Блуда и МУДО Иванов Алексей

– По тебе не видно… – хмыкнул Моржов. Женька всегда говорила ему, что хочет выйти замуж за богача, развестись и по суду получить половину денег. Другого способа всплыть из нищеты, сохранив свободу, она для себя не представляла. Но, судя по тому, что она опять в Багдаде и опять ведёт физкультуру в школе, в этот раз программа не сработала.

– Не за того замуж выскочила, – пояснила Женька. – Он, сука, богатый, да какой-то из блатных. Пообещал мне такое со мной сделать, если я в суд подам, что никакие дерьминаторы не спасут.

– Сочувствую, – сказал Моржов, хотя ни фига не сочувствовал.

Ему нисколько не жаль было Женьку со всей её откровенно свинской политикой. Да Женька никогда и не нуждалась в жалости. Так орать и колотиться, как она орала и колотилась под Моржовым, никто из моржовских подружек не умел даже хотя бы наполовину. Но столь бурное Женькино наслаждение казалось Моржову вполне достойной компенсацией Женькиной бедности, и соболезновать Женьке Моржов не мог. Своим темпераментом Женька срубила все чувства Моржова, кроме желания трахаться.

– Я думала, этот Петрович нормальный, – рассказала Женька, глядя куда-то в облака за ржавые крыши Багдада. – Такой обычный папик. Часики «Роллекс», пузико, лысинка… Он был спонсором нашей команды по кёкушинкай. Я из себя ему эдакую золушку состроила, глаза не поднимала…

– Он что, не заметил, что ты не девочка? – усмехнулся Моржов.

– Я сказала, что меня здесь изнасиловали. Чтобы он сопли распустил.

Изнасиловать Женьку, истеричку и каратистку, было труднее, чем голыми руками оторвать башню у танка.

– Думала, всё по плану. Потом ему Олеську подсунула, ну, мою сеструху двоюродную, ты её однажды видел. Застукала их, разрыдалась, подала на развод. А он, пидор, дал мне пятьдесят тыщ и пообещал, что менты у меня мешок с наркотой найдут, если я в суд пойду его бабло отсуживать.

Женька немного подумала и с горечью сказала:

– Знаешь, кто я? Я злая и деятельная неудачница.

– Ты просто спокойно жить не умеешь, – примирительно сказал Моржов и погладил Женьку по колену.

– Да не хочу я в этом говне жить. – Женька строптиво мотнула головой на окружающий Багдад. – Не хочу этих ублюдков тренировать, не хочу с этими быками спать… Я хочу дом на берегу моря, трёх детей, собаку, аквацикл, чтобы никого вокруг и никакой ёбли, кроме как с мужем.

– Может, этот Петрович тебе всё бы и дал?

– Ну ща… Собак он боится, детей у него от прежних жён уже до хера – больше не надо, денег жалко, дом ему нужен лишь бы рядом с губернаторским, а трахается он раз в месяц, да и сам старый. Мне не такой муж нужен. Нужен молодой, чтоб красивый был, не алиментщик, не ботан и не ебучка налево-направо.

Моржов смотрел на Женьку, у которой преддождевой ветер трепал кудри, и думал, что Багдад – какое-то заколдованное место, где штампуют вот таких девок, вроде Женьки, Алёнушки или Сонечки, – красивых, развратных и наивных до предела.

– Эй вы!… – вдруг закричала Женька. – Ну-ка все выбросили сигареты!…

Трое подростков курили за углом школы. Хмуро поглядывая на Женьку, они зобнули ещё по разику и бросили окурки на газон.

– Спортсмены херовы… – вполголоса добавила Женька.

Спортсменов она ненавидела.

Судя по спортивным достижениям, дополнительное образование города Ковязина достигло небывалых высот. На любых отчётных мероприятиях Манжетов всегда блистал ворохами медалей, кубков и грамот, добытых олимпийцами Багдада. На Багдаде имелось какое-то умопомрачительное количество спортивных секций. Но в четырёх случаях из пяти это были секции каких-либо единоборств: бокса или греко-римской борьбы, ушу или кун-фу, загадочного джиу-джитсу, полузабытого самбо, каратэ и бесконечных «до» – дзюдо, айкидо, таэквондо и кэн-до. (Щёкин говорил, что в Олимпийский реестр надо ввести ещё один вид борьбы – подковёрную борьбу мудо.) На педсоветах в МУДО Каравайский регулярно рвал на себе волосы, что у борцов имеется бесчисленное множество различных соревнований: районные, городские, областные, зональные, российские, международные, подростковые, юношеские, в лёгком весе, в среднем весе, в тяжёлом весе, парные, командные, мужские, женские… Не то что в настольном теннисе. Поэтому настольным теннисистам в количестве призов не переплюнуть борцов никогда. Но дело было ещё и в том, что теннисными ракетками на Багдаде никто не дрался, а вот руками, ногами и палками дрались все.

Взращённые Багдадом, а потом увенчанные лаврами, воспитанники спортсекций имели в жизни два пути. Если они выбирали спорт, то уезжали из Ковязина. Если они выбирали Багдад, то бросали спорт. На Багдаде они или устраивались работать куда-нибудь в охрану, где быстро брюзгли и выходили из авторитета, или выбирали криминал. Здесь они поднимались до незначительных высот и превращались в «дерьминаторов» – быков при каком-нибудь мелкопоместном пахане. Через год-два дерьминаторы отправлялись надолго в зону, садились на стакан или на иглу и таким образом тоже самоликвидировались, освобождая место новым поколениям чемпионов.

Женька стояла у истоков всех дерьминаторских карьер и всех дерьминаторов знала поимённо ещё чуть ли не с тех пор, когда они являлись на тренировки в семейных трусах. Дерьминаторы были молоды и сексуально прожорливы. Трахнуть тренершу (училку) у них считалось признаком невзъебенной крутизны. Обалдевшие от успехов, лавров и криминальных горизонтов, дерьминаторы попадали прямо Женьке в лапы. Пока дерьминаторы были в силе и славе, Женька безжалостно и беспощадно доила их. Потом отпускала – на зону, на стакан или на иглу. В иные времена Женьку содержали сразу по три дерьминатора, а однажды пару месяцев Женька жила даже с девчонкой – призёршей российских соревнований по пауэрлифтингу.

Моржов Женьку не осуждал. Он не был филантропом, а потому считал: всё равно дерьминаторы не годятся ни на что, кроме краткосрочной пользы для Женьки. Моржов даже уважал Женьку за её яростное жизнелюбие, за презрение к себе, за бескомпромиссную борьбу с Багдадом. Женька падала, но вставала, гнулась, но не ломалась. Её оголтелый эгоизм был столь совершенен, что казался ненастоящим. Он даже как-то уравнивался с героизмом – во всяком случае, выглядел героически.

– Ну, а у тебя как дела? – со вздохом спросила Женька. – Чего новенького случилось за год?

– Ничего. – Моржов пожал плечами. – Только вот картинки свои я все продал.

«Картинками» Женька пренебрежительно называла пластины.

– И сколько выручил? – насмешливо спросила Женька.

Моржов сказал.

Женька развернулась на него и побледнела.

– Пиздишь, – хрипло сказала она.

– Нет.

– А чего тогда ты до сих пор здесь?

На деньги Староарбатского аукциона, Галери д’Кольж, капеллы Поццо и Бьянко (а также Петролеум-центра и Нанкин-Бизнес-Сити) Моржов вполне мог купить себе небольшую квартиру в Ковязине. Или очень долго снимать квартиру в областном центре. Или достаточно долго-в Москве.

– Меня и здесь всё устраивает, – ответил Моржов. Его интересовали только девки, а девки – они и в Ковязине девки.

Моржов давно догадался, почему Женька связалась с ним. Хороший он парень или плохой – это её не интересовало, потому что взять с него было нечего. Хотя, наверное, он всё ж таки приглянулся Женьке, когда она увидела его на экскурсии в выставочный зал. Секса Женьке хватало, а любви Моржова к ней не было, да и не требовалось. Но Моржов тогда пребывал совершенно ниже ватерлинии жизни. Жена его выгнала, жилья у него нет, денег тоже, он побитый и грязный, он работает в МУДО и рисует картинки… В общем, душераздирающее зрелище. И на фоне Моржова Женька выглядела весьма успешно, даже когда нагибалась перед дерьминаторами. Своим ничтожеством (и живописными амбициями) Моржов очень выгодно оттенял Женькин сомнительный успех.

Женька смотрела на Моржова и молчала. Кудри её шевелились под ветром, по лицу словно бежали тени дождевых облаков.

– Надо было за тебя замуж выходить, – сказала Женька.

Теперь молчал Моржов.

Женька вдруг густо покраснела. Моржов ведь не сделал ей ничего плохого, а она цинично вдвинула его в один ряд с презренными дерьминаторами для дойки и папиками для отсуживания бабла. Да ещё и карты свои раскрыла так, что Моржов сразу всё понял.

– Ты козёл! – мгновенно раскаляясь, с ненавистью выдохнула Женька. – И почему бабло только козлам валится? Чего ты припёрся ко мне? Понтоваться, да?

– Нет, не понтоваться, – возразил Моржов, пока что благоразумно не упоминая о сертификатах.

– Ага! – злобно не согласилась Женька. – Скажи ещё, что пришёл, потому что я лучшая баба в твоей жизни!

Собственно, она как раз и провоцировала Моржова сказать это.

Женька никогда не верила, что моржовские пластины можно продать. И не просто не верила, а презирала саму такую возможность. И оказалась сокрушительно не права. Самые большие деньги в Ковязине, как выяснилось, получали не за чемпионство по айкидо и не за угнанную иномарку, а за какие-то жалкие картинки!… У Женьки валилась вся система ценностей. И сейчас Женьке требовалась сатисфакция. А лучшей сатисфакцией было хотя бы частичное возвращение Моржова под ватерлинию, когда он сам признает бесспорное бабское превосходство Женьки.

Но Моржов почувствовал, что ему уже надоело пристраивать себя к чужим сложностям и вечно быть виноватым. Почему никто не пристраивается к нему – только он сам ко всем? Почему Женьке нельзя просто порадоваться за него, просто помочь? Почему всем непременно надо победить его – Милене надо, Розке, Юльке Кониковой, Стелле Рашевской, Леночке, теперь вот Женьке?…

– Дело не в том, кто лучшая баба, а кто не лучшая, – холодно сказал Моржов, глядя в бешеные глаза Женьки. – Ты не путай мужиков с бабами. Это бабе надо трахнуть лучшего мужика. А мужику надо трахнуть всех баб, лучших и не лучших.

Женька дёрнулась, как от пощёчины.

– Так пиздуй, трахай! – крикнула она. – На свои кровные ты купишь всех шлюх Ковязина и половину прочих баб, которые остались!

– А я не хочу покупать, – спокойно ответил Моржов. – Смотрела кино «Парк Юрского периода»?

В этом кино страшенный динозаврище тирекс не желал есть козу, привязанную к колышку. Он желал не кормиться, а охотиться. И Моржов тоже желал голливудства.

– Пошёл ты на хер со своим кино! – крикнула Женька.

«Вытри жопу Интернетом!» – вспомнил Моржов слова Щёкина.

– Женька, я не собирался тебя обижать, – осторожно сказал Моржов. – Чего ты на меня наехала?

Его совсем не устраивало потерять такую замечательную любовницу, как Женька. И за что? За внезапные деньги, которые, наоборот, должны были только скрепить их связь?…

– Да нужен ты мне!… – заорала Женька. – Наезжать ещё на тебя, говна-то!… Вали отсюда! И не подходи ко мне ближе чем на километр! Я своим быкам скажу – они тебя твоей жене по частям в посылочках пришлют!

Моржов даже отстранился от Женьки.

– Считаешь, ты приняла правильное решение? – оторопел он.

– Правильнее не примешь! – отрезала Женька, вскочила и пошла прочь.

Лёжа на спине и глядя в небо, Розка размышляла вслух:

– Если мне брать стиральную машину в кредит на полгода, это будет пятнадцать процентов. Придётся почти ползарплаты каждый месяц отдавать. Ни фига не потяну. Надо брать на год. Тогда будет десять процентов. Но целый год геморроя – у-у-у…

Опираясь на локоть, Моржов на боку лежал рядом с Розкой и осторожно трогал пальцами Розкины губы.

– Чего ты меня, как лошадь, за рот хватаешь? – отплёвывалась Розка. – Говорить не даёшь, блин!

Топик она уже одёрнула, но брючки ещё не застегнула.

– Хочешь, куплю тебе стиральную машину? – спросил Моржов.

– Конечно, хочу, – тотчас согласилась Розка. – И ещё мне надо печку микроволновую.

– А я хочу знаешь что?… – Моржов наклонился и прошептал Розке на ушко.

Розка поджала губы и скосила на него глаза.

– Во-первых, не здесь, не в Троельге, – сурово сказала она. – А во-вторых, ты ещё прежние обещания не выполнил.

– Я же тебе объяснил: у меня в рюкзак влезает только четыре спальных мешка, – терпеливо ответил Моржов. – Я ведь на велике езжу, мне руки нужны свободные. Как снова поеду в Ковязин, так и куплю тебе ещё два спальника. Не вру. Я подл только в великом.

– А сертификаты? – ревниво спросила Розка.

– Добуду, добуду, – пробурчал Моржов.

– Смотри у меня, Моржище! Не добудешь сертификатов – я тебя в тюрягу упеку за изнасилование. Потому что я тебе только за сертификаты отдалась. Как ты сам говоришь, чисто по работе.

– Это было не изнасилование, а мелкое жульничество.

– Мелкое жульничество у тебя в штанах.

– А по попе а-та-та? – строго спросил Моржов.

Они лежали посреди соснового бора на расстеленном в папоротниках спальном мешке. Сосновая грива тянулась по склону горы вдоль железной дороги, разделяя железку и асфальтовое шоссе. Пока они занимались любовью, по шоссе не проехало ни одной машины, зато по рельсам то и дело длинно грохотали поезда. Их гул создавал ощущение оторванности, уединения от мира, словно бы каждый состав увозил Моржова и Розку ещё чуть подальше от Троельги. В слепящем сиянии неба кроны сосен двоились и расслаивались. За стволами белела мраморная, античная нагота облаков.

– Я тебе, Моржик, поверила, – ласково и серьёзно сказала Розка, глядя на Моржова снизу вверх, и погладила его ладошкой по скуле. – Не добудешь сертификаты – меня вышибут с работы…

– Мы же с тобой американцев пасём… Зачем нам сертификаты?

– Сначала девок вышибут, а потом девки и нас с тобой заложат. Думаешь, Опёнкина будет врать, что мы тут с американцами были?

– Не будет, – согласился Моржов.

– Эта корова и не сумеет, даже если ей денег заплатить. Заревёт и расколется. Из-за таких, как она, начальство нас и дрючит. Развалят всю работу, всех распустят, а потом ты за них всё и делай.

– Много ты за Соню делала… – осторожно усомнился Моржов.

– Конкретно за Опёнкину ничего не делала, – согласилась Розка. – Но за таких, как она, до хрена вкалывала. Например, Шкиляиха прикажет, чтоб на праздник какой педагоги сто детей привели, а такие вот Опёнкины приведут по два-три человека. Остальных хоть сама рожай. Иначе выговор. И рожала, никуда не денешься.

– Рожала, грудью кормила… – Моржов полез ладонью Розке под топик.

– Я думала, ты Опёнкину прикрываешь, потому что она твоя любовница, – призналась Розка.

– Теперь убедилась, что Соня – со Щёкиным? – усмехнулся Моржов. – А я её прикрывал и буду прикрывать. Потому что здесь, в Троельге, мы все в одной лодке. Я, ты, Сонька, Щёкин, Костёрыч и даже Милена.

– В лодке-то в одной, – вздохнула Розка, – только Чунжина в спасжилете.

– А это не важно. Я задницу порву, но лодка не затонет.

– Если Чунжина захочет, то лодка затонет вместе с твоей рваной задницей. Чунжиной-то от этого только лучше.

– Я с Миленой воспитательные беседы буду проводить, – предупредил Моржов. – Она должна всё понять, раскаяться и лодку не топить.

Розка совсем повернулась на Моржова и взяла его за ухо.

– Ты смотри у меня, моржатина, – с угрозой произнесла она. – Я не к Опёнкиной, так к Чунжиной тебя ревновать буду. Добеседуешься у меня. Пристанешь к Чунжиной – убью.

Моржов заухмылялся. Розка его ничуть не испугала. Да он и не верил, что Розка сможет поймать его с поличным так, чтобы он не отвертелся.

– Между прочим, морда моржовая, тебе с Чунжиной говорить не о чем, – заявила Розка.

– Это почему же? – удивился Моржов. – Я готов к тысяче тем.

– Не о чем, потому что в доносе мы не написали, что у нас детей нет. Начальство об этом не знает. А если ты сертификаты принесёшь, то никогда и не узнает вовсе.

– Ну вы даёте! – поразился Моржов. – Это же главная вина Шкиляихи – что не дала времени собрать детей. И вы про это не нажаловались? На что тогда вообще вы ябедничали? На комаров?

– Ябедничали, что всё было второпях, без подготовки. Что нас почти силком сюда послали. Что замков не дали. Что аптечки даже нет, и всяких там справок для энцефалита с детей не потребовали. Что материальная ответственность на мне, а надбавку за неё получит Каравайский. Что нам оплачивают лишь восемь часов работы, будто мы из дома в МУДО ходим, а мы здесь круглые сутки. Что выходных нет. И вообще!

– Всё это ерунда, – решительно возразил Моржов. – Главное – что у нас дети не приехали, а прочее – чешуя.

– Тебе ерунда, а мне не ерунда! Я мать-одиночка! И Чунжина тоже! У меня дома ребёнок остался у бабки семидесятилетней! Меня бы заранее предупредили про лагерь, так я бы ребёнка родителям в деревню отвезла!

– Да-а… – Моржов откинулся на спину. – Гора родила мышь. Струхнули, значит, вы, девки, жаловать по делу, да?

– А чо, я бы пожаловалась, – непокорно фыркнула Розка. – Это сама Чунжина предложила не писать, что детей нет.

– Почему?

– Потому что она хитрожопая. Я тебе говорила! Чунжина такой донос написала, что по нему можно и выгнать Шкиляиху, если начальство захочет, а можно и вообще как бы ничего не заметить.

Моржов вспомнил свой разговор с Манжетовым и от досады едва не зашипел сквозь зубы.

– Правильно я считаю, что всё надо держать в своих руках! – убеждённо сказал он. – Никто ничего толком сделать не может! Донос написать – и то не могут! Боятся! Сталина на вас не хватает!

– А ты как думал? – согласилась Розка. – С бабами же связался. Мы орём «Не надо!», а сами даём. Или даём, а самим неохота.

– И это тоже, по-вашему, правильно, да? – саркастически спросил Моржов.

– Тоже правильно. Нужно всегда всё так поставить, чтобы как ни выйдет – всё как надо получилось.

– Вам по любой дороге по пути, лишь бы другой вёз, – задумчиво хмыкнул Моржов.

Он понял, что ПМ настигло его и здесь. Впрочем, чему удивляться? Пиксельное Мышление сильно было женщинами, как некогда церковный раскол «бабами держался». Это ведь женщины в основном голосуют и покупают, и рожают тоже в основном женщины.

– Бли-ин!… – вдруг зашипела Розка, подскакивая, и прикрыла глаза от солнца ладонью. – Ведь это же Сергачёв едет, да?!.

Моржов тоже сел, вглядываясь в дорогу. За соснами и кустами по шоссе катила белая «Волга» с чёрными окнами.

– Он, – согласился Моржов. – Вставай, пойдём в лагерь.

– На фиг, на фиг! – заупрямилась Розка. – Не хочу я с Сергачёвым встречаться!

Но Моржов уже поднялся на ноги и заправлял майку в джинсы.

– Пойдём, – велел он. – Иначе Сергач тебя в Троельге ждать приземлится. Всех там будет напрягать. Ты что, боишься Сергача?

– Боюсь, – кивнула Розка. – Я же его кинула. Что я ему скажу?

– Ну…, – стоя одной босой ногой на спальнике, Моржов другой ногой нашаривал в папоротниках кроссовку, – популярно объяснишь ему разницу между мачо и чмо…

Розка вздохнула и неохотно поднялась, застёгивая брюки.

Они привели себя в порядок, свернули спальный мешок, засунули его в рюкзак и вышли на шоссе. Моржов поправил на плече лямку рюкзака, закурил и положил руку Розке на талию. Розка надела чёрные очки – словно отгородилась ими от мира.

– И не жалко мне его ни шиша, – зло сказала Розка, продолжая думать о Сергаче. – Но вот если и ты, Морж, таким же окажешься, я уж и не знаю, что со мной будет…

Моржов промолчал.

…Похоже, Сергач успел выяснить в Троельге, что Розка куда-то удалилась вместе с Моржовым. Сергач развернул машину, доехал до ворот лагеря и остановился. Когда Розка и Моржов подошли к воротам, то увидели, что Сергач сидит в траве, привалившись спиной к ржавому столбу. Перед ним на газете стояла початая бутылка водки и стаканчик. Это означало, что Сергач с горя забухал. Сергач опять был в полной ментовской форме. Кепку он сдвинул на затылок и смотрел в небо, демонстративно не замечая Розку и Моржова. В небе остро не хватало журавлиного клина, с курлыканьем улетающего на юг. Вид у Сергача был как у солдата, вернувшегося с фронта, а злые люди сожгли его родимый дом.

Розка молча прошла мимо Сергача и даже не поздоровалась. Это тоже было в формате ПМ – не говорить ничего, потому что молчание – очень выразительный пиксель, который можно истолковать как угодно. А Моржов скинул рюкзак и по-турецки уселся напротив Сергача.

Некоторое время Сергач сохранял прежнюю скорбную позу, а потом заелозил задом и с горечью спросил:

– Что, Борян, отбил у меня бабу? Моржов опять закурил.

– Она сама дала, – сказал он. – Ты же знаешь, чего бабам надо. Не мне тебя учить. А ты её уже сколько времени не пёр, а? Вот она и дала мне.

– Дак ты бы не брал…

– Чо я, пацан, что ли? – пожал плечами Моржов. – А ты на моём месте отказался бы, а? Тоже нет.

Сергач печально кивнул.

– Так что ты поймёшь меня – как мужик мужика, – сурово и уверенно добавил Моржов.

Логика была такая: если Сергач не согласится с потерей – значит, он пацан, сопляк. И от этого пиксельного разговора Моржов вдруг начал испытывать огромное удовольствие. Оказывается, ПМ – отличный утешитель. ПМ – мышление ложного удовлетворения, потому что картинку какого-либо явления жизни оно обстригает по краям так, что в сетке ПМ картинка отлично укладывается в ячейку с надписью «счастье».

– Эх, бля… – просопел Сергач.

– Ты сам прокололся, – пояснил Моржов. – Хрена ли ты при Розке собирался с Лёнчиком в сауну поехать? Розка сразу просекла, что к девкам.

Сергач обеспокоенно уставился на Моржова.

– Ни хера не помню… – сознался он. – Что, правда, что ли?

– Спроси у Каликина. Вы орали на весь лагерь.

– А Розка догадалась, что эти девки – мои?

– Не-а. – Моржов покачал головой. – Про это не догадалась. Подумала, что вы просто снимете шлюх, и всё.

– Ладно, хоть так… – Сергач закряхтел, а потом, поразмыслив, хихикнул: – Мудно вышло, а?

– Муднее не намудишь.

Сергач взял свой стаканчик и раздёрнул его на два.

– Бухнешь со мной? – спросил он.

– Мне ещё с детьми возиться.

– Да хер с ними.

– Не, Валерьян, не могу. Вон тебе компания идёт… Сергач оглянулся. По дороге к ним шли друиды.

Шли они как-то робко, как холопы к барину, и разве что шапки в ладонях не мяли. Видимо, друиды заметили, что в лагерь проехала «Волга» Сергача, и сразу помчались выяснять судьбу своего мотоцикла.

Друиды несмело остановились поодаль и выдержали паузу, словно хотели убедиться, что господа не собираются продолжать разговор, которому они могут помешать.

– Слышь, командир, а с мотоциклом-то нашим как? – осторожно спросил Чазов.

– Каким мотоциклом? – раздражённо удивился Сергач.

– Ну, тебя же тогда отсюда на мотоцикле нашем увезли…

– У вашей «Волги» аккумулятор сел, – подсказал Бяков.

– Не хера не понимаю! – обозлился Сергач.

– Ну, друган твой, парень-то, он тебя отсюда увёз на нашем мотоцикле… У вас на машине аккумулятор сдох… Друган твой обещал, что на следующий день пригонит нам мотоцикл… А сам приехал на чьей-то тачке, «Волгу» на тросе утащил, а мотоцикл наш не привёз…

– Бля, мужики!… – рассердился Сергач. – Вы не видите, я тут по делу разговариваю? Какой на хуй мотоцикл? Лёнька брал – у него и спрашивайте! Я тут при чём?

– Дак тебя же везли… – совсем сникли друиды. Сергач замахал руками, не находя слов.

– Мужики… Валите давайте отсюда, – наконец сообразил он. – Что за поебень? Идите давайте, не ебите мозги.

Сергач в сердцах налил себе водки и выпил. Друиды постояли-постояли и вдруг стали как-то просвечивать, сделались почти прозрачными и тихо исчезли, словно растворились в воздухе.

Сергач выдернул пучок травы и сунул в нос, занюхивая водку.

– И чего из-за шлюх такую байду разводить?… – просипел он, продолжая тему Розки. – Чо Розка, как девочка…

– А какой бабе понравится, что её мужик шлюх снимает? – философски заметил Моржов.

– Да-а, обосрался я… – Сергач закурил и глубоко задумался. – Борян… – вдруг медленно сказал он, – а что же это выходит… Я шлюх снял… А она с тобой сбляднула… Вроде как квиты. Может, всё устаканится?

Такое развитие сюжета Моржова ничуть не устраивало.

– Не устаканится, – жёстко сказал Моржов. – Я, Валерьян, с Розки не слезу. Без пизды говорю.

– Борян, это как-то по-сучьи…

– А чего ты хочешь? – Моржов выразительно посмотрел на Сергача. – Проебал – значит проебал. Веди себя как мужик.

– Я вроде как привык к Розке-то… – пробормотал Сергач, пряча глаза. – За шлюх я отмажусь… Лишь бы ты не лез больше…

– Мне-то Розка в самый кайф. Даёт умеючи и всегда рядом – на работе. – Моржов всаживал в Сергача пиксели, как пули в лоб. – Я-то жениться на ней не собираюсь, мне и заебись. Это ты лох – придумал жениться. Бабе под тридцадчик, и с ребёнком ещё.

– Дак это… Ну, любовь… – бубнил Сергач.

– Другую любовь найдёшь. Девок молодых для конторы своей находишь, а для себя не сможешь, что ли?

– Ну… – неуверенно мялся Сергач.

– Ну и не грузись, – отрезал Моржов. – Расклад менять не будем.

Очень не хотелось нагибаться, но Моржову не оставалось иного выхода. У него закончились любовницы по школам. Не так уж и широко, оказывается, оплёл он департамент образования своими сетями разврата. Больше чичить сертификаты ему было не у кого. Видимо, всё-таки придётся идти к Стелле Рашевской и соглашаться на интим вприсядку. Моржову было так противно, что он даже не позвонил Стелле, хотя связь в городе Ковязине, в отличие от Троельги, работала исправно. Моржов явился в гимназию Стеллы собственной персоной и без предупреждения.

Он прошагал по пустым коридорам и завернул в учительскую. Здесь за просторным столом спиной к нему сидела только одна учителка. По распущенным волосам, роскошным, как у Дианки, бывшей жены, Моржов сразу понял, что это не Стелла.

– А не подскажете… – начал было Моржов и осёкся.

Учителка оглянулась. Это и была Дианка.

– Ты?… – удивился Моржов.

Диана ничего не сказала. Моржов прошёл вперёд и неуверенно присел на стул рядом с Дианой.

– Что ты здесь делаешь?

Во времена их супружества Дианка работала музруководительницей в детском садике.

– Я теперь здесь завуч, – тихо ответила Диана. Она нисколько не удивилась Моржову, будто ждала его.

– Какой завуч? – глупо спросил Моржов, лишь бы не молчать.

– По внеклассной работе.

Диана смотрела на Моржова так отрешённо и устало, словно они и не расстались больше года назад. Диана ничуть не изменилась, а может, даже похорошела. Стала как-то круглее без полноты, точно её изнутри надула неизрасходованная женственность. Только вот лица такого Моржов у Дианки никогда не видел. Лицо было – как остановившиеся часы, и глаза – как у ошеломлённого, не пришедшего в себя человека. Дианка была по-прежнему очень красивой, но теперь уже совершенно нечувственной, как римская копия с греческого подлинника.

Усилием воли Моржов прогнал по своему хребту волну холода.

– Если ты завуч по внеклассной работе, значит, в твоём ведении сертификаты на школьников, да? – сухо спросил он.

Диана без слов кивнула.

– Я сейчас в загородном лагере работаю, у нас детей не хватает. Нужно сертификатов штук тридцать. Сможешь дать мне их? Я верну сразу, как закончится смена.

Диана перевела взгляд на свои руки, лежащие на столе, на каких-то бумагах. Сама Диана выглядела очень аристократично, а вот руки были великоваты, грубоваты. Но Моржову, наоборот, нравились грубоватые преувеличения – нравились большие руки Дианы, большие груди, большой зад… Ничего не поделаешь, вкус предместий. Однако сейчас Моржов Диану не хотел. Просто не хотел. Если придётся платить за сертификаты постелью, он заплатит (виагра с собой), но даже Стелла Моржову казалась более предпочтительней.

– Дам, – без эмоций согласилась Диана. – Только сертификаты у меня дома. Я их там заполняю, а потом сюда приношу.

– Во всех школах они в сейфах лежат, а в гимназии – у завуча в спальне под диваном? – саркастически спросил Моржов.

– Не всё ли равно? Кому они нужны до осени?

– И когда мне зайти к тебе? – спросил Моржов.

– Можно и сейчас сходить. Делать здесь мне и так нечего.

Моржов не очень понял расклад намерений. Диана хотела заняться сексом прямо сейчас?… Диана, пуританка?…

– А твои родители?

– На работе.

Моржов побарабанил пальцами по столу.