Блуда и МУДО Иванов Алексей

И вдруг у него забрезжила догадка – уж не Манжетов ли?… Там, в Троельге, на посиделках перед открытием смены Манжетов как-то странно отреагировал на появление Сергача… Ну, теперь понятно…

– Лёнька мне сказал по секрету, что ты в Доме пионеров картины продаёшь, – продолжала Алёнушка. – Вот откуда деньги у тебя. Ты-то с этими картинами вообще здорово устроился. Но другие-то не смогут. Вот к вам туда одна моя знакомая работать пришла, мы с ней в одном доме жили, – Сонька Опёнкина. Ну и сколько она у вас получает, а? У неё и трусов-то нормальных нет. Она даже купаться на пруд не ходит – не в чем. А на дикий пляж стесняется. А у меня и купальник есть, и без купальника я никого уже не стесняюсь. Вот так. Плохо, что ли?

Алёнушка лупила Моржова пикселями, как козырями.

– Так за это под мужиков приходится ложиться…

– А так никто не ложится, да? – засмеялась Алёнушка. – Так мы все монашки, да? Если всё равно ложишься, уж лучше за деньги.

– Кто у тебя первый был? – спросил Моржов; надеясь, что разболтавшаяся Алёнушка с разгона ответит и на этот вопрос.

– Да Лёнька и был, – с разгона ответила Алёнушка. – Он меня сначала напоил, а потом оттрахал. И Соньку, кстати, тоже так же. Но я на него не злюсь. Он же знаешь, какой бабник. Девки на нём так и виснут. Лёнька вообще классный, хоть и паразит, конечно.

Моржов подумал, что Алёнушка не была развратницей, порченой девкой. В ней и портить-то было нечего. Где-то на заре девичества в каком-нибудь ковязинском Багдаде вечный Лёнчик Каликин по неизбежной пьянке трахнул девочку Алёнушку, а девичья любовь оправдала Лёнчика – так, что трахнутыми оказались и мозги Алёнушки тоже. В голове Алёнушки похозяйничало уже пиксельное мышление: снесло на фиг все запреты и все табу, вывернуло все тайны, всё оправдало и всё объяснило. И получился человечек ДП(ПНН). Пустой, как кувшин, в котором изнутри нет никаких перегородок. А уж потом блуд обжёг этот кувшин в своей печке.

– Замуж за Лёньку ты пошла бы? – спросил Моржов.

– Ну щас!… – сразу открестилась Алёнушка. – Ты чо, мне такого блядуна в мужья не надо. Я вообще замуж не хочу ни за кого.

– Как же ты соскочишь со своего дела не через замужество?

– А чего мне с него соскакивать?

– Ну, не вечно же ты будешь молодой и красивой. Когда Сергач тебя выставит – что делать будешь? Лучший вариант – это успеть за какого-нибудь подходящего клиента замуж выскочить.

– Такое только в кино бывает, – пренебрежительно бросила Алёнушка. Она сладко потянулась, выпятив животик, и гордо заявила: – Мне вообще цыганка нагадала, что я молодая умру.

– А если не умрёшь?

– Не умру – вот тогда и буду думать, – начала злиться Алёнушка. – Сейчас-то на фиг? Чего ты до меня докапываешься?

ПМ работало, как часы. Первый признак был налицо: какого хрена Алёнушке думать? Стимула нет. Алёнушка уже набрала для своей картины мира три-четыре пикселя и прекратила этот процесс на удобном пикселе «умру молодой». Собранного – хватит.

Н-да, импрессионистская ситуация «поэт и проститутка» у Моржова никак не складывалась. Поэт из него получился хреновый, потому что разбогатевший. И проститутка тоже не оказалась жертвой беспощадного мира. Жертвой она была бы, если бы не стала проституткой. А так – наоборот: в своём Багдаде она даже поднялась над средой. Она трудится за хорошие деньги в более-менее чистых саунах с относительно приличными клиентами, а не с кем попало на пьянках, лишь бы налили на халяву. И не у чёрных на рынке, и не с дальнобойщиками на трассе. Она не алкоголичка, не наркоманка, не воровка. Она не родила сдуру в десятом классе от призывника, который, став дембелем, уйдёт к другой девке. Она не в огороде с лопатой, не со шваброй в конторе, не за партой в учаге – чтобы потом угробить молодость в подпольном цеху по пошиву контрафакта… У неё всё нормально.

– А парень у тебя есть? – спросил Моржов.

– Конечно. Лёнька. Я же тебе говорила, что он – мой первый. Первый – это святое.

– Ты любишь Каликина? – не веря, переспросил Моржов.

– А что такого? – встопорщилась Алёнушка. Похоже, каждая реакция Моржова приводила её в замешательство.

– Он же тебя по клиентам возит…

– Ну и что? Это работа. Я, между прочим, сама к Сергачу пришла. Захотела – и пришла. Лёньке назло. Он с Сонькой трахался, а я к Сергачу пошла.

– А Лёнька чо? – глупо спросил Моржов.

– Да ничо.

– Он-то тебя любит?

– Конечно любит. Стала бы я связываться с парнем, который меня не любит. Что, мне парней не хватает?

Потихоньку начинало темнеть. Всё вокруг засинело: небо – блёкло и размыто, а пруд – концентрированно, как сироп. Чуланская гора, покрашенная синевой в несколько слоев, стала почти чёрной. Её гребень, заслоняя закат, горел страшным, извилистым, кровавым порезом. Пробившийся по лощине отблеск растёкся на пруду лужей крови. Дальний берег окутался бирюзовым туманом, в котором неясно клубились неоновые облака фонарей на проспекте Конармии. Над Семиколоколенной горой морковкой торчала колокольня Спасского собора.

Моржов подумал и осторожно спросил Алёнушку:

– А с Лёнькой ты кончаешь?

– Ты какой-то тупой, – с досадой ответила Алёнушка. – Я же тебе сказала – ни с кем никогда не кончала.

Алёнушка не кончала ни с кем – ни с поганцем с каким, ни с любимым человеком. Видно, для Алёнушки – согласно пиксельной логике – это как-то уравнивало всех людей. Алёнушке один хрен – что сутенёр Сергач, что подонок Лёнчик, что он, Моржов, извращенец. А любовь… Любовь Алёнушки никого не могла спасти, и даже саму Алёнушку не могла, потому что была оторвана от реального человека, как парашют от парашютиста. Под бесовской звездой купца Забиякина любовь, конечно, никуда не делась. Никто не мог сказать, что мир ДП(ПНН), люди этого мира и их пиксельная логика абсолютно бессердечны. Нет, любовь была, но она ничего не меняла. Она была лишь роскошью для оправдания.

– Лёнька же подонок, – сказал Моржов Алёнушке. – Сама подумай… Он работает у сутенёра, трахает других девчонок, возит тебя к клиентам, забирает у тебя деньги…

Тут Алёнушка обиделась по-настоящему.

– И ничего он не подонок! Мало ли кто где работает! Другие вообще воруют или бухают. К Сергачу я сама пришла, я тебе уже говорила. Если денег нет, я тоже у Лёньки беру, что такого? А с девками другими - так он молодой, потом перебесится. С Лёнькой всегда весело. Его все пацаны уважают. Если он чего хочет – всегда добьётся. Лёнька настоящий человек, не то что все остальные.

«Настоящий человек» – это тоже был пиксель. Настоящий – это тот, с которым считаются. С Лёнчиком, конечно, считались. И Моржов считался. Затевая что-нибудь с Лёнчиком, он всегда принимал в расчёт, что это за человек – Лёнчик. Например, он купил у Лёнчика пистолет. Он знал, что Лёнчик подонок, поэтому много денег не дал, пистолет проверил (Лёнчик мог продать и нерабочий ствол) и всегда прятал, чтобы Лёнчик не украл.

Из пикселей, как из пазлов, Алёнушка сложила портрет Лёнчика. Пиксели были следующие: «мой первый», «непьющий», «весёлый», «щедрый», «уважаемый», «работающий». Но они оказывались плоскими, потому что для объёма им не хватало противопоставления. К «мой первый» надо было добавить – «который меня изнасиловал», к «непьющий» – «за свой счёт», к «весёлый» – «от удовольствия», к «щедрый» – «когда подфартит», к «уважаемый» – «среди ублюдков», к «работающий» – «у сутенёра». Из плоских пикселей получился плоский портрет. Но и его Алёнушка не раздула до объёмного образа, а предпочла механически суммировать в новый плоский пиксель – «настоящий человек». Это действовал второй механизм ПМ, когда количество не способно было превратиться в качество. Правда, в виде пикселя второй степени Лёнчик был ещё более далёк от себя истинного, чем когда был представлен в виде набора пикселей первого порядка.

«Бог троицу любит», – пророчески подумал Моржов.

– Твой настоящий человек имеет тебя и кидает, – сказал он Алёнушке.

Алёнушка покровительственно засмеялась, повернулась на бок, лицом к борту, и опустила в воду ладонь, тихонько подгребая.

– Ты так говоришь, потому что ревнуешь. Я же знаю, почему ты третий раз меня заказываешь. Потому что я тебе нравлюсь. Вот поэтому ты и на Лёньку наезжаешь. Уж про свою-то жизнь я понимаю больше, чем ты. И про Лёньку тоже.

«Вот и третий механизм ПМ, – тотчас подумал Моржов, – охранительный. Презумпция собственной правоты».

Алёнушка перевалилась на другой бок, лицом к Моржову, подползла поближе, положила узенькую ладошку Моржову на скулу и ласково погладила.

– Чё ты понтуешься, – сказала она. – Обосрал Лёньку, как пацан… Я же от тебя не отказываюсь. Всегда приеду, если вызовешь. Могу и других клиентов отодвинуть – с тобой лучше. Честно говорю. Ты мне нравишься. Бросай свои заморочки и давай со мной, как мужик с девчонкой… Мне хочется, правда.

И Моржов, глядя на Алёнушку, понял, почему его вдруг так тянуло к ней. Вовсе не потому, что Алёнушка являлась эталонным носителем ПМ и оттого интересовала Моржова, как любой идеал. Нет. Она тянула Моржова к себе потому, что сама была как его пластины – прекрасной формой без всякого содержания.

– Сними очки, – попросила Алёнушка. Моржов послушно снял очки.

Алёнушка наклонилась и неловко поцеловала его в губы. Моржов мгновение поколебался – и ответил поцелуем.

– Ну, вот так и надо, – отрываясь, удовлетворённо сказала Алёнушка. – А теперь поплыли к берегу, пора уже. И заказывай меня ещё. Я тебя отучу от твоих извращений.

Моржов на велосипеде опять колесил по Ковязину от школы к школе. В Троельге он уже отвык от привычки сотового телефона оживать в самый неподходящий момент в самом неожиданном месте, и теперь, когда этот адский аппаратик вдруг затрезвонил в сумке у него за спиной, Моржов врезался в мусорную урну.

– Борис Данилович, извините за беспокойство, – пропищал телефон. – Это Милена Чунжина… Узнали меня?

– Драгоценная Милена, конечно, я узнал вас, – ласково ответил Моржов, ногой поднимая урну. – Уже по голосу узнал.

Своего телефона он Милене не давал. Значит, она сама где-то его раздобыла. Это показалось Моржову очень обнадёживающим, а потому приятным знаком.

– Вы сейчас в городе?

– Скажем так, что через пять минут я буду там, где вы пожелаете, – проворковал Моржов.

– Боря, с вами хотел бы поговорить Александр Львович Манжетов, – несколько затруднённо сообщила Милена, старательно не поддаваясь фривольному тону Моржова. – Где бы вы назначили встречу?

Моржов озадачился. Встреча на троих – он, Манжетов и Милена – это забавно… Только вот для чего им встречаться?

– Давайте тогда в каком-нибудь кафе на площади у Гостиного двора, – обычным, будничным голосом предложил Моржов.

– Хорошо. Через четверть часа сможете?

– Смогу. Я всё смогу.

Он смог. На Крестопоклонную площадь он вырулил уже через двенадцать минут и сразу увидел Манжетова с Миленой. Они пробирались через парковку между машин. Моржов махнул им рукой, указывая на шатёр, где привык пить кофе по утрам.

Видимо, у таджиков, хозяев этого шатра, дела шли хорошо. Теперь под шатром стояли красивые столики, а само кафе было обнесено деревянной оградой. Моржов прислонил велосипед к этому заборчику как раз напротив стола, за который уселись Милена и Манжетов, перелез ограду и поздоровался с Манжетовым за руку. К их столику уже спешила девушка-официантка, тоже таджичка. Она была так же красива, как и прежний юноша, экономивший сахар, да и похожа на него, словно близнец.

– Нам только кофе, любезная, – по-деловому распорядился Манжетов за всех, давая понять, что разговор будет хоть и неформальный, но серьёзный.

Моржов закурил, рассматривая Милену и Манжетова. Манжетов выглядел устало, а Милена не поднимала глаз. Казалось, что они недавно поссорились, но не хотят выносить свою ссору на моржовское обозрение. Моржова кольнула ревность и зависть.

– Может, дорогая, тебе лучше было заказать мороженое? – негромко спросил Манжетов у Милены.

– Благодарю, – нейтрально отказалась Милена, словно не желала ни мороженого, ни предстоящего разговора.

Моржов насторожился, ожидая чего-то явно неприятного.

– Как ваши дела, Борис? – дежурно поинтересовался Манжетов.

– В порядке. А как ваши дела, Александр? – тотчас ответил Моржов, будто для проверки толкнул Манжетова в бок.

Манжетов чуть вздрогнул, словно сморгнул своё отупение. Нарушение субординации уравнивало его с Моржовым, а Моржов это сделал сознательно. Моржов решил атаковать первым. Манжетов, понимаешь, весь такой начальник, на тачке прикатил с красивой бабой, а Моржов – педали вращает. Значит, Моржову выгоднее воевать на благоустроенной территории соперника. Соперник побоится разрушать своё благоустройство, надеясь одолеть малой кровью, а Моржову плевать на благоустройство Манжетова, и для него на территории соперника оперативный простор шире.

Манжетов не спасовал, а ответил фланговой контратакой с выходом по моржовским тылам к моржовскому штабу:

– Всё ли нормально у вас в лагере?

– Вроде бы всё, – осторожно ответил Моржов.

Манжетов тоже закурил, протянул руку над столиком и передвинул пепельницу, которую Моржов подтянул к себе, ровно на середину. Это выглядело каким-то шахматным предложением компромисса. Но Моржову была нужна Милена, а не компромисс.

– До меня дошли слухи, что у вас проблемы с наполняемостью. – Манжетов поглядел на площадь, где разъезжались машины и сновали люди. – Что детей не хватает…

– Хватает, – непроницаемо сказал Моржов. – Погрешность в пределах нормы. А от кого вы узнали подобное?

Милена сидела с таким видом, словно внутри себя от всего отвернулась и ничего не слышала. На её высоких скулах тёплой тенью проступил неровный румянец – то ли от смущения, то ли от возмущения.

– Для вас это не важно, – хладнокровно пресёк тему Манжетов, давая понять, что есть вещи, в которые Моржову лезть запрещено.

Моржов мысленно похвалил Манжетова: тот легко восстановил субординацию, определив, кто здесь запрещает, а кто подчиняется.

– Я ведь не начальник лагеря, – по-иезуитски мягко сказал Моржов. – Почему же вы спрашиваете о лагере у меня?

Моржову пришлось играть на проценты. Его вовлечённость в дела Троельги была куда выше его полномочий, а вот вовлечённость Манжетова – куда ниже. В таком ракурсе официальная субординация теряла своё значение.

Девушка-таджичка принесла на подносике три чашки кофе. Моржов широко улыбнулся девушке и спросил:

– Сахар н-н-т?

Девушка тоже ответила ему ослепительной улыбкой – точно старому, всё понимающему другу.

– Н-н-т сахар, – сказала она.

Всё верно: это был прежний юноша, но трансвестировавшийся в девушку. На сахаре скопил деньжат для операции по смене пола.

– С вами интересно беседовать, Борис, – задумчиво произнёс Манжетов, помешивая в чашке пластмассовой ложечкой.

– Взаимно, взаимно, – закивал Моржов то ли услужливо, а то ли по-барски.

– Многие вещи вы понимаете априори, и не надо лукавить.

– Не надо, – согласился Моржов.

«Хрен чего ты сделаешь без лукавства, – подумал Моржов. – Даже эта фраза – заговаривание зубов».

– Я подозреваю… Нет, я уверен, что центр мозговой деятельности Троельги – это вы, – заявил Манжетов. – Поэтому и хочу поговорить с вами, а не с Галиной Николаевной и не с Михаилом Петровичем.

Манжетов имел в виду Шкиляиху и Каравайского.

– У нас в Троельге обнаружена мозговая деятельность? – дебильно обрадовался Моржов. – Наконец-то! Вот это да!

– Я хотел сказать, что вы – инициатор и вдохновитель всей активности лагеря, – поправился Манжетов.

– Наверное, вы намекаете на нашу жалобу в областной департамент образования? – предположил Моржов.

Он посмотрел на Милену. Ведь не он же был инициатором и вдохновителем кляузы, которую девки накатали на Шкиляиху. Милена напряглась, демонстративно откинула с лица прядку волос, словно ничего не собиралась скрывать и не желала перекладывать вину на Моржова, но глаза её потемнели. Значит, не всё она рассказывает Манжетову, если тот заподозрил Моржова. А если она чего-то не говорит, значит, есть о чём молчать. Это ободряет.

– Да, – корректно подтвердил Манжетов. – Из областного департамента мне по телефону сообщили суть претензий. Вы могли бы, и я в своё время всем предлагал, сразу обратиться ко мне.

«Суки», – подумал Моржов про областной департамент.

– Вы должны понимать, – рассудительно заметил он, – что жаловаться на Галину Николаевну вам, Александр Львович, – это бессмысленно. Ведь она – проводник ваших идей.

– Следовательно, причина вашего недовольства – мои идеи?

– Да. А Троельга – повод. Для нас Троельга – повод нажаловаться, чтобы для вас Троельга не стала поводом реализовать ваши идеи без проволочек.

– Чем же вас не устраивают мои идеи? – усмехнулся Манжетов.

– Тем, что ради собственной выгоды вы приносите в жертву и без того жалкий достаток многих других людей.

Моржов сказал всё открыто. И Манжетов этот удар выдержал.

– Вы, я гляжу, альтруист? – саркастически осведомился он.

– Нет, – согласился Моржов и напоказ Манжетову посмотрел на Милену. Милена словно окаменела, не зная, куда себя девать. Она походила на невесту меж двумя женихами. – Я не альтруист. Но мне выгоднее жить на общих основаниях.

– Кажется, вы обвиняете Александра Львовича в коррупции? – неуверенно спросила Милена, зыбко определившись с женихом, и косо глянула куда-то на локоть Моржова.

– Я не думаю, что Антикриз – это непременно банальный откат, – сказал Моржов, наваливаясь на спинку стула. – Антикриз – это финансовый поток, на управлении которым можно жить хорошо и незаметно. Это долгоиграющий ресурс. Наконец, с него можно получить и политические дивиденды. Может быть, Александр Львович рассчитывает баллотироваться в депутаты, а? Центр – отличный козырь.

– В Антикризисном центре, и я даже склоняюсь к мысли о тривиальной зависти, вы находите для меня просто вотчину для наживы, – аккуратно заметил Манжетов.

– Я вам не завидую, – спокойно парировал Моржов. – У меня есть другой ресурс. И его никому, кроме меня, не приватизировать.

– Важна ещё и востребованность ресурса, – дипломатично подкорректировал Манжетов.

И Моржов с радостью нанёс Манжетову удар его же приёмом:

– А это уже не относится к теме нашей беседы. Вот теперь они квиты. Не надо мериться статусами, как тайменями. Из разных иерархий статусы несопоставимы. Только в детском саду всерьёз решают задачку, кто кого победит: кит слона или слон кита.

– Центр – не блажь и не способ обогащения, – ломким голосом громко сказала Милена. – Это ответ на требования времени!

Моржов и Манжетов одинаково недоумённо посмотрели на Милену. Кого Милена пытается убедить? Себя, что ли?

Моржов перевёл взгляд на Манжетова. Манжетов успокаивающе погладил Милену по коленке. «Вот кто мне главный враг! – внезапно понял Моржов. – Манжетов!» Он нащупался под перинами быта, как горошина принцессы. И Моржов согласился со своим открытием. Манжетов был ему параллелен. Только у Моржова главной целью были женщины, а у Манжетова – деньги. Точнее (применительно к Милене), Моржову были нужны деньги для женщины, а Манжетову – женщина для денег.

– Милена, дорогая, – вкрадчиво сказал Моржов, умышленно употребляя это манжетовское обращение, – у нашего времени очень много разных требований. Но исполняются они избирательно. Причём всякий раз это исполнение доставляет кому-то очень большое удовольствие. Простите, но я не поверю, что наша ситуация – исключение. За меня – опыт и здравый смысл.

Милена молчала и нервно мяла в пальцах салфетку.

– Борис, а чего вы сами-то хотите? – вдруг спросил Манжетов как-то совсем по-дружески.

«Трахаться с твоей женщиной», – подумал Моржов.

– У меня нет никаких амбиций, – улыбнулся он.

– В Антикризисном центре найдётся хорошее место для модного художника. Мы не можем разбрасываться такими кадрами.

– Вы и сейчас начальник. Чего же тогда у вас ценный кадр прозябает в Троельге?

– Мы исправим это положение, – пообещал Манжетов.

– Это называется подкуп оппозиции, – нежно сообщил Моржов.

– Проблема в морали или в цене?

– Конечно, в цене. Мораль нынче стоит дорого.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что людям не должно стать хуже. – Моржов вспомнил: Милену надо брать «на справедливость», – По карману ли вам такая благотворительность?

Манжетов задумался, вращая в пальцах блестящую зажигалку.

– Вы хотите, чтобы в новую структуру перешли прежние педагоги?

– Обобщённо говоря – да.

Моржов ни фига этого не хотел. Но он был уверен, что Манжетов на такое не согласится, и ему было интересно, чем Манжетов всё замотивирует.

– Подумайте сами, Борис… Соня Опёнкина не имеет стажа работы. Да и способностей тоже не имеет. Константин Иванович…

– Егорович.

– Да, Егорович… Константин Егорович, и у него будет хроническая ненаполняемость, беспомощен, как ребёнок. Да и предмет его абсолютно неактуален. Дмитрий Александрович, если признаться честно, – алкоголик. Роза Дамировна будет компрометировать нас своим… э-э… семейным положением.

«Всё-то ты знаешь про Сергача», – подумал Моржов.

– И ещё. Если мы возьмём этих педагогов, остальные, и это логично, спросят: почему только их, а не всех? И вообще: приняв к себе кадры МУДО, чем мы будем отличаться от МУДО? В чём тогда реформа?

– Значит, место есть только для меня? – уточнил Моржов.

– Не только для вас. Но для этих педагогов – нет.

– А для кого есть? – Моржов ухмыльнулся. – Для Шкиляевой – понятно, это её награда за развал МУДО. Каравайскому – тоже понятно: чтобы не орал. Про Милену я не говорю…

– Борис Данилович, ну что за намёки! – обиженно и с сердцем воскликнула Милена. – Сколько можно! Я ведь уже объясняла!…

– Кандидатура Милены будет рассматриваться Комиссией департамента наравне с прочими, – подтвердил Манжетов.

– И Милену могут не взять директором? – усомнился Моржов.

– На пост директора – конкурс, – зло сказала Милена. – И моя кандидатура не единственная!

– А чьи там ещё есть? – тотчас полюбопытствовал Моржов.

Его интересовало, кто ещё подпал под ОПГ Манжетова. Шкиляиха, Каравайский – это понятно. Милена – разумеется. Да-а, есть ведь и Алиска Питугина. Так сказать, запасная Милена.

– Я не вдавался в эти подробности, – уклонился Манжетов.

– Неужели такую должность может получить человек со стороны, откуда-нибудь из отдела кадров? – насмешливо спросил Моржов, намекая на Алиску.

Манжетов намёк понял. Он помолчал, внимательно глядя на Моржова, и потом даже чуть заметно кивнул. Вызов принят.

– Совсем уж со стороны – нет, – сказал он. – Директор – не девочка по вызову, не сестрица Алёнушка.

Ответ был ясен. И Манжетов тоже знал о Моржове то, чего не следовало знать Милене. Секретные ракеты были у обоих. Но их запуск означал тотальное поражение всех интересов соперничающих сторон. Лучше взаимно оставить ракеты в покое. В этом компромиссе Моржов был единодушен с Манжетовым.

– Если вы сейчас не прекратите, я уйду, – тихо сказала Милена.

– Да, дорогая, конечно… Это, и ты извини нас, совершенно бессовестный спор. Боря, я правильно сказал – «нас»?

– Правильно, Саша, – кивнул Моржов. Манжетов, едва не засопев от досады, снова вытащил сигареты, зажигалку и прикурил, пряча лицо.

– Значит, подкуп вам не по карману, – беспощадно подвёл итог Моржов. – Справедливость для вас слишком дорога.

Манжетов вдруг спрятал зажигалку в кулак.

– Справедливость не дорога, – веско произнёс он. – Если вы хотите справедливости, то вы её, можно сказать, себе уже обеспечили. С июня, и это в связи с введением сертификации школьников, у нас в департаменте принята новая форма отчётности – по результатам. К вам в Троельгу тоже приедет комиссия, чтобы посмотреть результаты вашей деятельности. По новым программам педагогов. Боюсь, что в эту комиссию, и это реакция на вашу жалобу в департамент, войдут и проверяющие из области. Так что справедливость восторжествует.

– А это уже угроза, – мгновенно дешифровал Моржов.

– Вам сложно угодить, – хмыкнул Манжетов. Моржов не смог удержаться от ехидства:

– А если по результатам проверки этой комиссии Милена будет уволена из МУДО за профнепригодность, неужели её всё равно возьмут директором Антикризисного центра?

Милена решительно встала, но Манжетов вдруг обжёг её таким взглядом, что она не осмелилась уйти.

– Сядь, дорогая, – тяжело сказал он. – Это ведь и твоя судьба решается… Давай придержим пока самолюбие.

Милена села и отвернулась.

Манжетов потёр лоб и вдруг улыбнулся.

– Борис, хотите, открою вам страшную бюрократическую тайну? – спросил он. – У нас время течёт наоборот. И любое сегодняшнее решение зависит не от вчерашнего, а от завтрашнего.

– А вы железно уверены, что ваш Центр завтра всё-таки будет?

– А вы железно уверены, что вы один сможете этому помешать?

«Почему же один? – подумал Моржов. – Я буду не один».

– Боря, – Манжетов вдруг перешёл на сердечный тон, – вы мне очень симпатичны, честное слово. Зачем нам с вами действовать порознь? Давайте объединим усилия. Да, на одной чаше весов – Дом пионеров, на другой – Антикризисный центр. Но вам, художнику, так ли важно всё это? Ерунда ведь.

«На одной чаше весов – мои бабы, а на другой – твои деньги, – подумал Моржов. – И на самом деле всё это очень важно».

– Я скажу точнее. – Моржов посмотрел Манжетову в глаза. Да, хороший у него враг. Качественный. Всем другим врагам на зависть. – На одной чаше весов – я, на другой, Саша, – вы. А весы держит Милена. И при ней я облегчаться не собираюсь.

Казалось, что Милена пошла красными пятнами, но это было не так. Моржов впервые увидел мерцоида, разорванного на клочья.

– Комиссию вашу встретим, – деловито сказал Моржов, вставая и отодвигая стул. – В лагере всё у нас будет в порядке. А вы, Александр Львович, не стесняйтесь. Чего с быдлом церемониться, когда такие респекты светят?

Моржов улыбнулся потрясённо молчавшей Милене и легко перешагнул деревянную ограду кафе – словно применил способ «ножницы», как при прыжке через перекладину.

Погода выдалась не ахти, но Моржов, рассекая по Багдаду на велике, надеялся, что не попадёт под дождь. Тучи шли над ржавыми железными крышами и над выщербленными кирпичными карнизами, словно вражеские бомбардировщики. Сквозь сумрачный прищур они будто бы разглядывали битые улочки Багдада. Складывалось ощущение, что Багдад они долбали уже не раз, а теперь лишь высматривают, что здесь сумело уцелеть.

Моржов курил и ждал Женьку. На школьном стадионе у воспитанников летнего городского спортивного лагеря Женька вела утреннюю тренировку. Воспитанники были вполне дозревшими парнями. Ухмыляясь, они механически повторяли за Женькой движения рук, ног и торса, а сами не сводили с Женьки ожидающих глаз. Женька была в чёрном купальнике – обтягивающем тело настолько, что Женька казалась голой, но покрашенной в чёрное. И Моржов тоже смотрел на Женьку.

Он сидел на скамеечке, с одного края изрезанной ножом, а с другого края подпалённой. Ряды таких скамеек окружали стадион, символизируя трибуны и – косвенно – здоровый образ жизни болельщиков. Но под скамейками валялись бутылки и банки, смятые сигаретные пачки, вывернутые наизнанку пакетики из-под чипсов, фисташек, сухариков и прочей пивной дребедени. Моржов боялся проколоть колесо о какое-нибудь стекло, а потому его велосипед лежал на соседних скамейках, как застреленный олень.

Женька была совсем не во вкусе Моржова: невысокая, с маленькой, спортивной грудью амазонки, с талией как шарнир – гибкой и стальной, с компактной попкой, с мускулистыми ногами и с животиком плоским и твёрдым, точно скромное надгробие. Косматая, как гризли, свои чёрные еврейские кудри Женька собрала в хвост, а сейчас ещё, словно лучница на состязаниях, перевязала голову широкой лентой с иностранным словом.

Моржов смотрел на Женьку, учителку физкультуры в багдадской школе, и думал о своём плебейском вкусе. Ну и что, что он плебейский? Моржов считал, что именно плебейский вкус на рубеже XX века сломил ход мировой истории. Это деяние совершили не банкиры, тычущие сигарой в глобус, и не народовольцы, мечущие бомбы в царские кареты. Это сделали пьяные и нищие импрессионисты со своими гризетками – голыми парижаночками с недоразвитыми грудками и рыжеватым пухом между ног. (Волосатые хиппи, долбившие друг друга на замусоренных газонах Вудстока, и не подозревали, что билеты в этот театр у них были только на галёрку.) Художники и гризетки изменили сознание человечества, дали новый образ счастья, а всё остальное было лишь войной живописи и пикселей. И в этой войне, с одной стороны, изобретали ПЗС и виагру как преодоление первородного греха, а с другой стороны – межконтинентальную ракету как фаллическую кару за отказ признавать себя виноватыми и обязанными. А без вины и обязанностей подданных – какое же государство?

Мрачным мемориалом этой войны в перспективе улицы за кирпичным брандмауэром школы вздымалась багдадская церковь. Она была обнесена дощатым забором с колючей проволокой. Куполов у церкви не было. В здании размещалась кочегарка. Кучи угля, оставшиеся с зимы, подпирали некогда белые стены. Из верхушки обезглавленной колокольни торчала чёрная труба – словно душа казнённого грешника.

Похоже, что война пикселей и живописи бушевала как раз в Багдаде. Райончик казённых и частных доходных домов для сознательного пролетариата построили перед Первой мировой. В то время кровавое самодержавие задумало превратить город Ковязин в узловой центр Транссибирской и Северной железных дорог. Здесь возвели вокзал, паровозоремонтные мастерские и посёлок для железнодорожников. Посёлок со временем и превратился в Багдад.

Он всегда словно бы пребывал в глухой осаде, в глубокой обороне, а потому и вид имел соответствующий. Водопроводчики – как вражеские диверсанты – взрыли его горбатые улицы на склонах Семиколоколенной горы. Всюду были ямы – как воронки после авианалёта и канавы – как окопы, траншеи и ходы сообщения. Краснокирпичные дома облупились, будто по ним жарили шрапнелью. Чердаки зияли выбитыми окнами, точно там таились пулемётные гнёзда. Баррикадами, дзотами и бомбоубежищами громоздились сараи, гаражи, пристройки, заборы. Дымились печки. Даже машины, что катались по Багдаду – драные «Жигули» или мятые иномарки, – язык не поворачивался назвать «ворованными»; они казались скорее боевыми трофеями.

Нравы тоже были предсказуемы. Моржов не мог утверждать, что всё здесь дышало ублюдочной агрессией, нет. Хотя Щёкин, который в детстве четыре года жил на Багдаде, утверждал, что за каждое лето менял по три черепа. Щёкин, любитель всё переименовывать, назвал Багдад ковязинским графством Дебошир. А Моржов смотрел глубже. На Багдаде, как в действующей (пусть отчасти и партизанской) армии, все обитатели по отношению друг к другу, к местной шпане, к местным бандюкам, к событиям местной истории и к институту русской зоны вообще находились в строго иерархической, субординационной, сложноподчинённо-сложносочинённой системе покруче русского синтаксиса. Чужак был обречён на гибель не потому, что был чужаком, а потому, что слишком трудно и хлопотно было определять его место в сложившемся сочетании авторитетов. Убить – проще. Здесь вообще у жизни был свой ценз, и тяжесть преступления определялась платой за него. Укокошить за сто тысяч – большой грех, не каждый и решится. Прихлопнуть за пятьсот рублей – не проблема; на пятьсот рублей много не нагрешишь. Убить бесплатно – ненаказуемо.

Моржов и с Женькой-то познакомился только благодаря нравам Багдада. Это случилось вскоре после того, как Моржов из чертогов Дианки катапультировался к Дашеньке. Той знаменательной ночью Моржов сошёл с электрички и от вокзала пошагал к Дашеньке напрямую – через Багдад. Сразу за спуском с перрона на него напали три каких-то недоноска. Сначала Моржов сражался, а потом его (разумеется, сзади) отоварили по башке доской, и он упал в лужу. Недоноски принялись было пинать его и прыгать на нём, но вдруг их разогнал какой-то властный женский мат. Моржов вскочил и хотел погнаться за недоносками, чтобы оторвать голову хотя бы одному, но женщина остановила и его тоже. Спасительницей Моржова была Женька. Она деловито осмотрела повреждения Моржова и повела к себе домой на ремонт.

Потом Моржов спрашивал у Женьки:

– А ты что, не боялась под замес попасть?

– Чего мне бояться? – фыркала Женька. – Эти уроды – все из спортсекций, где я гимнастику веду. Я их всех знаю. Если они на меня рыпнутся, мои дерьминаторы их назавтра же и зароют.

«Дерьминаторами» Женька презрительно называла своих многочисленных багдадских мужиков.

– А трахаться с человеком, которого ты только что из лужи достала, – это тоже у тебя в порядке вещей?

– Ты думаешь, я не знала, кто ты? Я двадцать раз приводила своих кружковцев в МУДО на экскурсию в выставочный зал. Там тебя и видела. А девки ваши всё про тебя рассказали, пока ты лекции читал.

Дома Женька включила титан и нагрела Моржову ванну. Моржов разделся и погрузился в горячую воду, а Женька сунула его мокрую и грязную одежду в стиральную машину. Моржов весь был переполнен адреналином и тестостероном. Когда Женька увидела это, она сама всё сняла и залезла к Моржову. Потом они познакомились.

– Свободны! – объявила Женька своим физкультурникам и пошла к Моржову.

Она чмокнула его в щёку, потрепала по волосам и присела рядом на скамейку.

– Сколько мы не виделись – почти год? – спросила она.

– Примерно, – согласился Моржов. – Я тебя искал. Записки в дверь тебе совал, в школу заходил…

– Я замужем была, – просто объяснила Женька. – Уезжала из Ковязина.

– Я уже в курсе. А сейчас как?

– Развелась.