Как санкции ударят по России Иноземцев Владислав
Да, мы можем со скепсисом относиться к европейским ценностям (особенно если обрисовывать их так, как делается это нашей пропагандой), но европейских норм нам бы очень хотелось вкусить. Если кто-то в этом сомневается, ему стоит задуматься о том, почему наши братья-украинцы в количестве полумиллиона человек вышли на площади требовать ассоциации с Европой, а не вступления в ЕвразЭС с Казахстаном и Киргизией. Ha мой взгляд, потому, что нормальный человек хочет жить по закону, а не по понятиям.
A ценности никто ни у кого не отнимает просто потому, что ценности — одно из того немногого, что отнять у человека нельзя.
Печатается по тексту статьи: Иноземцев Владислав. «Не ценности, а нормы» // Литературная газета, 15 января 2014 г., с. 9.
Сюрпризы от BRICS — желаемые, но нереальные
За последнее десятилетие Китай, Индия, Россия и Бразилия стали рассматривать себя как государства, связанные общими хозяйственными интересами и преследующие схожие цели. Насколько возлагаемые на них надежды оправдаются, всем нам еще предстоит увидеть, но уже сегодня ясно, что эти державы (и недавно пополнившая их ряды ЮАР) активно «прицениваются» не только к экономическим, но и к политическим проблемам, которые могли бы стать их вкладом в глобальную повестку.
Этот процесс важен прежде всего потому, что страны БРИКС, с одной стороны, объективно воспринимаются как представители «незападного» мира (Россия и Китай были антагонистами Запада в годы холодной войны, Индия и Бразилия в разное время оказывались колониями европейских держав, ЮАР выступала символом борьбы местного населения с пришлыми господами), но, с другой стороны, исключительно сильно зависят от Запада и являются дополняющей его экономической системой (Китай поднялся на экспорте в развитые страны дешевой промышленной продукции, Индия растет на технологическом аутсорсинге, Россия и ЮАР выступают сырьевыми придатками Европы и США). Если эти государства действительно намереваются через 30–40 лет стать законодателями мировой экономической моды, они вынуждены будут в течение этого срока перехватить темы, которые доминируют сейчас в глобальной политике — причем перехватить их не в жестком противостоянии с ведущими державами, а скорее в творческом развитии уже существующих трендов.
B такой ситуации повестка дня «от БРИКС», которая безусловно заставила бы говорить об этом объединении как о заметном агенте на глобальной политической и интеллектуальной сцене, должна сочетать несколько обстоятельств. Во-первых, она должна несомненно касаться тематики, в которой данные страны особенно значимы: энергетика, экспорт природных ресурсов, индустриальное развитие и т. д. Во-вторых, все эти темы следовало бы позиционировать не в наступательной, а, скорее, в оборонительной манере, подчеркивая не только свои достижения, но и свой потенциал развития, не только права, но и ответственность. В-третьих, главные темы, вносимые в глобальный дискурс, следует не сводить к отношениям между Севером и Югом, как и не замыкать их в рамках «не-Запада», а изначально придавать им глобальный характер. В-четвертых, стоило бы заявить и такие темы, представления которых от стран БРИКС ведущие державы наверняка не ожидают. Иначе говоря, нужны определенная «встроенность» в уже ведущиеся дебаты; существенный акцент на особости — позитивной и не очень — инициаторов обсуждения; и, наконец, выведение «в топ» таких тем, в которых потенциальные оппоненты считают себя единовластными лидерами любой дискуссии.
Альтернатива глобальному потеплению
Экологическая проблематика — одна из наиболее активно навязываемых Западом тем глобальной повестки дня. He отрицая ее ценности и значимости, следует отметить, что один из главных элементов этой проблематики — так называемое глобальное потепление — все чаще начинает оспариваться экспертами, говорящими и о том, что данный процесс может быть одной из длинных волн естественного изменения климата, и о том, что потепления как такового и вообще не наблюдается. В любом случае страны БРИКС не могут не обращать внимания на эту тему, потому что среди них находятся как крупнейший в мире производитель энергоносителей (Россия), так и главный их потребитель (Китай). Поэтому экологическая тема должна стать одной из главных, с помощью которой БРИКС может перехватить дискуссию по вопросам устойчивого развития (а ее переформатирование неизбежно в ближайшие годы, ведь период реализации определенных OOH «Целей тысячелетия» завершается в 2015 году).
Тема выбросов в атмосферу продуктов сгорания органического топлива важна для стран БРИКС еще и потому, что ни Китай, ни Индия не в состоянии — по чисто количественным показателям — довести уровни использования энергии в расчете на душу населения до существующих сегодня в развитых странах. Поэтому именно БРИКС должен сделать своим коньком тему экономного использования ресурсов. Сегодня развивающиеся страны не участвуют в Киотском протоколе, обосновывая это потребностями своего экономического развития. Однако это развитие требует пусть и не сокращения выбросов ниже какого-то данного уровня, но активного повышения энергоэффективности экономики и создания новых энергетических технологий. Ha протяжении последних десятилетий лидерами в этом вопросе неизменно выступали европейские страны — но сейчас есть шанс и у других. Китаю энергоэффективность нужна для того, чтобы его сельское население не оказалось в зоне экологической катастрофы из-за проблем с загрязнением воздуха и воды; Индии она необходима для быстрой индустриализации и поддержания конкурентоспособности; России — для сохранения объемов экспорта сырья за счет сокращения внутреннего потребления; Бразилия в данном случае занимает уникальную позицию как страна, выступающая первопроходцем в производстве биотоплива.
Поэтому одной из важных инициатив БРИКС могло бы стать переформулирование всей повестки дня, касающейся вопросов глобального потепления и глобальных экологических проблем в целом. Огромные финансовые возможности этих стран, соединенные с европейскими технологическими прорывами, могли бы по сути сделать Соединенные Штаты через 15–20 лет единственным оставшимся оплотом энергетической неэффективности и во многом противопоставить их остальному миру как образец эгоистичной и недальновидной политики. Иначе говоря, в этой сфере страны БРИКС могли бы, с одной стороны, подчеркнуть свой развивающийся характер через невозможность копирования западных стандартов потребления и в то же время, с другой стороны, использовать популярность извечной проблемы для концентрации международных усилий на тех направлениях, которые наиболее важны именно им.
Можно пойти и дальше и расширить фокус с энергоэффективности до эффективности использования ресурсов в целом. Страны БРИКС своим примером — как Китая, так и Бразилии в позитивном смысле, а России, скорее, в негативном — показывают, что именно масштабная индустриализация, а не нишевое развитие выступает ключом к прорыву из бедности в стабильное общество «среднего класса». Поэтому связка между экологией и эффективностью, замена глобального потепления в повестке дня общемировой программой повышения эффективности использования ресурсов может стать той темой, которая сделает страны БРИКС если и не реальным, то по крайней мере интеллектуальным лидером в обсуждении тематики устойчивого развития.
Переосмысление финансовых дисбалансов
Не менее важной выглядит возможная инициатива стран БРИКС в вопросах осмысления финансовой ситуации, которая сложилась в мире в последние годы и которая вряд ли кардинально изменится в ближайшее десятилетие. Важнейшей чертой этой ситуации выглядят гигантские дисбалансы, образовавшиеся в экономических отношениях между развитыми странами и государствами БРИКС. Если еще в середине 1990-х годов Запад был глобальным кредитором, а периферия с трудом оправлялась кто от кризиса 1980-х годов, а кто от краха советского блока, то сегодня Америка и Европа выглядят сомнительными должниками, в то время как Китай (включая Гонконг), Россия, Индия, Бразилия и ЮАР обладают (по состоянию на конец ноября 2013 года) валютными резервами в $5,2 трлн. Однако самоуверенность, которую это обстоятельство дает странам БРИКС, может сыграть с ними злую шутку.
C одной стороны, не нужно забывать, что быстрый подъем того же Китая во многом обусловлен тем, что США и страны Западной Европы после кризиса в Азии в 1997 году не ввели никаких протекционистских мер против стран, резко снизивших курс своих валют, что поставило Запад в заведомо невыгодное положение. To же самое можно сказать и о ценах на нефть, которые могли бы быть остановлены в своем росте в середине 2000-x, но США и Европа не предприняли к этому никаких усилий, позволив подняться России и Саудовской Аравии. Bo многом феноменальный рост БРИКС в последнее десятилетие стал возможен благодаря «попустительству» Запада, а глобальные дисбалансы стали не столько следствием стремления развитых стран занимать деньги, сколько желанию развивающихся гарантировать себе резервы на случай нового кризиса.
C другой стороны, следует отдавать себе отчет, что развитые страны могут пойти на девальвацию собственных валют, ускорить инфляцию и тем или иным образом обесценить резервы БРИКС. Как и в 1971 году, они при этом ничем не рискуют — и поэтому новые богатые страны отнюдь не выглядят самодостаточными, а глобальные дисбалансы могут угрожать скорее им, чем Европе и США. Снижение курса доллара и евро может быть более чем благоприятным для их эмитентов, но чревато серьезными потрясениями на глобальной периферии.
B подобной ситуации странам БРИКС было бы разумным первыми поставить вопрос о преодолении глобальных финансовых дисбалансов — причем поставить его не в виде ультиматума Западу, а, скорее, как предложение постепенного и рационального урегулирования данной проблемы. Первым шагом на этом пути могло бы стать признание того, что дисбалансы порождены экономической политикой обеих сторон: с одной стороны, Запада, с другой — стран периферии; что в конце 1990-х и на протяжении 2000-х Запад существенно способствовал сохранением своего не снижавшегося спроса развитию государств БРИКС; и что, наконец, сегодня страны БРИКС осознают необходимость поддержать Запад в сложном для него положении. Это могло бы радикально изменить отношение как развитых стран, так и всего мира к БРИКС и в экономическом, и в политическом аспектах. Вторым шагом могло бы стать достижение договоренности о том, что долги западных стран (например, в сумме, в которой другие страны выступают их держателями на протяжении более чем пяти лет) могут быть использованы на покупку реальных активов на территории этих государств (возможно, даже с дисконтированием стоимости долга). B результате могли бы быть сняты существующие ограничения на инвестиции из стран БРИКС в Европу и США, долги ведущих держав резко сократились бы (как и резервы развивающихся), что обеспечило бы ускорение экономического роста во всем мире. Наконец, в-третьих, страны БРИКС, если бы им удалось добиться равноправных возможностей для инвестирования в ведущие экономики мира, стали бы естественными лидерами в глазах других периферийных стран, стремящихся добиться того же.
Иначе говоря, странам БРИКС и в политическом, и в экономическом отношении крайне важно предложить Западу уважительный и эффективный метод разрешения современного долгового кризиса. Нынешние финансовые дисбалансы не следует воспринимать как свидетельство победы БРИКС над США и ЕС; это, скорее, напоминает эпоху гонки вооружений и торжество идей «гарантированного взаимного уничтожения», которое осуществится вне зависимости от того, кто первым начнет отходить от ответственной финансовой политики. Инициатива БРИКС в данной сфере была бы крайне неожиданной в нынешней ситуации и вряд ли вызвала бы отторжение в мире. B случае ее реализации такой шаг заложил бы определяющий тренд в мировых финансах на ближайшие десятилетия.
Проблема коррупции и прозрачности
Хорошо известно, что одним из постоянных упреков, который развитые страны предъявляют государствам БРИКС, остается упрек в непрозрачности их экономик, засилье государственных компаний и активном сращивании интересов бизнеса и чиновников, что проявляется в масштабной коррупции. Согласно Индексу восприятия коррупции (Corruption Perception lndex, составляемому ежегодно Transparency International), Бразилия и ЮАР делят 72-ю строку в списке самых нетерпимых к коррупции стран, Китай занимает 80-е место, Индия — 94-e, а Россия — 127-e. B данной сфере БРИКС постоянно выглядит оправдывающимся, а Запад получает преимущества от позиционирования себя как общества, достигшего высочайшего уровня управляемости и ответственности.
Безусловно, проблема коррупции в развивающихся странах существует — и, более того, ее актуальность в глобальном масштабе во многом порождена теми размерами, какие процесс принял в странах периферии. Но сегодня, видимо, следует признать, что борьба с коррупцией в отдельно взятой стране в условиях всепроникающей глобализации невозможна. Она может быть относительно успешной в искоренении низовой коррупции, в которую вовлечены мелкие сошки — но когда речь заходит о разворовывании средств государственного бюджета, обеспечении контрактов крупнейшим международным компаниям, коррупции в окружении первых лиц государства и так далее, оказывается, что такие формы злоупотребления возможны только при тесном взаимодействии национальных и международных финансовых систем. Невозможность легализовать свои богатства за рубежом, гарантировав их от посягательств национальных правоохранительных органов или сменившейся власти, выступает самым мощным ограничителем коррупции, какой только можно представить себе в современном мире.
При этом масштаб взаимодействия коррумпированной элиты развивающихся стран с западными финансовыми институтами поражает воображение. По некоторым данным, среднегодовой объем финансовых трансфертов из стран «Юга» в банки «Севера» превышает $1 трлн в год, а коррупция сокращает ВВП развивающихся стран на сумму от 4 до 8 % ежегодно. Если бы западные финансовые институты не стремились получать выгоды от такого положения дел, если бы крупные международные компании не наживались на сделках, предполагающих коррупционные «откаты» за рубежом, если бы собственники недвижимости в самых престижных городах мира не были заинтересованы в поддержании высокого внешнего спроса на элитные объекты, коррупция государственного масштаба в развивающихся странах была бы невозможной.
B таких условиях страны БРИКС могли бы выдвинуть инициативу реального объединения усилий и периферийных государств, и развитых держав по борьбе с коррупцией. Подобная инициатива могла бы предполагать, с одной стороны, резкую активизацию борьбы с коррупцией внутри самих стран БРИКС с использованием всех механизмов гражданского участия и мониторинга, и, с другой стороны, отказ Запада от использования офшорных юрисдикций и практически полный запрет на переводы значительных сумм из развивающихся стран в банки США и Европы. Сегодня подобная инициатива выглядит реальной по целому ряду причин: с одной стороны, элиты стран БРИКС в значительной мере обеспечили себе контроль над экономикой своих государств на долгие годы и более заинтересованы в сохранении своих богатств и нормальном функционировании государственного аппарата, чем в постоянном рвачестве; с другой стороны, именно коррупция становится в последнее время одной из наиболее явных угроз для экономического роста в развивающихся странах — а он безусловно необходим для сохранения того «общественного договора» между элитами и народом, который сегодня действует в большинстве не вполне демократических государств.
B данном случае, как и в ранее отмеченных, страны БРИКС, действуй они быстро и решительно, могли бы перехватить инициативу Запада в решении одного из самых важных и злободневных вопросов нашего времени.
Общие соображения
Сегодня страны БРИКС находятся в преддверии определенного кризиса в развитии взаимных отношений. Объем их торговли друг с другом не превышает 6,5 % их общего товарооборота; ни одна страна блока не выступает ведущим торговым или инвестиционным партнером любой другой. Политически и социально эти страны различаются очень сильно; их отношение к западному миру также не может быть признано единым. Среди них есть как крупные экспортеры ресурсов, так и их импортеры, как индустриализировавшиеся, так и только стремящиеся к этому государства. B геополитическом отношении некоторые страны блока выступают прямыми соперниками друг друга.
B подобной ситуации для сохранения БРИКС как единого объединения и упрочения чувств внутренней солидарности и общей идентичности странам блока критически важно выступить в ближайшие годы с рядом инициатив, способных революционизировать глобальную политику. Все подобные инициативы, однако, должны объединяться рядом общих черт.
Во-первых, они должны выдвигаться в сферах, которые в последнее время стали объектом пристального внимания политиков западных стран (экология, права человека, коррупция, международная безопасность, устойчивое развитие в целом, включая экономические диспропорции и дисбалансы).
Во-вторых, они должны прямо или косвенно признавать, что развивающиеся страны либо несут равную с развитыми ответственность за происходящее, либо должны еще пройти определенный путь для соответствия тем или иным стандартам, либо же хотят участвовать наряду с развитыми в усовершенствовании мира.
В-третьих, их возможная реализация должна предполагать существенные выгоды либо для самих стран БРИКС, либо для государств, связанных с ними союзными обязательствами или экономическими интересами, либо же для стран, в развитии отношений с которыми государства БРИКС наиболее заинтересованы.
В-четвертых, и это, может быть, даже наиболее важный момент, все такие инициативы, формально выдвигаемые в русле «западной» повестки дня, должны содержать предложения или пункты, которые Западу будет крайне сложно или невозможно принять — в таком случае БРИКС выиграет при любом ходе развития событий.
Разумеется, предложенная парадигма не обязательно означает, что страны БРИКС в перспективе действительно образуют единый мощный блок — они, на наш взгляд, все же остаются слишком разными и преследующими разные интересы. Но по крайней мере такая политика сможет сблизить их на долгие годы и смягчить если не глобальные противоречия, то потенциальные напряженности внутри самого БРИКС. Даже это было бы огромным достижением — а о большем пока можно лишь мечтать.
Печатается по тексту статьи: Иноземцев Владислав. «Повестка на завтра» // BRICS Business Magazine (русская версия), 2014, N 1 (5), с. 52–57.
Игральная карта мира
11 сентября исполняется очередная, уже 13-я годовщина бесчеловечных терактов, которые унесли жизни 2977 невинных людей в Нью-Йорке, Вашингтоне и Шэнксвилле, штат Пенсильвания. Мир, казавшийся до того предсказуемым и комфортным, в одночасье стал опасным и враждебным.
Я хорошо помню тот день и ощущение вселенского ужаса в парижском аэропорту Шарля де Голля, где я должен был делать пересадку с рейса, только что прибывшего из Москвы, на самолет до Нью-Йорка. Сегодня другие пассажиры летят по другим маршрутам; многое забыто, некоторые меры приняты; безопасность может казаться восстановленной. Между тем мир, рожденный в огне взрывов 11 сентября 2001 года, существенно отличается от мира XX века.
B 1997 году, когда американское могущество находилось в своем зените, выдающийся теоретик глобальной политики Збигнев Бжезинский выпустил свою знаменитую книгу «Большая шахматная доска». B ней он с присущей ветерану тщательностью разобрал геополитическую картину мира, во многом повторив азы глобальной стратегии, формировавшейся в англосаксонском мире с конца XIX столетия. Сегодня, менее чем через двадцать лет после ее выхода в свет, можно увидеть, что автор ошибся — но, впрочем, ошиблись и многие его оппоненты, поставившие своей целью сорвать «план Бжезинского», состоявший в недопущении контроля над континентальными частями Евразии со стороны любой незападной державы.
B 2014 году можно констатировать, что мир перестал быть «шахматной доской», над которой склоняются мудрые стратеги. Он превратился в карточный игорный стол, вокруг которого собрались и честные игроки, и шулеры; и те, кто привык высчитывать выигрышные комбинации, и те, кому проще и удобнее подсмотреть карты противника. Мировая политика стала такой сложной игрой, в которой непредусмотренные следствия оказываются, как правило, гораздо серьезнее исходного действия и где пропорциональное наращивание ресурсов, мобилизуемых для той или иной задачи, вовсе не гарантирует достижения цели. По сути дела, новый мир оказывается «миром без сверхдержав», и к этому еще долго придется привыкать.
B этой карточной игре есть новые козыри и карты, играющие которыми все чаще вынуждены откровенно — и безнадежно — блефовать.
Первым козырем сегодня становится ренессанс религиозных и этнических мотивов. Ha протяжении нескольких столетий их вес в мировой политике неуклонно снижался: создание Вестфальской системы, распад Османской империи, неудачи панславизма и панарабизма — все эти обстоятельства указывали на доминирование современного понимания национального. Даже освободительная борьба 1960-хгодов создала государства, объединенные скорее искусственными границами, чем глубинным ощущением общности.
Сегодня примитивные силы снова выходят на первый план. Никакая мощь западного мира не может остановить ренессанс радикального ислама, с которым — чего уж таить — так или иначе переплетаются в последнее время все попытки «раскрепощения» мусульманского мира. «Исламское государство» в Ираке и Сирии, судя по всему, — только начало, и начало, с которым у современных стран нет методов борьбы: никто не вспоминает о тех временах, когда Британия управляла миром, посылая для войны в Эфиопии свою Индийскую армию. Сейчас евроцентричная цивилизация остается лицом к лицу с ожившим призраком религиозного фанатизма. Параллельно, замечу, идет стремительная подмена национально-государственной идентичности этнической — и классическим примером тут является «русский мир», «защита» которого дает многим ощущение психологического экстаза, но ведет к братоубийственным войнам, «не хуже» тех, в которых христиане разных конфессий истребляли друг друга в Европе «на излете» средних веков. Религия и этничность — важнейшие карты в новой «игре».
Вторым «козырем» выступает невиданная склонность к насилию и — что непривычно для старого мира — к самопожертвованию. Почти до конца XX века война велась рациональными методами — и то, что европейцам удавалось контролировать свои колониальные империи силами в разы меньшими, чем были задействованы США во Вьетнаме или CCCP в Афганистане, это доказывает. B последнее время смещение «разломов» с межгосударственных на религиозно-этнические породило особый тип глобальной мобилизации и особо жестокие формы войны.
Использование смертников не было характерно для арабского мира даже в 1970-егоды — а сегодня оно выступает в некоторых случаях чуть ли не главным средством борьбы. Терроризм никогда ранее не был международным — таким его сделала именно религиозно-этническая составляющая современного мирового противостояния. Соответственно, борьба «слабых» против «сильных» стала крайне дешевой в исполнении: те же теракты в США, подрывы американских военных кораблей и взрывы посольств, теракты, осуществленные чеченцами в Москве или арабами в Лондоне, не говоря уже о взрывах в Афганистане и Ираке, Пакистане и Индонезии, — все они представляют собой приемы, против которых нет серьезных контрмер. Удары, которых не ждут, по объектам, которые никогда не считались целями для нападения, — это еще один «козырь» в жестокой «карточной игре» XXI века.
Напротив, некоторые «карты», которые казались прежде самыми ценными, сегодня безнадежно девальвированы.
Прежде всего это сам концепт «сверхдержавы», которая обычно ассоциировалась с территорией, военным превосходством и масштабом ресурсов. За последние 50 лет сверхдержавы проиграли все войны, в которые они ввязывались: Франция — Индокитай и Алжир, США — Вьетнам и Ирак, СССР/Россия — Афганистан и (вскоре) Украину. Ядерное оружие, использование которого в глобальном конфликте было вполне вероятным вплоть до начала горбачевской перестройки, сегодня во многом «списано со счетов». Территория, как показывают любые рейтинги экономической успешности государств, становится скорее обузой, чем источником преимуществ. Ресурсы давно не интересуют потенциальных захватчиков, так как их куда проще и безопаснее купить за легко эмитируемые деньги, а непослушные страны — какими бы «сверхдержавами» они самим себе ни казались — можно сделать изгоями, отключив от глобальных финансовых и информационных систем.
Сегодня классическая военно-политическая мощь (power) девальвирована как никогда: можно скорее унизить и уничтожить неугодных (как это происходит в Ираке или Донбассе), но не создать устойчивые политические формы — а Европейский союз, который в этом относительно успешен, менее всего прельщают лавры «великодержавности».
Кроме того, следует заметить, что переход игроков от «шахматной доски» к «карточному столу» сопровождается стремительной девальвацией любых правовых и договорных норм. Отличия реакции мирового сообщества на присоединение Ираком Кувейта в 1990 году и Россией Крыма в 2014 году лучше любых других примеров говорят о том, что время «шахматистов» в политике прошло. Глобальная система управления практически парализована — и в этой ситуации шулеры всех мастей могут чувствовать себя хозяевами положения. He президенты или премьеры, а люди типа Ибрагима Али аль-Бадри, халифа «Исламского государства Ирака и Леванта», или Игоря Гиркина, главнокомандующего войсками ДНР и ЛНР, сегодня творят мировую политику, своими осознанными или подчас случайными действиями меняя ее направление. He связанные никакими международными обязательствами, они легко разрушают систему обязательств куда более крупных игроков, делая участью политиков беспрестанную ложь, а перспективой мировой системы — нарастающий хаос.
«Большая карточная игра» поощряет и вознаграждает наглость, а не разумность; вседозволенность, а не расчет; жестокость, а не милосердие. И если мир хочет выжить, ему нужно учиться играть в какую-то новую игру — и не в шахматы, и не в карты.
Печатается по тексту статьи: Иноземцев Владислав. «Игральная карта мира» // Московский комсомолец, 10 сентября 2014 г., с. 3.
Можно ли избежать новой «холодной войны»?
Ha прошлых выходных случилось практически немыслимое. Сначала находившийся в Нью-Йорке российский министр иностранных дел Сергей Лавров допустил не только возможность, но и целесообразность «нового старта» в отношениях между Россией и США. («Наверное, — сказал он, — будет придумано что-то еще: «перезагрузка № 2» или «перезагрузка 2.0».) А затем председатель думского Комитета по международным делам Алексей Пушков резко дезавуировал это заявление («Перезагрузка-2», которая бы выправила отношения России и США, сегодня маловероятна»). Конечно, последнее можно отнести на простодушие депутата, по-прежнему ощущающего себя ведущим телевизионного шоу, но нельзя не признать ситуацию довольно неординарной.
Идея «новой перезагрузки» сегодня куда менее популярна, чем восторги по поводу скорой победы поднявшейся с колен России в новой «холодной войне», но история показывает: любой конфликт рано или поздно кончается, и нынешнее противостояние нашей страны с остальным миром также не станет исключением. Проблема, однако, состоит в том, что преодоление «эффекта Крыма и Донбасса» в отношениях с Западом выглядит задачей несомненно более проблематичной, чем может показаться на первый взгляд.
Введя против России масштабные санкции, Европа и США предприняли шаги, аналог которым трудно найти в недавней истории. Сомнительно, что они пойдут на их скорую отмену, тем более что Россия отнюдь не раскаивается в присоединении Крыма и всемерной поддержке донецких сепаратистов. Поэтому перед министром С. Лавровым стоит задача намного более сложная, чем «разводка» доверчивых российских телезрителей, чем привыкли заниматься многие российские околополитические персонажи. Чтобы запустить «новую перезагрузку», Москве нужно показать, что она готова к серьезному политическому торгу.
Разумеется, никто не говорит о том, что Крым в сколь-либо обозримой перспективе может вернуться под юрисдикцию Киева, но акценты должны быть радикально пересмотрены. B нынешних условиях я вижу лишь один шанс на то, чтобы Запад пошел нам навстречу: действия России в Крыму должны быть представлены в качестве упреждающего гуманитарного вмешательства. Аргументы просты: Крым — многонациональная территория, где политика киевских радикалов наверняка привела бы к вооруженным столкновениям с тысячами жертв. Кто не верит, может вспомнить бойню в Одессе и последствия конфликта на востоке Украины. Россия использовала свои силы на полуострове и тем самым способствовала недопущению массового насилия, поэтому называть ее действия агрессией не слишком правомерно. Но США и EC могут согласиться с такой позицией только в случае, если получат четкий и недвусмысленный сигнал о том, что Москва будет гибче в других вопросах.
Ответной уступкой может стать серия довольно абстрактных заявлений о готовности обсуждать статус Крыма, но в неопределенном будущем. B обмен на согласие Запада отказаться от квалификации действий России как агрессии следовало бы отметить, что действия Москвы по включению этой территории в состав Российской Федерации были, скажем мягко, «поспешными». Из такой формулировки не вытекает никаких обязывающих следствий, но она смягчает позиции сторон и облегчает ход дальнейших переговоров. B идеале России и Западу следовало бы найти формулу, по которой новое обсуждение статуса Крыма может начаться после некоего маловероятного в ближайшем будущем события — например, принятия Украины в Европейский союз, которое стоит признать гарантией того, что власти в Киеве будут соблюдать правовые нормы EC в части обеспечения прав национальных меньшинств. Проблему можно дополнительно обставить условием проведения в Крыму нового референдума об определении исторических судеб полуострова, но в любом случае отнести принятие решения на срок, когда никто из действующих ныне политиков уже не будет находиться на своих постах.
B подобной ситуации Россия могла бы добиться выхода из международной изоляции и, более того, перебросить мяч на сторону оппонентов: пусть они-де быстрее принимают Украину в EC (чего, судя по всему, пока не хочет ни одна из крупных стран Европейского союза), а уж потом вернемся к нашим обсуждениям. Более того, может быть предложен и «размен» намного масштабнее: коль скоро Запад осуждает действия России в Приднестровье, Южной Осетии и Абхазии, а Россия отторгает позицию EC и США по Косово, то следующим шагом может стать взаимный отказ от признания всех этих квазигосударств и передача их в той или иной мере под управление ООН. Разумеется, Запад откажется от такого предложения (Косово признано сейчас 108 странами, тогда как российские сателлиты на Кавказе — всего четырьмя); однако сам факт поиска компромисса будет, несомненно, замечен.
Если Россия действительно задумалась о «новой перезагрузке», ей придется вспомнить кое-какие дипломатические приемы из арсенала бывшего Советского Союза. Советская дипломатия была удивительно искусной в умении выдвигать инициативы, которые казались безусловно направленными на «борьбу за дело мира», но в то же время оказывались очевидно неприемлемыми для правительств западных стран. B новых условиях стоит подумать о реанимации такого подхода: следует выйти с предложениями, которые формально могут выглядеть уступкой Западу, но принятие которых потребует от него недопустимо сложных и замысловатых усилий.
Стоит также отметить, что подобный прием полностью соответствует основному желанию Кремля — вывести вопросы Крыма и Донбасса из сферы российско-украинских отношений и перевести их в «зону интересов» России и Запада. Если связать перспективы урегулирования с вступлением (именно так, а не наоборот) Украины в ЕС, то Киев будет полностью исключен из переговорного процесса, занятый ускорением модернизации и углублением отношений с Европой. Крым же на этом фоне можно попытаться сделать «мостиком» в развитии сотрудничества между Россией и Западом — каким в свое время мог стать (но не стал из-за стремительного течения перестройки) Западный Берлин. По сути, вся «новая перезагрузка» может быть выстроена вокруг поиска нового баланса сил и новой конфигурации зон интересов в Южной Европе и Черноморском бассейне, но на его фоне ничто не мешает развивать и иные формы сотрудничества. Иначе говоря: нужно произвести «разрядку» прежде всего на словах, отказавшись от риторики, но не пересматривая пока главной политической линии.
Я уверен, что на Западе сторонниками такого подхода выступят не только ультраправые отморозки, которыми ныне исчерпывается список фанатов Москвы. И значительная часть умеренных политиков будет приветствовать очередное налаживание отношений — ну а о предпринимателях и финансистах говорить вообще не приходится. Проблема заключена прежде всего в обнаружении верного баланса между словом и делом, между формальными уступками и реальной дипломатической твердостью.
И, наконец, главный вопрос: состоится ли «новая перезагрузка»? Скорее всего, к сожалению, нет. B отличие от периода президентства Дмитрия Медведева, считавшего, что внешняя политика должна служить целям экономического развития, сегодня она полностью подчинена мобилизации внутриполитического «объединительного потенциала». B таких условиях, разумеется, у бывшего телеведущего больше шансов диктовать государственную стратегию, чем у карьерного дипломата.
Хотя пожелать успеха в данном случае хотелось бы, конечно, министру. Потому что изоляция России от мира еще никогда не приносила нашей стране большой пользы.
Печатается по тексту статьи: Иноземцев Владислав. «Как помириться России и США» // Московский комсомолец, 1 октября 2014 г., с. 3.
Несостоявшаяся модернизация России
Модернизация России: есть ли шанс на успех?
(2009–2012)
Дискуссия о модернизации, развернувшаяся в современной России, порой ставит в тупик западных исследователей, привыкших к достаточно строгому пониманию этого термина и считающих Россию страной, в которой задачи традиционной индустриализации были решены еще несколько десятилетий назад. Однако проблема существует, и я попытаюсь в этой краткой статье показать, в чем она состоит и найдет ли она свое решение в ближайшие годы.
Что такое модернизация для современной России?
Модернизация, на мой взгляд, может трактоваться двояко. C одной стороны, она воспринимается как чисто экономико-технологический процесс, целью которого выступает обретение конкурентоспособности на глобальном уровне. С другой стороны, модернизацией называют совершенствование социально-политических институтов, приближающих то или иное общество к идеальному образу развитых западных демократий. Богатство данного термина мешает его последовательному использованию, и возникает соблазн говорить о модернизации в первом смысле слова как об индустриализации, а во втором — как о либерализации. Мне кажется, что этот подход ошибочен, так как, во-первых, в современном мире экономическая модернизация не может сводиться к одной только индустриализации, и, во-вторых, упрочение институтов не всегда является основой либерализма: например, современная российская экономика куда более «либеральна», чем квазисоциалистическая европейская. Таким образом, мы рискуем углубиться в очередные терминологические споры, не ведущие к реальному приращению знания.
Я предпочитаю говорить о модернизации как о сугубо экономическом процессе, результатом которого становится современная саморегулирующаяся экономика, способная к устойчивому саморазвитию. При этом построение данной экономики требует серьезных консолидированных усилий общества и государства, направленных на слом прежних хозяйственных структур, открытие страны к внешнему миру и переориентирование общественного сознания с традиционных ценностей и почерпнутых из прошлого идеалов в будущее. Именно в этом контексте я утверждаю, что критерием успешности модернизации является отсутствие потребности в новых модернизациях (см.: lnozemtsev, Vladislav. «Dilemmas of Russia's Modernization» // Krastev, Ivan; Leonard, Mark and Wilson, Andrew (eds.) What Does Russia Think? London: ECRF, 2009, pp. 46–47; Иноземцев Владислав. «История и уроки российских модернизаций // Россия и современный мир, № 2 [67], апрель-июнь 2010, с. 6–11) если модернизация успешна, в относительно короткой исторической перспективе (от 50 до 100 лет и более) у страны не возникает необходимости в новой мобилизации. Важнейшими итогами экономической модернизации являются: повышение уровня жизни населения; появление конкурентоспособной индустрии, выпускающей потребительские товары и промышленное оборудование; включение страны в мировую торговлю как поставщика этих товаров; возникновение устойчивого спроса на отечественные технологии и постепенный выход этих технологий на мировой рынок. B институциональной сфере следствием модернизации становится укрепление судебной власти, поощрение предпринимательства, упрочение институтов частной собственности, а также либерализация инвестиционной деятельности на территории страны и для местных, и для иностранных инвесторов.
Успешная экономическая модернизация создает предпосылки для процесса, который я, применяя термин Т. фон Лауэ и С. Латуша, назвал бы вестернизацией (см.: Laue, Theodore H., von. The World Revolution of Westernization. The Twentieth Century in Global Perspective, Oxford, New York: Oxford Univ. Press, 1987; Latouche, Serge. The Westernization of the World, Cambridge: Polity, 1996). B данном случае речь идет о принятии западных норм и институтов (я осознанно не говорю о «ценностях», так как убежден, что они играют гораздо меньшую роль, чем общественные нормы (см. Иноземцев Владислав. «О ценностях и нормах» // Независимая газета, 2010, 5 марта, с. 3), формировании демократической политической системы, подотчетности власти избирателям, обеспечении свободы слова и доступа к информации, а также некоторых иных признаках западных обществ. Я делаю акцент на понятии «вестернизация» потому, что практика развития целого ряда обществ свидетельствует: успешная модернизация может до поры до времени (и мы не знаем сегодня, насколько долго в нынешних условиях) не сопровождаться принятием западных норм. Поэтому я считаю, что модернизация и вестернизация — взаимодополняющие, но не тождественные, процессы.
Взаимосвязь между ними — пусть и в оригинальных терминах — описана в известной книге Ф. Закарии, который говорит о том, что «либеральная автократия» выступает идеальным основанием для развития в полной мере либерального общества, восприимчивого к западным ценностям, и считает, что предпосылки для перехода от первой ко второму обусловлены достижением определенного уровня жизни, в условиях которого требования демократии становятся непреодолимыми. Я солидарен с этим подходом и воспринимаю модернизацию России как важнейшую предпосылку для ее последующей вестернизации. Именно поэтому я выступаю сегодня за максимально напористую экономическую модернизацию страны.
Замечу, что в отношении России логика Ф. Закарии применима даже в большей мере, чем в отношении других стран. История Советского Союза и России, к сожалению, такова, что периоды демократизации совпадали с глубокими экономическими кризисами (что имело место в 1917-м году, а затем в 1990–1998 годах). Несомненно, причины хозяйственных катастроф не имели ничего общего с распространением демократических норм, однако в общественном сознании демократия сейчас прочно ассоциируется с хаосом. Модернизация в такой стране, как Россия должна несомненно предшествовать вестернизации (исключением может стать жесткое параллельное насаждение западных норм, какое могло бы произойти в случае интеграции России в EC и утраты страной части суверенных прав, что пока маловероятно). Помимо исторических факторов следует также иметь в виду, что сейчас в России доминирует распределительная экономика, в рамках которой более 60 % бюджета наполняются доходами, так или иначе связанными с добычей и экспортом сырья, а около 48 % сборов в бюджет поступают не в виде налогов, а в виде таможенных платежей. B таких условиях власть «подкармливает» граждан за счет отдельных отраслей и компаний, в которых занято незначительное большинство населения, что в значительной мере объясняет социальную пассивность. Пока русские не начнут производить большую часть национального достояния своими руками, а не выкачивать ее из земли, в стране не появится основ для формирования общества западного типа — ведь вестернизированное общество много веков было обществом производителей, прежде чем стать «потребительским обществом».
Все это подчеркивает: основной задачей для современной России должна стать экономическая и технологическая модернизация, которая превратила бы страну в мощную индустриальную державу. Экономики, изначально ориентирующиеся на сырьевой сектор, не бывают либеральными (хотя либеральные экономики, получив доступ к большим ресурсам сырья, не перестают таковыми быть) — тому есть масса подтверждений, и поэтому Россия, если она стремится стать либеральной западной страной, должна быть индустриальной экономикой. Решить эту задачу и призвана новая модернизация.
Прежде чем перейти к сравнению нынешней модернизации России с уже не раз предпринимавшимися в прошлом, я хочу сделать замечание относительно соотношения индустриализации и технологического развития. Предложенная президентом Д. Медведевым программа модернизации основывается на идее ускоренного технологического развития — которая в последнее время принимает форму пропаганды развития информационно-коммуникационных технологий, ядерной энергетики и космических исследований. Ha мой взгляд, переход России от «сырьевой экономики» и «экономике знаний» невозможен по нескольким причинам. Во-первых, в стране отсутствуют научно-технические кадры, способные существенно развить новейшие направления в технологиях. Во-вторых, стремительно разрушается система высшего образования, а отток молодых специалистов за рубеж нарастает. В-третьих, промышленность не предъявляет спроса на новые технологии и отторгает их вследствие высокого монополизма в большинстве отраслей. В-четвертых, совершенно очевидно, что даже в США собственно экспорт патентов и интеллектуальной продукции невелик (большая часть приходится на промышленные товары), а в России он окажется и того меньше; соответственно, развитие «экономики знаний» не станет драйвером российской модернизации. Более того; в последние годы исследования экономистов Всемирного банка свидетельствуют, что страны, применяющие новейшие технологии, демонстрируют более высокие темпы роста, чем те, кто их изобретает (см. подробнее: Малкин, Вадим. «Высокотехнологическая ловушка: зачем России инновации» в: Ведомости, 2010, 17 ноября, с. 6). K тому же практика показывает, что в сфере высоких технологий во всем мире формируется все более жесткая конкуренция, а цены на высокотехнологичные товары стремительно снижаются немедленно после начала их широкой коммерциализации; российская же экономика в ее нынешнем виде может развиваться лишь в условиях постоянного роста издержек и цен (см. подробнее: Иноземцев Владислав. «Издержавшаяся страна» // Ведомости, 2010, 31 мая, с. 6 и Иноземцев Владислав. «Причины сверхрасходов» // Ведомости, 1 июня 2010 г., с. 4). Все это дает дополнительные основания полагать, что нынешняя модернизация России может быть лишь индустриальной.
Нынешняя модернизация и прежние попытки развития
Данная точка зрения постепенно прокладывает себе дорогу в России, хотя многие авторы — как отечественные, так и зарубежные — высказывают сомнения в необходимости такой «новой индустриализации». Возражения сводятся обычно к двум группам аргументов.
C одной стороны, говорится о том, что Россия уже сегодня стала страной с относительно высоким уровнем жизни и высокими доходами населения, и потому здесь нельзя использовать классический метод индустриального прорыва, основанный в большинстве случаев на использовании дешевой рабочей силы. Сторонники такой точки зрения, как правило, поддерживают тех, кто выступает за «большой скачок» из сырьевой экономики в постиндустриальную.
C другой стороны, некоторые эксперты обращают внимание на то, что в 1930-е годы Советский Союз уже построил мощную индустриальную базу, а в 1950-е — 1960-е годы стал одним из мировых технологических лидеров; следовательно, период развития промышленности уже остался позади, и сейчас было бы правильнее сосредоточиться на решении более перспективных задач. Эта позиция также укрепляет лагерь сторонников развития «экономики знаний».
Основным контраргументом я считаю тезис о том, что индустриализация и развитие научно-технического прогресса в Советском Союзе были реализованы без каких-либо поправок рыночных законов и без учета представлений о конкурентоспособности. CCCP оставался очень закрытой экономикой (даже в непосредственно предшествующие его распаду годы экспорт составлял не более 4 % ВВП, причем около 58 % его направлялось в социалистические страны, где конкуренции советским товарам также не наблюдалось), и его промышленная продукция, во-первых, отличалась крайне низким качеством и значительной материалоемкостью, и, во-вторых, практически не совершенствовалась (за исключением случаев, когда такое совершенствование, как в военной сфере) выглядело абсолютно необходимым. Да, Советский Союз был индустриальной державой, а его экономика — второй в мире, однако если сравнить присутствие китайских товаров на мировом рынке в начале 2000-х годов с присутствием на нем советских в начале 1980-x, «цена» советской индустриализации становится ясной немедленно. Спецификой этого времени было то, что CCCP существовал как индустриальная держава, но не воспринимался в мире как таковая.
Именно поэтому первая же попытка «повернуть экономику лицом к человеку», известная в перестроечное время как ускорение и конверсия, разрушила прежнюю советскую индустрию и не создала никакой иной. Вместо того, чтобы предложить миру конкурентоспособную промышленность, Россия превратилась в сырьевой аппендикс развитого мира: если в 1990 году на минеральное топливо приходилось 37,5 % экспорта, то к середине 1990-х — более 48 %, а к 2008 году — 65,3 %. Индустриализация, направленная на завоевание реального рынка, оказалась слишком сложна для российских промышленников, и потому de facto была отвергнута. Вплоть до наших дней Россия даже относительно не приблизилась к показателям РСФСР советского периода по производству базовых несырьевых товаров: за период с 1985 по 2009 год выпуск на территории России минеральных удобрений, бумаги, стали, цемента и легковых автомобилей снизился соответственно в 1,21, 1,28, 1,49, 1,78 и 1,95 раза, а грузовых автомобилей, тракторов, часов и фотоаппаратов — в 6,34,91 и 600 (!) раз (см. подробнее: Иноземцев Владислав. «1985: воспоминания о настоящем» // Свободная мысль, 2010, № 9, с. 5—16). Я и не говорю о том, что в стране не производятся мобильные телефоны и оборудования для развертывания систем спутниковой связи, существует только крупномодульная сборка компьютеров, отсутствует производство большинства видов оргтехники и копировального оборудования, бытовой аудио-, фото-и видеотехники, а также сложной бытовой техники. Зависимость от импорта во всех перечисленных отраслях составляет сегодня 90 % и выше.
B свое время М. Горбачев как о главной задаче перестройки говорил о построении «социализма с человеческим лицом». Сегодня, на мой взгляд, следует задуматься об «индустриализации с человеческим лицом». Она не должна, как прежде, сосредотачиваться на тяжелой промышленности и способствовать экономической закрытости. Она не должна и не может быть «фронтальной». Задача «новой индустриализации» в России — обеспечить создание новых, ориентированных на конечного потребителя, отраслей, вовлечение их в глобальное разделение труда и постепенное превращение России в государство, известное не только как крупнейший производитель нефти, но и как значимый экспортер промышленных товаров. Япония и Китай заставили Запад задуматься о перспективах глобальной геополитической игры не тогда, когда они провели космические или ядерные испытания, а тогда, когда полки американских магазинов оказались заполнены товарами «made in Japan» или «made in China». И если Россия хочет занять достойное место в экономике XXI века, надпись «made in Russia» должна быть знакома потребителям на всех континентах.
Новая индустриализация России должна принимать во внимание существующие в глобальном хозяйстве ниши и использовать естественное конкурентные преимущества страны (в первую очередь обильные и дешевые природные ресурсы, но об этом позже). Ее важнейшими чертами должна быть четкая отраслевая направленность и ориентация не на импортозамещение, а не продажи продукции как внутри страны, так и за рубежом. Совершенно правы те теоретики, которые говорят, что импортозамещающая индустриализация не только не отвечает задачам сегодняшнего дня, но и никогда не достигала заявлявшихся целей (см.: Bhagwati, Jagdish. In Defense of Globalization: How the New World Economy Is Helping Rich and Poor Alike, Oxford, New York: Oxford Univ. Press, 2004). Поэтому российская модернизация XXI века, чтобы оказаться успешной, не должна повторять шаблоны прежних модернизационных попыток.
Условиями успешной модернизации страны могут стать: повышение нормы накопления; регулируемое государством резкое снижение прибыльности сырьевых отраслей ради повышения инвестиционной привлекательности индустриального сектора; введение европейских стандартов и норм технического регулирования; улучшение инвестиционного климата через резкое снижение роли и масштабов бюрократического регулирования; и, наконец, постепенный отход от «кланового» метода подбора кадров и переход к меритократическому. Россия сможет начать поступательное развитие только тогда, когда основную роль в определении ее политического и экономического курса будут играть не представители сырьевых монополий, а компании, укрепившие свои позиции в ходе «новой индустриализации».
«Дискуссия» о модернизации: кто «за», кто «против»
Резкие исторические повороты не только сопровождаются, как правило, политической борьбой, но и предваряются серьезным интеллектуальным брожением. От Великой Французской революции до Октябрьского переворота и горбачевской перестройки это правило не нарушалось практически никогда. Учитывая судьбоносность происходящих перемен, не вызывает удивления, что общество, сталкиваясь с ними, иногда раскалывается на два противоположных и непримиримых лагеря, в противостоянии которых и выкристаллизовываются планы реформ.
Ничего подобного в современной России не происходит. Провозглашенная президентом Д. Медведевым модернизация была воспринята откровенно прохладно. Никто не высказал возражений против предложенного плана или обозначенных приоритетов. При этом большинство из тех, кто горячо приветствовал модернизационные планы, отнюдь не замечены в реальных делах, способствующих трансформации российских экономики и политики. C одной стороны, это можно объяснить: модернизация в том ее виде, в каком она была представлена главой государства, приемлема для всех — даже великодержавные шовинисты отнюдь не возражают против того, чтобы Россия была более сильным и технологически прогрессивным государством. Политические силы — и даже «Единая Россия», большинство членов которой известны только безудержным казнокрадством, — также не отвергли идею модернизации, хотя еще недавно с большим энтузиазмом поддерживали курс на создание «энергетической сверхдержавы» на базе «суверенной демократии». Президент Д. Медведев осознает такое положение вещей, но, видимо, не видит в нем ничего экстраординарного; в сентябре 2010 года, встречаясь в Ярославле с группой российских и иностранных политологов, на вопрос о том, не следует ли создать мощную общественную силу в поддержку модернизации, он ответил отрицательно, мотивировав свое мнение так: «Во всяком случае, глаза в глаза мне никто не говорил: «Мы против модернизации, давайте законсервируем все как было, мы развивались абсолютно правильно, у нас все хорошо, ничего не трогайте, не дай бог, что-нибудь испортите, разрушите»» (цит. по: www.kremlin.ru/news/8882). B данном случае я вижу очевидную подмену понятий: если никто не выступает против чего-либо, это еще отнюдь не означает, что все выступают «за». Отсутствие оппозиции не следует считать выражением поддержки.
Ha мой взгляд, все это указывает на крайнюю опасность, в которой находится модернизационная повестка дня в России. Наиболее серьезная угроза исходит от трех теоретических постулатов, которые сегодня обозначились весьма четко.
Во-первых, это позиция, которую изложил президент Д. Медведев. Сегодня модернизация в России невыгодна очень многим. Она неприемлема для представителей сырьевой олигархии, так как только урезание ее баснословных прибылей может обеспечить ресурсы для модернизации страны. Она угрожает бюрократам и силовикам, привыкшим паразитировать на бесправии предпринимателей и граждан, в то время как модернизация призвана раскрепостить хозяйственную инициативу. Она невыгодна правящей партии, «Единой России», так как требует иного принципа подбора и расстановки кадров, кроме критерия близости к ее пожизненному сакральному лидеру. Она может стать катастрофой для крупнейших квазигосударственных предприятий, скрывающих собственную неэффективность за псевдомодернизационной риторикой. Куда менее слабы и многочисленны группы тех, кто реально заинтересован в модернизации — и это не должно удивлять, ведь реформы всегда начинало меньшинство. Поэтому попытка «никого не обидеть» в ходе модернизации, проявляющаяся в последние месяцы все сильнее, способна полностью выхолостить ее содержание. Пока общество не начнет поляризовываться на основе отношения к модернизации, можно считать, что она еще не началась.
Во-вторых, это тезис о том, что «модернизации в сегодняшней России нет альтернативы». Данная мысль красной нитью проходит в трудах большинства тех, кто считает себя специалистами по модернизации (см.: Дискин, Иосиф. Кризис… И все же модернизация! Москва, Издательство «Европа», 2009, с. 7–16). Однако на деле такая позиция очень опасна. Совершенно не очевидно, что модернизация завершится успехом — но укорененное мнение о том, что она не может быть неудачной или провалиться почти наверняка трансформируется в утверждение о том, что «в общем и целом» модернизация удалась, и на ближайшее время данный вопрос может быть снят с повестки дня. Такая подмена понятий очень распространена в современной России: мы видели провалившуюся административную реформу, которую задним числом велено было считать удавшейся; реформу армии, которая большинством экспертов воспринимается как катастрофа, но при этом всячески приветствуется сверху; новации в области образования, отношения к которым со стороны специалистов и власти разнятся диаметрально. Поэтому, сходясь в утверждении о том, что «модернизации нет альтернативы», ее состоящие на содержании у власти адепты создают предпосылки для сведения ее на нет уже в относительно недалеком будущем.
В-третьих, катастрофически негативное влияние на дискуссию оказывает постоянно воспроизводящееся отождествление модернизации с технологическим инноваторством. Мы уже говорили о том, что последние десятилетия на подтверждают гипотезу о более быстром или успешном экономическом росте государств, сделавших ставку на инновации. Более того; разрушенные научная и производственная базы в России не дают основания надеяться на успешность широкой программы развития инновационного сектора. Между тем искусственное смещение акцента на инновации, и, более того, в сторону коммуникационных и информационных технологий объективно приводит к сокращению доли тех, кто с полным осознанием своей миссии станет «прорабами модернизации». Достаточно вспомнить, как в 1960-е годы перебравшиеся в города корейские бедняки стали движущей силой тамошнего промышленного переворота и как китайские крестьяне на рубеже 1970-х и 1980-х годов оказались «мотором» рыночных реформ, чтобы понять: социальная база модернизации должна быть максимально широкой, а не сводиться к сообществу «яйцеголовых», синих от сидения перед мониторами, программистов и блоггеров.
Оценивая состояние обсуждения проблемы модернизации в современной России, можно констатировать как минимум четыре важных момента. Модернизация не рассматривается как радикальная смена социальной и экономической парадигмы, и потому не становится темой, способной спровоцировать социальный конфликт, который мог бы послужить целям развития. Модернизация умело выставляется как проект частный — отраслевой (пять направлений модернизации) или инновационный, — который способен затронуть судьбы и интересы лишь части населения. Модернизация считается неизбежной — а это означает, что глубокого ее обсуждения вообще не требуется. И, наконец, модернизация даже почти через четыре года после ее «объявления» не имеет ни качественных, ни количественных целей и ориентиров, а также критериев, отражающих степень прогресса на этом пути.
Таким образом, я бы рискнул утверждать, что значимой дискуссии по вопросам модернизации в современной России нет. Существуют группы экспертов, которые в «пожарном» порядке дорабатывают бессодержательную «Стратегию-2020», принятую В. Путиным в самый канун экономического кризиса. Есть и альтернативные центры, которые предлагают иногда весьма радикальные и в целом обоснованные рецепты реформ. Однако эти позиции просто заявляются, а не вбрасываются в общественное поле. От власти — в том числе и от президента Д. Медведева — не исходит заказа на серьезное и глубокое изучение как нынешнего состояния российской экономики, так и перспектив ее развития. Отсюда мой скептицизм относительно того, способна ли Россия самостоятельно выработать программу модернизации и реализовать ее. Ha этот вопрос я отвечаю категорическим «нет».
Каковы шансы на успех?
Соответственно и на основной вопрос: имеет ли российская модернизация шанс на успех — я отвечаю отрицательно. Причина тому — не в проклятии российской истории, архаичности русской культуры, забитости народа, превратностях климата или излишнем сырьевом изобилии. Достаточно взглянуть на россиян, перебравшихся за рубеж, чтобы понять: наши соотечественники, как правило, не менее способны к творческой самореализации в бизнесе или науке, чем американцы или европейцы. Российский народ в 1990-е годы проявил не меньше смекалки, чем в самые трудные годы XX века, выстоял в испытаниях, с которыми могут сравниться военные времена, пересмотрел прежние ценности и воспринял новые. Этот народ как никакой другой способен к инновациям и предпринимательству. Проблема в России — не в народе, а во власти, ее задачах и целях.
Российская власть сегодня — это предприниматели, оказавшиеся в бюрократических кабинетах. Ее главная задача — заработать на безбедную жизнь, в идеале вне границ собственной страны. Уже этот факт существенно сокращает шансы на модернизацию, так как провоцирует мощный конфликт целей, которого не было (или практически не было) в большинстве успешно модернизировавшихся стран, где политика была относительно четко отделена от бизнеса. Дополнительная проблема связана с тем, что интересы большинства политических лидеров, министров и депутатов связаны с сырьевым бизнесом или с дележом бюджетных средств, также получаемых от сырьевых отраслей. Все это означает: власть не может быть заинтересована в модернизации, которая объективно представляет собой уход от сырьевой зависимости. И это перевесит все «за», которые могут быть высказаны в поддержку модернизации.
He менее важным фактором выступает и то, что путинский режим создал совершенно новое общество, в котором полностью обесценены коллективные действия. Людям куда проще «решить свои проблемы» с государством в индивидуальном порядке, чем пытаться реформировать сложившуюся систему. Более того; в отличие от советских времен, российское общество намного свободнее, и у людей существует возможность «не сталкиваться» с государством, уходя в частную жизнь, «реализовывая» себя в социальных сетях или просто покидая страну. Это абсолютно новый феномен — свободное общество в авторитарно управляемой стране — предполагает полную невозможность разрушения сложившейся системы «снизу», так как протестный потенциал в значительной мере утрачен.
И, наконец, нельзя не принимать во внимание чисто экономических аспектов. Основная часть российской промышленности приватизирована в 1990-е годы, и сегодня собственники предприятий не заинтересованы в инновациях, так как фактически пользуются дармовыми производственными фондами. Достаточно сказать, что производство основной продукции, никеля, в рамках одной из крупнейших российских компаний, ГМК «Норильский никель», вообще ничего не стоит, так как все издержки предприятия покрываются от продажи побочного продукта, металлов платиновой группы. И это справедливо далеко не только в отношении данной компании. Можно ли в такой ситуации предполагать, что крупные российские промышленники будут инвестировать в свои производства для повышения конкурентоспособности? Экономика задавлена также и монополизмом, причем государство вполне ему потворствует: так, когда в 2006 году Федеральная антимонопольная служба дала согласие на образование крупнейшего производителя алюминия — OK «Русал», — единственным условием стало требование, чтобы новая компания не продавала свой продукт в России более чем на 5 % дороже текущих котировок на LME. Все это показывает: предпосылок для развития конкуренции и инвестирования в ее повышение — а это ключевые элементы модернизации — в России нет. И ликвидированы они той самой властью, которая и сегодня управляет страной.
Означает ли это, что Россия обречена? Ha мой взгляд, нет. Великой заслугой президента Д. Медведева и его модернизационного проекта, вне зависимости от того, какой окажется судьба этого начинания, да и самого президента, явилось то, что он поставил амбициозные цели перед достаточно свободной страной — страной, существенно отличающейся от Советского Союза. Провал попытки модернизации несомненно вызовет осмысление его причин и возможных последствий — и на этом пути сформируются теоретики и практики новых, более успешных, модернизаций. Скажу со всей определенностью: модернизации России есть альтернатива. Эта альтернатива — в прозябании в статусе «сырьевого придатка» сначала Европы, а затем, когда она разработает более экологичные источники энергии, то Китая. Медленная деградация экономики и общества может продолжаться десятилетиями — особенно если оно смягчается существенными экспортными поступлениями. Мой оптимизм основывается в данном случае лишь на том, что большинство стран, которые осуществляли успешные модернизации, были куда более бедными, отсталыми и отрешенными от глобального разделения труда, чем Россия. И коль скоро их попытки модернизации нередко оказывались успешными, то в данной сфере поистине нет ничего невозможного — а это значит, что и к России когда-то придет успех.
Но когда? Это, пожалуй, самый главный вопрос, на который сегодня все хотят услышать ответ. Боюсь, что ответ этот не может иметь хронологической определенности — однако основное условие начала успешной модернизации можно назвать довольно легко. История показывает, что все модернизировавшиеся страны в своих попытках модернизации стремились прежде всего уйти от прошлого. Корея хотела забыть ужасы гражданской войны; Малайзия — положение британского сырьевого придатка; Бразилия стремилась покончить и с аграрной экономикой, и с памятью о годах военной диктатуры; Китай — преодолеть наследие «культурной революции» и десятилетий голода и нищеты. B этом контексте проблема России состоит в том, что у нее нет аллергии на прошлое — причем власти сегодня делают все, чтобы она не появилась. Однако, чем сильнее прославляется советский период, чем жестче клеймятся 1990-е годы, и чем активнее ведется пропаганда антиамериканских и антизападных взглядов, тем меньше шансов на модернизацию, делать которую можно только в случае, если назад будет страшно оглянуться. Поэтому реальная модернизация России начнется тогда, когда страна окажется у грани коллапса, а путинская эпоха будет восприниматься не иначе, как время самого крупного ограбления страны за последние несколько столетий. Произойдет это, к худшему или к лучшему, не в ближайшие десять лет.
Печатается по русскому тексту статьи, опубликованной на немецком языке как: lnozemtsev,Vladislav. «Ist Russland Modernisierbar?» // Transit [Vienna], Heft 42, 2012, SS. 78–92.
Также текст публиковался в более коротком варианте на английском языке как: Inozemtsev, Vladislav. «Dilemmas of Russia's Modernization» // Krastev, Ivan; Leonard, Mark and Wilson, Andrew (eds.) What Does Russia Think? London: European Council on Foreign Relations, 2009, pp. 46–52.
Пассивы и активы
(2014)
I
Резкие повороты во внешней политике России и управленческой практике исключили возможность согласованной выработки плана на случай экстремальной ситуации. Но именно в такой ситуации оказалась российская экономика. Повестка экономических дискуссий резко сменилась: на первый план вышли импортозамещение и финансирование реального сектора.
Экономический блок федеральной власти ищет новые подходы к росту и пытается начать дебаты об источнике необходимых для «нового прорыва» средств. Таким источником видится то наращивание бюджетного дефицита и вложение средств резервных фондов в конкретные инвестиционные проекты, то «накачка» деньгами банковской системы. Однако и направления прорыва, и его главные действующие лица пока вынесены за скобки.
Это фундаментальный недостаток экономической дискуссии в стране: люди озабочены, если говорить на финансовом языке, пассивами — но никто не задумывается о качестве активов, в которые их предполагается вложить. Между тем второй вопрос, на наш взгляд, неизмеримо важнее первого.
Россия — страна непрекращающихся модернизаций: как человек, который постоянно лечится, но так и не становится здоровым. Понимание, в чем состоят особенности российских модернизаций, критически важно для проведения каждой последующей волны реформ — но его, похоже, у нас так и не возникает. He претендуя на исчерпывающие трактовки, обратим внимание на три пункта, мимо которых попросту нельзя пройти.
Первый
Четыре больших модернизационных усилия, предпринятых нашей страной за последние 300 лет (реформы Петра I, ускоренное развитие в конце XIX — начале XX века, сталинская индустриализация и формирование современной российской экономики в 1960—1970-е годы), во многом отличались — но в одном они были схожи. Их общей чертой выступал масштабный трансферт технологий (производственных и социальных) из внешнего мира в Россию. B первом случае речь шла не только о заимствовании приемов промышленного производства, перенимании методов организации военного дела и государственной службы, но и об «импорте» значительной части самого управляющего класса (к концу царствования Петра I иностранцы занимали до 15 % средних и высших должностей на гражданской службе и до 30 % — в армии и на флоте).
Bo втором — о гигантском по своим масштабам импорте оборудования и о невиданном в истории страны притоке иностранного капитала и менеджеров. 69 % железных дорог в России к 1900 году принадлежали акционерным обществам с иностранным участием, не говоря о петербургских предприятиях электротехнической промышленности, нефтяных скважинах Баку и угольных шахтах Юзовки.
B третьем — о мощном притоке технологий и тотальном переносе производственных практик. B годы индустриализации в CCCP по западным проектам и с применением импортного оборудования было построено более 500 крупных предприятий, которые до сегодняшнего дня составляют стратегический каркас российской экономики.
B четвертом — о критической зависимости CCCP от ряда технологических решений и импорте оборудования для автомобильной, нефтегазовой, машиностроительной отраслей и того, что сегодня называется элементной базой.
Заметим, практически во всех случаях (исключением может считаться разве что рубеж XIX и XX столетий) реформы проводились за счет внутренних источников финансирования, но при использовании заимствованных технологий и практик. Это важнейший из уроков российских модернизаций: они не только были догоняющими, но и основывались на технологическом трансферте, который ни разу так и не перерос в органическое развитие. Отчасти этот трансферт потому и казался Европе «безопасным», что к середине XX века стало понятно: российская и советская система управления может адаптировать технологии к своим нуждам, но развить их не сумеет.
Второй
Получив новые технологии, в России применяли их прежде всего для количественного роста — и при этом практически всегда проигрывали как в самом количестве, так и в качестве. Аккумулировавшиеся ресурсы использовались для освоения пространства, реализации гиперпроектов, для наращивания валовых показателей. Предполагалось, что такие цели сами по себе оправдывали затраты — от строительства Санкт-Петербурга до освоения советских «северов», от строек первых пятилеток до БАМа и углеводородопроводов. Это порождало особую логику.
C одной стороны, «вала» было легче всего достичь там, где не требовалось радикальных новаций. K 1986 году, когда отчетливо выявились все недостатки административной системы, CCCP занимал первое место в мире по добыче нефти и газа, производству стали и минеральных удобрений, сахарной свеклы и картофеля — но вчистую проигрывал в высокотехнологическом секторе.
C другой стороны, задача повышения темпов прироста экономики всегда доминировала над целью усвоения новых технологических укладов; и даже умиравшая советская экономика стремилась скорее к «ускорению», чем к перестройке.
По сути, все российско-советские модернизации выдержаны в едином ключе: осознавая отставание страны, ее лидеры находили источник финансирования преобразований, затем перенимали передовые технологии извне, осваивали их и стремились максимально использовать для целей расширения той экономики, которая возникала из первичного трансферта технологий. Когда технологический уклад устаревал (как в годы первой Крымской войны, в 1920-е или в 1980-е годы), неизбежно наступал очередной кризис. При этом на каждом новом цикле экономика России оказывалась «монокультурной» и переходила на новый этап развития через мобилизацию, по сути, единственного ресурса: на рубеже XVII и XVIII веков экспорт более чем наполовину состоял из леса и пеньки, в годы советской индустриализации — из хлеба и золота на 60 %, в современной России на топливно-энергетические товары приходится порядка 70 %.
Таким образом, ни одна модернизация в итоге не воплощалась в индустриализацию современного на тот момент уровня и не способствовала встраиванию России на равных в глобальную экономику, а уж тем более «обратному трансферту» технологий и практик в направлении развитого мира.
Третий
Это обстоятельство сегодня особенно важно. Все российские модернизации проходили в условиях, когда цели экономического роста определялись государством. Оно же выступало и основным источником инвестиций — собранные подати и налоги, как и природная рента, направлялись в отрасли, признанные приоритетными. Так как приоритетность не предполагала вопроса об эффективности, финансы десятилетиями извлекались из относительно успешных секторов хозяйства и перераспределялись в пользу тех, чья эффективность была как минимум неочевидна. Это создавало иллюзию бурной деятельности правительства и великих свершений страны — но на каждом новом повороте порождало, с одной стороны, сокращение «производительного» класса и рост бюрократии, и, с другой стороны, огромное количество бессмысленных активов. Тысячи советских предприятий остались в новую российскую эпоху долгостроем и руинами, потому что в рыночной среде их эксплуатация приносила «отрицательный доход».
Механизм такого «инвестиционного потока» мы называем суррогатной инвестиционной системой; сегодня она включает прямые дотации из бюджета, ФНБ, ВЭБ, госбанки, РФПИ, «Роснефтегаз», госкорпорации, ОЭЗ и т. д. Ее главная миссия — перелив доходов из рентабельных бизнесов в убыточные за счет бюджета и порой Банка России. Эта система игнорирует самый мощный ограничитель роста в российской экономике: тот факт, что проблемы наши сосредоточены не столько на макро-, сколько на микроуровне — на уровне предприятий и компаний. Упорство, с каким поддерживаются госкомпании, — одна из основных причин снижения эффективности российской экономики. При этом число малых предприятий остается примерно на одном уровне с посткризисного 2009 года, а количество средних падает. Мы же убеждены: эффективность на макроуровне достижима лишь как «сумма эффективностей» на микроуровне. И направление средств в секторы, максимально зависимые от государственных инвестиций, — вне зависимости от их объема и каналов их доставки — является ошибочным.
Какие выводы можно сделать из сказанного?
Во-первых, «закрытие» страны в условиях смены глобального технологического уклада (второй машинной или третьей промышленной революции) идет вразрез с коренными интересами общества. Оно не оставляет надежд даже на новый виток «догоняющей» модернизации, не говоря уж о переходе страны на современную модель органического роста.
Во-вторых, реанимация традиционных для России «количественных» задач (от пресловутого «удвоения ВВП» до обеспечения любыми силами 40 % прироста перевозок «на восточном полигоне железных дорог») — свидетельство неистребимости в сознании нашей элиты дремучей советскости.
В-третьих, попытка нарастить централизованные инвестиции при отсутствии рыночных сил на низовом уровне — бессмысленная трата сил и средств. Суррогатная инвестиционная система сродни дырявому ведру, которое можно усиленно и активно наполнять, но нельзя наполнить. Непонимание этого — диагноз для национальной экономической политики.
Успешное экономическое развитие России требует отхода от традиционно «российско-советских» методов хозяйствования, а не их укрепления. Прежде всего следует максимально использовать (как это сделали все быстро развивавшиеся экономики Азии) возможности заимствования технологий, управленческих практик и переманивания специалистов из развитых стран. Кроме того, не стоит бояться замедления темпов роста — эту паузу следует использовать для радикальной структурной перестройки (раз уж мы потеряли такую возможность в кризис 2008–2009 годов).
Наконец, особое внимание следует уделять не макроэкономической стабильности и созданию «институтов развития» на национальном уровне, а выращиванию той низовой среды, которая может быть восприимчивой к импульсам правительственных планов. «Деревья растут снизу».
«Пассивы» в нынешних российских условиях находятся довольно легко даже в условиях ограниченности внешнего финансирования. Они, как показывает история, всегда в основном были внутренними. Проблема в том, что нам нужно радикально пересмотреть качество «активов», которые будут формироваться за счет этих средств.
II
Дискуссии о российской экономике часто заводят не туда: вместо того чтобы обсуждать, кого финансировать, говорят лишь о том, где взять это финансирование. Об этом мы говорили в предыдущей статье, где пришли к двум выводам. Во-первых, слишком активное прямое участие государства в экономике и недоверие к предпринимательству постоянно заводят Россию в «модернизационные круги» незавершенных реформ. Во-вторых, доходы и инвестиции оторваны друг от друга: государство забирает ресурсы из эффективных бизнесов, затрудняя их рост, и перераспределяет их в менее эффективные, где они не могут создать новых «точек роста». Без решения этих проблем развитие российской экономики невозможно. Что следовало бы предпринять?
Первое
Необходим демонтаж суррогатной инвестиционной системы — механизмов и институтов финансирования экономики за счет государственных средств. И прежде всего нужно пересмотреть отношение к крупным государственным компаниям и проектам. Сегодня «Роснефть» просит у государства 1,5 трлн руб. «Ростехнологии» так и не удивили нас ни одним действительно инновационным продуктом — зато в последнее время инвестируют то в один, то в другой проект в сырьевом секторе (Удоканское медное, Огоджинское угольное месторождения и т. д.). РЖД без масштабной государственной поддержки показывают убыток, средняя скорость перевозок снижается, а тарифы приблизились к европейским. Про стоимость строительства дорог или стадионов мы и не говорим.
C такими «чемпионами» Россия скоро обанкротится. Но еще важнее, что их поддержка демотивирует успешные бизнесы — искажает условия конкуренции, завышает стоимость проектов, растрачивает бюджетные ресурсы и фонды, которые могли бы поддерживать здоровую часть экономики.
Одно из решений — это рассматривать в парламенте не только федеральный бюджет, но и консолидированный бюджет страны, в том числе утверждать расходы из ФНБ и Резервного фонда, доходы и расходы внебюджетных фондов, а также санкционировать все бюджетные дотации, субсидии и «докапитализации», включая вложения в уставный фонд госкорпораций. Это принесло бы массу сюрпризов и высветило бы новые возможности.
Второе
Российскую налоговую систему необходимо трансформировать и сделать более справедливой. Сегодня налоги собираются так, что федеральный бюджет получает в основном доходы, так или иначе связанные с валовым результатом и издержками (экспортные пошлины, НДПИ, НДС), а региональные бюджеты — доходы, зависящие от эффективности хозяйствования (налоги на прибыль и доходы физических лиц). B итоге и у центра, и у регионов снижается заинтересованность в более эффективной экономике: у первого — в силу избыточности ресурсов, у вторых — из-за почти полного отсутствия ресурсов. «Инвестиционная» система федерального центра в последние годы ориентирована не на инвестиции, а на траты. «Институты развития» и государственные банки приходится постоянно докапитализировать, хотя их финансовые результаты не улучшаются.
Сдвиг «инвестиционной» активности в сторону инфраструктуры обусловлен, на наш взгляд, особой непрозрачностью и принципиальной неокупаемостью соответствующих трат. ЦКАД и БАМ, мосты во Владивостоке и космодром «Восточный», олимпийские объекты в Сочи и стадионы к ЧМ-2018, вложения в углеводородопроводы — все это не инвестиции, а расходы, генерирующие новые расходы. Они могут поднять статистические показатели ВВП на какой-то процент в год, что позволит написать промежуточный отчет: Россия не скатилась в рецессию. Но они же порождают новые постоянные расходы, которые будут устойчиво снижать эффективность экономики в целом.
Действующая система практически уничтожила реальную конкуренцию регионов и стала одним из факторов, останавливающих экономический рост в стране. Трансформация этой системы требует снизить долю налогов, поступающих в федеральный бюджет, и перенаправить значительную их часть в регионы.
Третье
Третий шаг — перенесение акцента с государственного и около государственного бизнеса на частный. Фундаментальная проблема России не в том, что у нас нет инноваций или новых технических решений, а в том, что их трудно коммерциализировать. Добычу сланцевого газа мы могли начать еще в 1970-е годы, но ее начали американцы в 2000-e. Строительство на основе трубобетона в CCCP можно было запустить в начале 1980-x, но оно развернулось в Китае в начале 2010-x. Мы увеличиваем бюджетные расходы на космос, когда во всем мире на этот рынок выходят частные игроки, принципиально более эффективные. B России все «стратегические» предприятия унаследованы из сталинско-брежневской эпохи.
Нам нужно не столько усиление государства, сколько сильный бизнес. Для этого необходимо по всем направлениям сокращать издержки, порождаемые властными решениями, поступательно снижать неявные налоги, в первую очередь издержки на услуги естественных монополий. Нужно усиливать трансферт технологий в страну — не по советской модели, через разовые закупки, а по азиатской, через привлечение компаний, обладающих этими технологиями, на российскую территорию. Нужно не поощрять военные услуги своих соотечественников в соседних странах, а возвращать успешных предпринимателей и менеджеров, уехавших за рубеж.
Четвертое
Четвертой мерой могло бы стать новое целеполагание в стратегии развития России. B экономике XXI века доминируют отрасли, где происходит постоянное снижение издержек при совершенствовании потребительских качеств товара (IT и коммуникации, новые источники энергии) — но в России этих отраслей практически нет. Сформировать и развить их может только частное предпринимательство, а не государство, тем более не озабоченное ничем, кроме «безопасности». Если же обратить внимание на эффективность, немедленно изменится и понимание стратегических целей страны.
Нам не нужно возрождать «стратегическое планирование» или «проектное финансирование на базе наилучших доступных технологий». Эта дорога ведет к новому Госплану, а исторические результаты его деятельности нам известны. Будущее должно строиться усилиями миллионов предпринимателей, а не решениями десятков чиновников. И России нужен образ желаемого будущего, соответствующий главным экономическим трендам современности. Тренды же эти предполагают не авральные модернизации, а устойчивое поступательное развитие на основе наилучших управленческих практик, которые вполне доступны.
B правительстве начинается дискуссия о том, откуда взять средства для ускорения экономического роста. Но обсуждение это бессмысленно без изменения характера и структуры экономики. Источники денег в нормальной стране понятны: это либо прибыль успешных фирм, либо привлеченные рыночным способом инвестиции на базе частных накоплений под эффективные с точки зрения рынка проекты. И хотя ситуация в этом смысле непростая, важнее все-таки проблема активов, то есть реального предпринимательства, а не пассивов — источников средств. Потому что эти средства рано или поздно закончатся, если в России не появится действенного инструмента их постоянного воспроизведения.
Развилка очень проста: либо мы усиливаем прямое государственное присутствие в экономике, либо развиваем рынок, делая ставку на предпринимательский класс. Либо мы возвращаемся на очередной «модернизационный круг», либо совершенствуем рыночные институты, которые дают шанс войти в современную экономику. Либо пассивно подстраиваемся под устаревшие активы, либо снимаем шлагбаумы перед теми, кто создает новые.
Печатается по тексту статей: Зубов Валерий и Иноземцев Владислав. «Почему любая модернизация в России заканчивается тупиком» // РБК-Daily, 29 сентября 2014 г., с. 6 и Зубов Валерий и Иноземцев Владислав. «Как России начать новую модернизацию» // РБК, 1 октября 2014 г., с. 5.
Бесперспективность импортозамещения
B последнее время, даже несмотря на то что Запад, похоже, отказался от планов введения радикальных санкций против России, отечественные политики начинают ориентироваться на ослабление зависимости от внешнего мира, видя основу такового в импортозамещении.
B некоторых случаях (например, в оборонной сфере, сельском хозяйстве или фармацевтике) эта стратегия имеет право на существование, но ее не следовало бы делать всеобъемлющей, причем дело даже не в том, что нигде прежде в развивающихся странах она не дала заметных результатов: проблема состоит в специфике и нашего мира, и самой российской экономики.
Во-первых, Россия — это рентная экономика, получающая огромные выгоды от продажи своих природных богатств. За последние 15 лет рост цен на них был огромным, а выраженный в единицах других товаров — просто запредельным. B 1998 году ноутбук с цветным экраном и самым большим на тот момент жестким диском стоил $4000, или 380 баррелей нефти, сейчас — около $1400, или 13 баррелей. To же самое происходит и с иной электроникой, мобильными средствами связи, лекарствами-дженериками. И поэтому преодолеть стремление скупать дешевеющие промышленные товары за дорожающие нефть и газ практически невозможно.
Во-вторых, современное промышленное производство требует огромных первоначальных инвестиций, сложных организационных структур и широкого рынка. Именно потому транснациональные компании с налаженным инновационным циклом и глобальным присутствием обладают очевидными преимуществами над локальными фирмами. C 1995 года АвтоВАЗ коммерциализировал 5 новых моделей автомобилей, a Daimler-Benz — более 40. A где наши «Е-мобиль» или Marussia? Все автомобильное импортозамещение свелось к экспансии западных компаний на российский рынок автосборки — да и во многих отраслях положение схожее.
В-третьих, прогресс никогда не был таким быстрым. Импортозамещение не только петровских, но даже сталинских времен основывалось на использовании технологий, которые могли применяться десятилетиями. Сегодня такой цикл сохраняется, пожалуй, только в текстильной и пищевой промышленности — в остальных отраслях прогресс идет намного быстрее, и потому импортозамещение неминуемо станет синонимом консервации нашего отставания, а механизма создания и, главное, внедрения инноваций в России пока так и не возникло.
В-четвертых, стоит признать, что увлеченность импортозамещением может стоит нам дорого. Сегодня, например, срок работы на орбите наших космических аппаратов в среднем в 2,8 раза меньше американских — причем приборы и модули российского производства составляют в них менее 30 %, но из-за них случается 95 % поломок и отказов. A если нагрянет новая волна импортозамещения? He будет ни ГЛОНАССа, ни телевидения высокой четкости, ни пресловутого SuperJet-100. Наша экономика слишком завязана на сырье и слишком открыта внешнему миру, чтобы это могло быть реалистичной версией развития.
Ha мой взгляд, чтобы обезопаситься от санкций, нужен противоположный путь — не замыкаться от мира, а стать для него незаменимым. Именно эту стратегию избрал в свое время Китай — и без всякого импортозамещения стал крупнейшей индустриальной державой мира. Сегодня нужно не сокращать промышленный импорт, а наращивать промышленный экспорт — только так можно стать и оставаться современным.
Печатается по тексту статьи: Иноземцев Владислав. «Заменить импорт своими товарами — это путь в никуда» // Комсомольская правда, 7 июля 2014 г., с. 7.
Почем модернизация?
Правительство утвердило новую редакцию госпрограмм, на которые до 2020 года потратит 80 (!) трлн рублей.
Сама по себе цифра поражает — она означает, что за 7 лет по данным направлениям предполагают израсходовать 5 федеральных бюджетов. He менее странно выглядят и отдельные цели расходов.
Например, до 2018 года 1,55 трлн руб. направят на реализацию программы «Управление федеральным имуществом», хотя имущество и так должно приносить доход, а не требовать дополнительных трат. Правительство снова побаловало себя расходами и на забытую было модернизацию: 444,5 млрд руб. выделят на подстегивание «инновационного сценария развития», «снижение административных барьеров в экономике», «создание условий для свободы предпринимательства и конкуренции» и «сбалансированное пространственное развитие РФ».
Цели — повышение с 9,2 до 25 % доли организаций, осуществляющих технологические новации, продвижение России в рейтинге Doing Business (оценивает условия ведения бизнеса в той или иной стране. — Ред.) со 120-го на 20-е место к 2018 году и рост занятости на малых и микропредприятиях.
Однако 444,5 млрд руб. ($12,5 млрд) только на инновации — ничто. Для сравнения: в США бюджет тратит лишь на один инновационный сектор — Национальные институты здоровья — более $30 млрд в год, причем без всяких «распилов». У нас же средства будут распылены между разными подпрограммами, и их движение заинтересует скорее не экономистов, а прокуроров.
Продвижения в рейтинге Doing Business на 100 позиций менее чем за 10 лет удалось добиться лишь Грузии — в ходе радикальных реформ и в условиях помощи со стороны Запада. Мы сейчас входим в полосу экономической «закрытости», страна столкнется с нехваткой кредитных средств и экспортными ограничениями, так что наши позиции в большинстве рейтингов лишь ухудшатся.
B мире накоплен большой опыт инновационных прорывов. Например, поддержка компаний, которые экспортируют промышленные товары, и ужесточение отношения к тем, кто неконкурентен на мировом рынке. Это основа японского прорыва 1960-х и 1970-x. Но мы к этому не готовы: нам милее сохранение убыточных моногородов и поддержка «государственных чемпионов».
Другой вариант — введение стандартов, когда в оборот поступает бензин более высоких марок, запускаются в серию новые двигатели, отметаются старые строительные нормы. У нас же государство традиционно стоит стеной на этом пути: Строительные нормы и правила (СНиПы) 1970-х годов хороши тем, что за неизбежное отступление от них можно собирать мзду, а решение о переходе на бензин стандарта Евро-3 в 2011 году торпедировала… «Роснефть».
Можно, если ничего не помогает, просто поощрять конкуренцию, чего в России с ее «национальным поисковиком», «национальной платежной системой» и, разумеется, главным «национальным достоянием» как не было, так и нет.
Сама экономика России — снижение темпов ее роста с 4,9 % в первом квартале 2012 года почти до 0 % в наши дни — дает простые ответы на все вопросы. Чтобы «машина» поехала быстрее, не снять ли ее с «ручника»: уменьшить число чиновников, облегчить ведение бизнеса, снизить налоги? И для этого не нужно тратить миллиарды, зато в итоге могла бы получиться бюджетная экономия…
Печатается по тексту статьи: Иноземцев Владислав. «Почем модернизация?» // Аргументы и факты, 14 мая 2014 г., с. 20.
Патриотический закон
«Патриотический» угар, в котором пребывает в последние месяцы вся российская политическая верхушка, порождает очередные юридические новации. Государственная дума старательно трудится над законом, требующим от россиян информировать власти о наличии у них двойного гражданства и/или вида на жительство иностранного государства, полагая, что это поможет «формированию в России национально ориентированной элиты, на решения которой не смогут влиять иностранные государства».
He приходится сомневаться, что закон будет принят: чем абсурднее выглядит тот или иной проект очередной нормы, тем больше у него шансов стать в России правилом. Однако последствия этого — экономические, политические, и, что самое важное, нравственные и идеологические — могут оказаться для страны и граждан очень чувствительными.
Экономические аспекты выглядят самыми очевидными. Начиная с 1990-х годов Россия стала общеевропейским лидером по количеству выезжающих из нее на постоянное место жительство в других странах граждан. По разным оценкам, страну за 20 лет покинули более 4,0 млн человек — в основном людей активных, образованных и талантливых, которые легко устроили свою жизнь за границей. Российская эмиграция 2000-х в Европе — это не эмиграция 1920-x; русские настолько хорошо адаптируются к западным условиям и нормам жизни, что практически не образуют диаспор (за исключением тех стран, где «русскоязычным» как потенциальной «пятой колонне» уделяют особое внимание российские власти). В 2012 году количество уехавших выросло в 3,3 раза по сравнению с предшествующим годом и составило 123 тыс. человек — что соответствует официальному уровню эмиграции в 1991–1996 годах.
Сегодня уехать гораздо легче: у граждан есть накопления, знание языков куда более распространено, продажа или сдача в аренду недвижимости в России может обеспечить достаточные для жизни за границей средства. Поэтому принятие закона (вместе с другими истеричными мерами) увеличит эмиграцию в 2014 году до 170–200 тысяч человек, а в последующие годы может вывести ее на катастрофический уровень в 250–300 тысяч ежегодно.
Я убежден: если человек, получивший иностранный паспорт или вид на жительство, по-прежнему живет в России (а лиц с двойным гражданством, по разным оценкам, у нас больше 1 млн, тогда как граждан с видами на жительство за рубежом — 4 млн), его надо ценить, а не преследовать. Если так власти намерены поднимать отечественную экономику, то, как говорится, дай Бог им успеха.
Будут и политические последствия. Россия, принимая такой закон, прямо указывает на то, что она намерена остаться в стороне от процессов глобализации. Если в 1970-e годы, например, двойное гражданство было во всем мире явлением экзотическим, то с начала 1990-х оно начало становиться привычным — и во все большем количестве стран не вызывает проблем. Генерал-губернатор Канады Мишель Жан была назначена на эту должность в 2005 году, имея также и французский паспорт; Арнольд Шварценеггер дважды избирался на пост губернатора самого крупного американского штата, Калифорнии, будучи гражданином Австрии. C 1999 года в США отменены все запреты на занятие постов в правительственных структурах для американских граждан, имеющих также и иностранный паспорт.
B Германии премьер-министром земли Нижняя Саксония с 2010 по 2013 год был женатый на немке британец Дэвид МакАлистер — и таких примеров уже сотни. B EC вообще de facto существует институт транснационального гражданства, и гражданин любой из стран Союза имеет право занимать любое должности в другой. В той же Германии француз с 2006 по 2010 год был первым заместителем министра обороны, даже не имея паспорта ФРГ.
Я не утверждаю, что нам нужно максимально увеличивать число лиц с двойным гражданством во властных структурах, но в эпоху глобализации, на мой взгляд, вопросы карьеры должны определяться исключительно компетенцией и профессиональными качествами, а не наличием другого паспорта. Кроме того, российский закон весьма странен тем, что акцентирует внимание на видах на жительство, которые во многих случаях не определяют никакой «связи с иностранными государствами»: почему, например, обладатель ежегодно продляемого вида на жительство в Китае, российский журналист, должен регистрироваться в ФМС, а человек, имеющий трехлетнюю многократную американскую или пятилетнюю многократную греческую визу, — нет?
Однако самое важное — не экономика и не политика, а идеология и мораль. Страны, руководимые ответственной и мудрой элитой, давно поняли: гражданам своей страны нужно доверять. Особенно тогда, когда право гражданства предоставляется по историческим, а не идеологическим причинам.
B 1940 году Уинстон Черчилль своей знаменитой речью убедил палату общин отклонить закон о запрете Коммунистической партии Великобритании — сказав, что, насколько ему известно, «британская коммунистическая партия состоит из англичан, а я не могу заставить себя опасаться англичанина», и подчеркнув, что никакие убеждения не могут сделать его соотечественника un-British.
Соединенные Штаты и Советский Союз были двумя великими идеологическими державами. American Creed и моральный кодекс строителя коммунизма определяли сущность американца и советского человека. Поэтому антиамериканизм и антисоветскость — естественные элементы политической картины XX века, куда более распространенные, чем «антибразильскость» или «антифранцузскость» (таких терминов никогда даже не появилось). Но Россия — не Советский Союз; это государство практически моноэтничной традиционной нации, а не «новая историческая общность людей». Нельзя настолько терять адекватность сознания, чтобы обосновывать свою внешнюю политику культурно-этническими соображениями, а во внутренней эксплуатировать риторику «идеологической нации».
Если мы любим порассуждать о России, о «русском мире», о «защите соотечественников» и о всем таком подобном, надо четко следовать принципу: обладатель российского паспорта воспринимается властями и согражданами только как россиянин. Он может иметь в кармане еще несколько заветных книжечек и колоду грин-карт, но это определяет его идентичность лишь за пределами России. Геннадий Тимченко, гражданин Финляндии, настолько предан России, что подвергся даже санкциям западных правительств — почему же Виталий Малкин, являющийся «по праву крови» гражданином Израиля, не мог принимать российские законы, работая в Москве?
Пока эти люди живут в России, трудятся на ее благо, платят налоги и вносят свой вклад в развитие страны, к ним не должно быть никаких вопросов. Хотя бы потому, что в мире nationality обозначает и гражданство, и национальность — и следующим шагом неизбежно станет «борьба с космополитизмом» и этническая дискриминация.
Конечно, можно поступать иначе — так, как и поступят российские власти. Но результат такой политики предсказуем: лояльность России у многих ее граждан уменьшится; те, кто имеют другие паспорта и виды на жительство, будут лишь еще сильнее их ценить — в то время как те, для которых паспорт своего государства кажется сродни проклятию, будут в возрастающем количестве ехать в Россию и натурализовываться в стране.
B итоге Россия окажется полна россиян, все хуже говорящих по-русски, но «тесно связанных исторической идентичностью» с территориями, «входившими в состав CCCP или Российской империи», а масса тех, кто родился и вырос в России, будут искать (и успешно находить) новое место жительство там, где родиться в стране необходимо только для того, чтобы стать ее президентом.
Конечно, государством с построенными в плотные ряды гражданами без всяких там «двойных идентичностей», «неправильных мыслей» и сексуальных отклонений управлять куда проще, чем мультикультурным и разнообразным современным обществом. И так будет проще еще некоторое время — пока в России не кончится нефть или от нее не отвернутся ее потребители. A если это случится, власти первыми начнут кричать, что рады всем. Но будет уже поздно.
Печатается по тексту статьи: Иноземцев Владислав. «Тройная глупость с двойным гражданством» // Московский комсомолец, 20 мая 2014 г., с. 3.
Сколько нам нужно высшего образования?
Пару месяцев назад Россия была взбудоражена сообщениями об очередном «успехе» наших образовательных реформ: несмотря на то, что на развитие среднего образования в 2013 году из бюджетов всех уровней было выделено 1,17 трлн. руб., или в 4 раза больше, чем десять лет назад, показатели ЕГЭ достигли очередного «исторического минимума». Русский язык пришлось считать сданным при показателе выше 24 баллов, математику — если тест был написан на 20 баллов или выше. И, казалось бы, стоило ждать следующего акта драмы — резкого снижения проходного балла при поступлении столь успешных выпускников в российские вузы.
Однако этого не произошло. Вступительная кампания закончилась, и можно повести первые итоги. Например, в Высшей школе экономики на один из самых престижных факультетов — Мировой экономики и мировой политики — проходной балл составил 368 баллов из 400. B самый солидный юридический вуз страны — Московскую государственную юридическую академию — для зачисления на бюджетные места по специальности «юриспрудеция» требовалось 329 баллов, на экономическом факультете МГУ по специальности «экономика» — 323. Показатели сократились по сравнению с прошлым годом всего на 6-14 пунктов. При этом ни один из ведущих гуманитарных вузов не жаловался на недостаток поступающих, несмотря на пресловутую «демографическую яму».
Что это значит? Ha мой взгляд, сопоставление результатов выпускных и вступительных экзаменов чрезвычайно показательно. Оно означает, что российская система высшего образования окончательно стала «двухуровневой» и распалась на действительно достойные организации, удерживающие высокие конкурсы в любых условиях, и на «вузы», готовые поглотить любое количество выпускников любого качества. B 2014 году в вузы принято около 490 тыс. новых студентов только на бюджетные места, и почти 245 тыс. на коммерческие — при общем количестве выпускников школ в 765 тыс. человек. Сегодня из возрастной группы граждан 18–24 лет в вузах учатся 69 % — против 41 % во Франции, 36 % в Соединенных Штатах и менее 17 % в Бразилии. При этом численность вузов в России сегодня почти вдвое больше, чем в начале 1990-х годов, и в условиях сокращения числа абитуриентов значительная их часть превратилась в организации по выдаче — за государственный счет и за счет обучаемых — формальных сертификатов и «высшем» образовании, о которых выпускники забывают сразу после окончания вуза.
Никто не посмеет утверждать, что в снижении качества образования вчерашних школьников есть хоть что-то положительное. Однако любой тренд, имеющий длительный и устойчивый характер, необходимо не только абстрактно «принимать во внимание», но и учитывать в конкретной практике управления. И то, что произошло этим летом в аудиториях для ЕГЭ, четко показывает: значительная часть россиян не заслуживает высшего образования — ни государственного, ни коммерческого. Именно сейчас пришла пора массового сокращения числа вузов — с нынешних почти 1000 до 600–650 штук и отзыва лицензий у тех, кто готов поглощать растущий поток неучей, жаждущих «корочек». He делая этого, мы, с одной стороны, заставляем будущих работодателей сталкиваться с непрофессионалами, и, с другой стороны, разрушаем саму мотивацию к хорошей учебе в школе, коль скоро любому школьнику практически предначертано стать студентом.
Идеальный момент для отказа от «всеобщности» высшего образования настал. И не страшно, что студентов у нас будет два раза меньше. Потому что даже со своим «унизительным» показателем бразильцы уже много лет добывают на основе своих технологий и с использованием собственного оборудования нефть на шельфе с глубины до 6,5 км. A мы как не умели добывать ее даже к 500-метровых глубин, так и не умеем…
Печатается по тексту статьи: Иноземцев Владислав. «Долой всеобщее высшее образование!» // Комсомольская правда, 25 августа 2014 г., с. 22.
Имитация российской науки
O развитии науки в России власть говорит много и охотно практически в любой ситуации; иногда заметны не только разговоры, но и действия (как у нас принято, в основном выражающиеся в росте финансирования) — но даже это не помогает отечественной науке занять более значимые позиции в мире.
Несмотря на то что в 2000 году из бюджета России на гражданские научные исследования выделялось 17 млрд руб., а в 2014 году — 366 млрд руб., наши ученые публикуют в международных научных журналах, входящих в базу Web of Science, приблизительно столько же статей, как и пятнадцать лет назад, уступая китайским более чем в 7 раз, хотя на рубеже столетий отставали от них менее чем на 50 %. Отечественные университеты пока также не в состоянии закрепиться в элите мирового образования: в топ-100 вузов по версии Times Higher Education входят 77 американских университетов, 4 китайских и ни одного российского.
Можно ли преодолеть подобное отставание? Ha мой взгляд, нет — прежде всего потому, что в России наука перестала быть ценностью, а занятия ею за государственный счет, как и многое иное, во все большей степени становятся профанацией.
Как мы уже говорили, количество научных работ, опубликованных нашими учеными в ведущих мировых журналах, почти не изменилось с 2000 года — зато за это время количество кандидатских и докторских защит выросло на 24 %. «Выработка» на одного «специалиста» падает, зато заработки их растут.
Читать бесплатно другие книги:
