Женщины Буковски Чарльз

69

В тот вечер зазвонил телефон. Звонила Мерседес. Я познакомился с нею после поэтических чтений в Венеция– Бич. Лет 28, приличное тело, довольно неплохие ноги, блондинка 5 футов и 5 дюймов ростом, голубоглазая блондинка. Волосы длинные и слегка волнистые, она непрерывно курила. Разговаривала она скучно, а смеялась громко и по большей части фальшиво.

После чтений я поехал к ней. Она жила недалеко от набережной. Я поиграл на пианино, а она поиграла на бонгах. У нее был кувшин «Красной Горы». Косяки тоже были. Я слишком надрался, ехать потом никуда не мог. В ту ночь я остался спать у нее, а утром уехал.

– Послушай, – сказала Мерседес, – я сейчас работаю с тобой по соседству. Вот и подумала – может, заехать?

– Давай.

Я положил трубку. Еще один звонок. Тэмми.

– Слушай, я решила съехать. Через пару дней буду дома. Забери у меня из квартиры только желтое платье, то, которое тебе нравится, и мои зеленые туфли. Все остальное – мусор. Можешь там оставить.

– Ладно.

– Слушай, я на мели. У нас даже на еду денег не осталось.

– Я вышлю тебе сорок баксов утром, «Вестерн Юнион».

– Какой ты милый…

Я повесил трубку. Через пятнадцать минут Мерседес была у меня. В очень короткой юбке, сандалиях и блузке с низким вырезом. А также с маленькими голубыми сережками.

– Травы хочешь? – спросила она.

– Конечно.

Она достала из сумочки траву и бумажки и стала скручивать кропалики. Я выкатил пиво, и мы сидели на тахте, курили и пили.

Много не разговаривали. Я играл с ее ногами, и мы пили и курили довольно долго.

В конце концов мы разделись и забрались в постель, сначала – Мерседес, следом – я. Мы начали целоваться, и я стал тереть ей пизду. Она схватила меня за хуй. Я влез. Мерседес меня направила. У нее там была хорошая хватка, очень плотная. Я немного ее помучил, вытаскивая его почти полностью и елозя головкой взад и вперед. Затем проскользнул на всю глубину, медленно, лениво. Потом неожиданно засадил раза 4 или 5, и ее голова подскочила на подушке.

– Аррррггг… – сказала она. Потом я ослабил напор и стал гладить ее изнутри.

Ночь была очень жаркой, и мы оба потели. Мерседес торчала от пива и кропалей. Я решил прикончить ее с шикарным росчерком. Показать ей пару кое-чего.

Я все качал и качал. Пять минут. Еще десять минут. Я не мог кончить. Я начал сдавать, я размягчался.

Мерседес встревожилась.

– Давай же! – требовала она. – Ох, да кончай же, миленький!

Это вовсе не помогло. Я скатился.

Непереносимо жаркая ночь. Я взял простыню и стер с себя пот. Я слышал, как колотится сердце. Сердце колотилось печально. Интересно, о чем Мерседес думает.

Я лежал, умирая, мой хуй завял.

Мерседес повернула ко мне голову. Я поцеловал ее. Целоваться – это интимнее, чем ебля. Поэтому мне никогда не нравилось, если мои подружки ходят и целуют мужиков. Лучше б трахали.

Я целовал Мерседес, а поскольку целоваться для меня – все, отвердел вновь. Взобрался на нее, целуя так, будто настал мой последний час на земле.

Мой хуй проскользнул внутрь.

На этот раз я знал, что у меня получится. Я уже чувствовал это чудо.

Я кончу ей прямо в пизду, суке. Я изолью в нее все свои соки, и ей меня не остановить.

Она моя. Я армия завоевателей, насильник, я ее повелитель, я смерть.

Она беспомощна. Голова ее моталась из стороны в сторону, она стискивала меня и хватала ртом воздух, издавая разные звуки…

– Аррргг, ууггг, ох ох… ооофф… оооохх! Мой хуй питался ими.

Я испустил странный звук – и тут же кончил. Через пять минут она уже храпела. Мы оба храпели.

Наутро мы сходили в душ и оделись.

– Я отвезу тебя завтракать, – сказал я.

– Ладно, – ответила Мерседес. – Кстати, мы вчера ночью ебались?

– Боже мой! Ты что, не помнишь? Да мы еблись минут пятьдесят!

Я ушам своим не верил. Мерседес я, похоже, не убедил.

Мы пошли в одну забегаловку за углом. Я заказал глазунью с беконом и кофе, пшеничные тосты. Мерседес – оладьи и ветчину, кофе.

Официантка принесла заказы. Я пожевал кусок яйца. Мерседес полила оладьи сиропом.

– Ты прав, – сказала она, – видимо, ты меня выеб. У меня сперма течет по ноге.

Я решил с нею больше не встречаться.

70

Я поднялся к Тэмми с картонными коробками. Сначала нашел то, о чем она говорила. Затем другие вещи: другие платья и блузки, туфли, утюг, сушилку для волос, одежду Дэнси, тарелки и столовые приборы, альбом с фотографиями. Ее тяжелое плетеное кресло из ротанга. Я снес все это к себе. Получилось восемь или десять полных коробок. Я сложил их под стенкой в передней комнате.

На следующий день я поехал на станцию встречать Тэмми и Дэнси.

– Хорошо выглядишь, – сказала Тэмми.

– Спасибо, – ответил я.

– Мы будем жить у мамы. Отвез бы нас туда? Я не смогу переть против выселения. И потом – кому охота оставаться там, где его не хотят?

– Тэмми, я вытащил почти все твои вещи. Они у меня в коробках сложены.

– Хорошо. Можно их там ненадолго оставить?

– Конечно.

Потом мать Тэмми тоже поехала в Денвер проведать Кэти, и в тот же вечер я отправился к Тэмми надраться. Та нажралась колес. Я не стал. Дойдя до четвертой полудюжины, я сказал:

– Тэмми, я не понимаю, что ты нашла в Бобби. Он ничтожество.

Она закинула одну ногу на другую и покачала взад и вперед.

– Он думает, что его треп очарователен, – сказал я.

Она продолжала покачивать ногой.

– Кино, телик, трава, комиксы, порнуха – вот и весь его бензобак.

Тэмми качала ногой все сильнее.

– Тебе он правда небезразличен? Она по-прежнему качала ногой.

– Ты ебаная сука! – сказал я.

Я дошел до двери, захлопнул ее за собой и сел в «фольк». Погнал его сквозь уличное движение, виляя туда и сюда, руша сцепление и передачу.

Вернулся к себе и стал загружать в машину коробки ее шмотья. А еще пластинки, одеяла, игрушки. В «фольксваген», разумеется, много не вмещалось.

Я рванул обратно к Тэмми. Подъехал и встал вторым рядом, включил красные габаритные огни. Вытащил коробки из машины и составил на крыльцо. Накрыл одеялами, сверху – игрушки, позвонил в дверь и отчалил.

Когда я вернулся со второй партией, первой уже не было. Я свалил все еще в одну кучу, позвонил и рванул оттуда, как баллистическая ракета.

Когда я вернулся с третьей партией, второй уже не было. Я навалил новую кучу и позвонил в дверь. Затем снова умчался навстречу утренней заре.

У себя я выпил водки с водой и обозрел то, что осталось. Тяжелое ротанговое кресло и стоячая сушилка для волос. Я был в состоянии сделать только одну ходку. Либо кресло, либо сушилка. Обоих «фольксваген» не переварит.

Я выбрал кресло. 4 утра. Машина моя стояла вторым рядом перед домом со включенными габаритными огнями. Я прикончил водку с водой. Я все больше пьянел и слабел. Взял плетеное кресло – тяжесть-то какая – и понес по дорожке к машине. Поставил, открыл переднюю дверцу. Впихнул кресло внутрь. Попробовал закрыть дверцу. Кресло выпирало. Я попытался вытащить его из машины. Застряло. Я выматерился и пропихнул его глубже. Ножка пробила ветровое стекло и вылезла наружу, торча в небеса. Дверца по-прежнему не закрывалась. И близко не было. Я попробовал протолкнуть ножку кресла еще дальше сквозь лобовое стекло, чтобы прикрыть-таки дверцу. Та не поддавалась. Кресло застряло намертво. Я попытался вытянуть его. Оно не пошелохнулось. Я отчаянно тянул и толкал, тянул и толкал. Если приедет полиция, мне кранты. Через некоторое время я изнемог. Залез на водительское сиденье. На улице мест для стоянки не было. Я подъехал к пиццерии, открытая дверца болталась взад-вперед. Там я бросил машину – с открытой дверцей, с зажженным в кабине светом. (Лампочка на потолке не выключалась.) Ветровое стекло разбито, ножка кресла торчит изнутри в лунный свет. Вся картина непристойна, безумна. Отдает убийством и покушением. Моя прекрасная машина.

Пешком я вернулся домой. Налил еще водки с водой и позвонил Тэмми.

– Слушай, детка, я влип. У меня твое кресло торчит сквозь лобовое стекло, я не могу его вытащить и засунуть внутрь тоже не могу, а дверца не закрывается. Стекло разбито. Что мне делать? Помоги мне, ради бога!

– Ничего, разберешься, Хэнк. Она повесила трубку.

Я набрал номер снова.

– Малышка…

Она повесила трубку. А потом уже не вешала: бзззз, бзззззз, бзззз…

Я вытянулся на постели. Зазвонил телефон.

– Тэмми…

– Хэнк, это Вэлери. Я только что домой пришла. Я хочу тебе сказать, что твоя машина стоит на стоянке пиццерии с открытой дверью.

– Спасибо, Вэлери, но я не могу ее закрыть. Там плетеное кресло застряло в ветровом стекле.

– О, я не заметила.

– Спасибо, что позвонила.

Я уснул. Сон мой был беспокоен. Мою машину отбуксируют. Меня оштрафуют.

Я проснулся в 6.20 утра, оделся и пошел к пиццерии. Машина стояла на месте. Всходило солнце.

Я нагнулся и схватил кресло. Оно по-прежнему не поддавалось. Я рассвирепел и стал тянуть его и дергать, матерясь. Чем невозможнее это казалось, тем больше я психовал. Неожиданно раздался треск дерева. Я воодушевился, откуда-то взялась сила. В руках остался отломившийся кусок ножки. Я взглянул на него, отшвырнул на середину улицы и снова принялся за работу. Оторвалось еще что-то. Дни, проведенные на фабриках, за разгрузкой вагонов, за поднятием ящиков с мороженой рыбой, за перетаскиванием туш убитого скота на плечах, принесли свои плоды. Я всегда был силен, но в равной же степени ленив. Теперь я прямо-таки раздирал это кресло. Наконец я вырвал его из машины. Я набросился на него прямо на стоянке. Я расколотил его на куски, я разломал его на части. Потом собрал их все и аккуратно сложил на чьем-то парадном газоне.

Я залез в «фольксваген» и отыскал стоянку рядом с домом. Теперь оставалось только найти автомобильную свалку на авеню Санта-Фе и купить новое стекло. Это подождет. Я вернулся в дом, выпил два стакана ледяной воды и лег спать.

71

Прошло четыре или пять дней. Зазвонил телефон. Тэмми.

– Чего тебе? – спросил я.

– Слушай, Хэнк. Знаешь маленький мостик, по пути к моей маме?

– Ну.

– Так вот, прямо рядом с ним гаражная распродажа. Я зашла и увидела пишущую машинку. Всего двадцать баксов и в хорошем рабочем состоянии. Пожалуйста, купи ее мне, Хэнк.

– На хера тебе машинка?

– Ну, я тебе никогда не говорила, но мне всегда хотелось стать писателем.

– Тэмми…

– Пожалуйста, Хэнк, всего лишь один последний раз. Я буду тебе другом на всю жизнь.

– Нет.

– Хэнк…

– Ох, блядь, ну ладно.

– Встретимся на мостике через пятнадцать минут. Я хочу побыстрее, пока ее не забрали. Я нашла себе новую квартиру, и Филберт с моим братом помогают мне переехать…

Тэмми не было на мосту ни через 15 минут, ни через 25. Я снова залез в «фольк» и поехал к ее матери. Филберт грузил коробки в машину Тэмми. Меня он не видел. Я остановился в полуквартале от дома.

Тэмми вышла и увидела мой «фольксваген». Филберт садился к себе в машину. У него тоже был «фольк», только желтый. Тэмми помахала ему и сказала:

– До скорого!

Потом зашагала по улице ко мне. Поравнявшись с моей машиной, растянулась на середине улицы и осталась лежать. Я ждал. Тогда она поднялась, дошла до машины, влезла.

Я отъехал. Филберт сидел в машине. Я помахал ему, когда мы проезжали мимо. Он не ответил. Глаза его были печальны. Для него все это лишь начиналось.

– Знаешь, – сказала Тэмми, – я сейчас с Филбертом.

Я рассмеялся. Непроизвольно вырвалось.

– Поехали быстрее. Машинку могут купить.

– А чего тебе эту поеботину Филберт не купит?

– Слушай, если не хочешь, можешь остановиться и просто меня высадить!

Я остановил машину и распахнул дверцу.

– Слушай, сукин ты сын, ты же сам мне сказал, что купишь машинку! Если не купишь, я сейчас начну орать и бить тебе стекла!

– Ладно. Машинка твоя.

Мы приехали. Машинку еще не продали.

– Всю свою жизнь до сегодняшнего дня эта машинка провела в приюте для умалишенных, – сообщила нам дама.

– Значит, теперь она как раз по адресу, – ответил я.

Я отдал даме двадцатку, и мы поехали назад. Филберта уже не было.

– Не хочешь зайти на минутку? – спросила Тэмми.

– Нет, мне надо ехать.

Она донесет машинку и без моей помощи. Машинка портативная.

72

Я пил всю следующую неделю. И ночью, и днем, и написал 25 или 30 скорбных стихов об утраченной любви.

Телефон зазвонил в пятницу вечером. Мерседес.

– Я вышла замуж, – сказала она, – за Маленького Джека. Ты с ним познакомился на вечеринке, когда читал в Венеции. Он славный парень, и деньги у него есть. Мы переезжаем в Долину.

– Хорошо, Мерседес, удачи тебе во всем.

– Но я скучаю по тому, как мы с тобой пили и разговаривали. Ничего, если я сегодня заеду?

– Давай.

Она была у меня уже через 15 минут, забивала косяки и пила мое пиво.

– Маленький Джек – хороший парень. Мы счастливы вместе.

Я потягивал пиво.

– Я не хочу ебаться, – сказала она. – Я уже устала от абортов, я в самом деле от абортов устала.

– Что-нибудь придумаем.

– Я хочу просто покурить, поболтать и попить.

– Мне этого недостаточно.

– Вам, парням, только и надо, что поебаться.

– Мне нравится.

– Ну, а я не могу ебаться, я не хочу ебаться.

– Расслабься.

Мы сидели на тахте. Не целовались. Мерседес разговаривать не умела. Она неинтересна. Но у нее ноги, задница, волосы и молодость. Я встречал интересных женщин, бог тому свидетель, но Мерседес в их список не входила.

Пиво текло, косяки шли по кругу. Мерседес работала все там же – в Голливудском институте человеческих отношений. У нее плохо бегала машина. У Маленького Джека жирный и короткий член. Сейчас она читает «Грейпфрут» Иоко Оно.[14] Она устала от абортов. В Долине жить можно, только она скучает по Венеции. Ей не хватает велосипедных прогулок по набережной.

Не знаю, сколько мы разговаривали, вернее, она разговаривала, но уже гораздо, гораздо позже сказала, что слишком надралась и домой не поедет.

– Снимай одежду и марш в постель, – сказал я.

– Только без ебли, – сказала она.

– Пизду твою я не трону.

Она разделась и легла. Я тоже разделся и пошел в ванную. Она смотрела, как я выхожу оттуда с банкой вазелина.

– Что ты делаешь?

– Не бери в голову, малышка, не бери в голову.

Я натер вазелином член. Затем выключил свет и залез в постель.