колымагино на трассу и ждал здесь попутку или рейсовый автобус. Милена и Моржов поднялись по тропинке и спрятались в беседке. Щёкин один остался стоять на обочине длинного синего шоссе. Вставляя в рот сигарету, Моржов незаметно проглотил таблетку виагры, а потом закурил и приобнял Милену. Милена не подалась к нему, но и не отстранилась.

Они сидели и одинаково ждали, когда же появится машина, которая увезёт Щёкина. На дальнем конце дороги зажигалась звезда, разгоралась, раздваивалась, потом какой-нибудь грузовик с сиплым воем пролетал мимо – и дальше его словно проглатывала тишина, звуковое небытие, потому что он переставал интересовать Моржова и вываливался из восприятия. Моржов понял, что волнуется, очень волнуется – он даже дышать начал носом. Каждая проехавшая машина натягивала струны его нервов ещё на один оборот колка. Милена сидела рядом с совершенно неподвижным лицом: Моржов ничего не мог прочесть по её калмыцким чертам. Но ведь не из-за Щёкина же Милена была здесь и тоже ждала…

Длинные фуры проносились вдоль по шоссе, словно снаряды, и Моржову показалось, будто Щёкин не уедет никогда и всё зря… Но вдруг он увидел, что рядом со Щёкиным стоит какая-то мелкая легковушка, точно выпавшая из прорехи. Наклонившись, Щёкин о чём-то переговорил с водителем через открытое окно, а потом дверка машины хлопнула, и с дороги как слизнуло всё, что там было, – и огни, и легковушку, и Щёкина. Моржову почудилось, что проёмы меж столбов его беседки задёрнули занавесками созвездий.

Он повернулся на Милену. Вместо Милены с молитвенно закрытыми глазами сидел мерцоид – но не тёплый, солнечный, а холодный, лунный. Подобного Моржов ещё не видел.

Каждое движение Моржова было таким, словно он оскальзывался на склоне. Милена внятно ответила на один поцелуй, слабо – на другой, а потом совсем отвернулась, закинув голову, словно не хотела отвлекаться. Моржов скинул за перила веранды панаму с головы Милены, стянул с плеч Милены и бросил куда-то назад кофту. Он потащил вверх футболку, оголяя маленькую грудь Милены с огненно-жгучими сосками, но Милена не поднимала рук, чтобы освободиться от одежды, – точно закостенела. Моржов оставил задранную футболку и принялся расстёгивать шорты Милены – так путано, будто у него на руке было десять пальцев. Милена не пошевелилась, не помогла, и спустить с неё шорты Моржов не сумел, боясь порвать, если он дёрнет их на себя из-под её зада.

Моржов не понимал природы этого мерцоида, не понимал, отчего Милена так скованна – то ли она боится поддаться ему до самозабвения, а то ли, наоборот, боится сорваться истерикой сопротивления. Моржов жадно всматривался в мерцоида, отыскивая хоть какой-то знак: хочет ли Милена того, к чему он её тянет, или ломает себя, уступая?… То, что Милена допустила Моржова до себя по доброй воле, ещё ни о чём не говорило. Одно дело – трезвое решение, а другое дело – внезапное бешеное нежелание, которое могло вспыхнуть, когда руки Моржова коснулись её голого тела.

Моржов замер. Левой рукой он держал Милену сзади за плечи, а правую ладонь втиснул Милене между ляжек, и ладонь чувствовала набухающий июнь. Мерцоид дрожал, как отражение луны в речном перекате. Это был миг равновесия, и тогда Моржов качнул весы к себе. Он упёрся бедром в кромку скамейки и мягким рывком поднял Милену в воздух, вставая. Шорты Милены скользнули вниз по её ногам – словно спало наваждение. Милена должна была или опрокинуться назад, или схватиться за Моржова, и она, уже в падении, вскинула руки и сомкнула их на шее Моржова в замок.

Моржов развернулся и посадил Милену на край стола, а потом, целуя, нагнулся над ней, укладывая её спиной на столешницу. Милена поняла, как всё случится, и мерцоид ожил, пропитываясь теплотой: лицо Милены наконец дрогнуло, ослабло и обрело такое выражение, с каким ждут обряда, – выражение веры и готовности. Моржов знал, что у женщины лица красивей, чем сейчас, увидеть невозможно, и это было как начало литургии.

Моржов распрямился, поднял к куполу беседки длинные, гладкие ноги Милены и развёл их, словно раскрыл книгу на аналое. Он не мог отогнать эти сравнения, и лишь где-то далеко, даже вне его души, светил огонёк оправдания кощунству – любящие мертвы для мира, и как мёртвые, они сраму не имут. Милена лежала навзничь, как жертва на алтаре. Её запавший живот был беззащитен, и потому весь грех и всю кару на себя надо было брать Моржову, потому что он стоял на ногах. Моржов сжимал тонкие лодыжки Милены, точно последнюю опору, которая не даёт ему упасть. Узкая тёмная стрелка, стекая по лону Милены, указывала на цель. В стоне Милены были сразу и рыдание раскаяния, и счастье обретённого прощения. И в этом единстве бился тот же пульс общей жизни на двоих, что и в подвенечной клятве: «Вместе и в радости, и в горе…»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Фамилии

– Господа! – после ужина сказал Моржов. – Предлагаю загнать детей спать, чтобы я смог беспрепятственно сообщить вам пренеприятнейшее известие!

Детей загоняли в течение часа. Сумерки дышали багровым теплом. За Матушкиной горой ещё шевелилась поздняя заря, внезапно прорываясь в долину – то косым красным лучом по тёмной излучине Талки, то румянцем на проплывающем мимо облаке, то прощальным гудком тепловоза. Казалось, что за горой, как за печкой в деревенской горнице, кто-то украдкой занимается любовью и всё никак не может утаиться: то ноги вылезут из-под лоскутного одеяла, то в зеркале отразится раскрасневшееся лицо, то вдруг донесётся зажатый зубами стон.

Наконец все дети оказались рассованы по спальным мешкам, а все взрослые собрались на веранде за столом. Розка вынесла из кухни большой чайник, а Щёкин водрузил на столешницу литровую стеклянную банку со свечкой внутри. Бабочки заметались над огоньком, как рваная канитель.

– Судя по гоголевскому зачину, Борис Данилович, – обратился Костёрыч, – вы хотите уведомить нас, что к нам едет ревизор. Так?

– Так, – кивнул Моржов. – У нас осталось четыре дня до конца смены. И в один из них должна прибыть проверочная комиссия.

– В какой? – тотчас спросила Розка.

– Сие пока неведомо, но я разведаю, – пообещал Моржов и мельком глянул на Милену. Разведать-то можно было только через Манжетова… Милена нервно затянула на горле ворот кофты.

Страницы: «« « ... 1819202122232425 » »»