Женщины Буковски Чарльз
Она чего-то наелась – похоже, транков. Как отмороженная. Подошла к газетному киоску и начала рассматривать журнал. Кажется, «Варьете». Она все стояла и стояла. А я стоял с нею рядом. Скучно и бессмысленно. Она просто таращилась на «Варьете».
– Слушай, сестренка, либо покупай эту срань, либо шевели поршнями! – То был человек из киоска.
Тэмми зашевелила поршнями.
– Боже мой, Нью-Йорк – кошмарное место! Я просто хотела посмотреть, напечатали что-нибудь про чтения или нет!
Тэмми двинулась дальше, виляя задом, ее штивало с одного края тротуара на другой. В Голливуде машины бы причаливали к бровке, черные исполняли бы увертюры, Тэмми били бы клинья, пели серенады, устраивали овации. Нью-Йорк не таков: он истаскан, изможден и презирает плоть.
Мы зашли в черный район. Они наблюдали, как мы проходим мимо: рыжая девчонка с длинными волосами, обдолбанная, и пожилой парень с сединой в бороде, устало идущий следом. Я косился на них – они сидели на своих приступках; хорошие лица. Они мне нравились. Мне они нравились больше, чем она.
Я тащился за Тэмми по улице. Потом нам попался мебельный магазин. Перед ним на тротуаре стояло сломанное конторское кресло. Тэмми к нему подошла и остановилась, уставилась на него. Как загипнотизированная. Не отрываясь, она смотрела на это конторское кресло. Трогала его пальчиком. Шли минуты. Потом она в него села.
– Послушай, – сказал я ей, – я пошел в гостиницу. А ты делай, что хочешь.
Тэмми даже головы не подняла. Она возила руками взад и вперед по подлокотникам. Она пребывала в собственном мире. Я развернулся и ушел в «Челси».
Я взял пива и поехал наверх в лифте. Разделся, принял душ, привалил пару подушек к изголовью кровати и лег, потягивая пиво. Чтения принижали меня. Высасывали душу. Я закончил одно пиво и принялся за другое. Чтения иногда приносили пушнину. Рок-звезды получали свою долю пушнины; удачливые боксеры – тоже; великим тореадорам доставались девственницы. Почему-то лишь тореадоры хоть немного этого заслуживали.
В дверь постучали. Я встал и на щелочку приоткрыл. Тэмми. Она толкнула дверь и вошла.
– Я нашла эту грязную жидовскую морду. За рецепт он хотел двенадцать долларов! А на побережье всего шесть. Я ему сказала, что у меня только шесть баксов. Ему насрать. Поганый жид гарлемский! Можно мне пива?
Тэмми взяла пиво и села на окно, свесив одну ногу и высунув одну руку. Другая нога оставалась внутри, а рукой она держалась за поднятую раму.
– Я хочу посмотреть статую Свободы. Я хочу увидеть Кони-Айленд! – заявила она.
Я взял себе новое пиво.
– Ох, как здесь славно! Славно и прохладно. Тэмми высунулась из окошка, засмотревшись. Потом заорала.
Рука, которая держалась за раму, соскользнула. Я видел, как большая часть ее тела исчезла за окном. Потом появилась вновь. Тэмми каким-то образом снова втянула себя внутрь и обалдело уселась на подоконник.
– Еще б чуть-чуть, – сказал я. – Хорошее бы стихотворение получилось. Я терял много женщин и по-разному, но это что-то новенькое.
Тэмми подошла к кровати. Растянулась на ней лицом вниз. Я понял, что она до сих пор обдолбана. Затем она скатилась с постели и приземлилась прямо на спину. Она не шевелилась. Я подошел, поднял ее и снова положил на кровать. Схватил за волосы и злобно поцеловал.
– Эй… Че ты делаешь?
Я вспомнил, как она обещала мне дать. Перекатил ее на живот, задрал платье, стянул трусики. Влез на нее и всадил, стараясь нащупать пизду. Я все тыкал и тыкал. Потом вправил внутрь. Я проскальзывал все глубже. Я имел ее как надо. Она еле слышно похныкивала. Зазвонил телефон. Я вытащил, встал и ответил. Звонил Гэри Бенсон.
– Я еду с магнитофоном брать интервью для радио.
– Когда?
– Минут через сорок пять.
Я положил трубку и вернулся к Тэмми. Я по-прежнему был тверд. Схватил ее за волосы, впечатал еще один яростный поцелуй. Глаза у нее были закрыты, рот безжизнен. Я снова ее оседлал. Снаружи сидели на пожарных лестницах. Когда солнце спускалось и появлялась кое-какая тень, они выходили остудиться. Люди Нью-Йорка сидели там, пили пиво, содовую, воду со льдом. Терпели и курили сигареты. Оставаться в живых – уже победа. Они украшали свои пожарные лестницы растениями. Им хватало и того, что есть.
Я устремился прямиком к сердцевине Тэмми. По-собачьи. Собаки знают, что почем. Я месил без роздыху. Хорошо, что я вырвался с почтамта. Я раскачивал и лупил ее тело. Несмотря на колеса, она пыталась что-то сказать.
– Хэнк… – говорила она.
И вот я кончил, затем отдохнул на ней. Мы оба истекали птом. Я скатился, встал, разделся и пошел в душ. Снова я выеб эту рыжую, на 32 года моложе меня. В дше мне стало превосходно. Я намеревался жить до 80, чтоб ебать 18-летнюю девчонку. Кондиционер не работал, но работал душ. Мне в самом деле хорошо. Я готов к интервью для радио.
65
Дома в Лос-Анджелесе мне выдалась почти неделя покоя. А потом зазвонил телефон. Владелец ночного клуба на Манхэттен-Бич, Марти Сиверз. Я уже читал там пару раз. Клуб назывался «Чмок-Хай».
– Чинаски, я хочу, чтобы ты почитал у меня в следующую пятницу. Сможешь заработать долларов четыреста пятьдесят.
– Хорошо.
Там играли рок-группы. Публика отличалась от колледжей. Они были такими же несносными, как я, и мы материли друг друга между стихами. Вот такая публика по мне.
– Чинаски, – сказал Марти, – ты думаешь, беды с бабами только у тебя. Давай я тебе расскажу. Та, которая у меня сейчас, умеет как-то с окнами и жалюзи. Сплю это я, а она возникает в спальне в три-четыре часа утра. Трясет меня. Пугает до усрачки. Стоит и говорит: «Я просто хотела убедиться, что ты спишь один!»
– Батюшки-светы.
– А в другую ночь сижу это я, и тут стучат. Я знаю, что это она. Открываю дверь – а ее там нет. Одиннадцать вечера, я в одних трусах. Я выпивал, я начинаю волноваться. Выбегаю наружу в одних трусах. А на день рождения я надарил ей платьв на 400 долларов. И вот я выбегаю, а все эти платья – вот они, на крыше моей новой машины, и они в огне, они горят! Подбегаю сдернуть их оттуда, а она выскакивает из-за куста и начинает орать. Выглядывают соседи – а я там такой, в одних трусах, обжигаю руки, хватая с крыши платья.
– На одну из моих похоже, – сказал я.
– Ладно, значит, я прикинул, что у нас все кончено. Сижу тут через две ночи, надо было в клубе тогда подежурить, поэтому я сижу в три часа ночи, пьяный, и опять в одних трусах. В дверь стучат. Ее стуком. Открываю, а ее опять нет. Выхожу к машине, а она снова платья в бензине вымочила и подожгла. В тот раз-то припрятала кое-что. Только сейчас они горят уже на капоте. Она откуда-то выскакивает и начинает вопить. Соседи выглядывают. Я там опять в одних трусах, скидываю горящие платья с капота.
– Здорово. Жалко, не со мной случилось.
– Видел бы ты мою новую машину. Краска волдырями пошла по всему капоту и крыше.
– А сейчас она где?
– Мы опять вместе. Она приехать должна через тридцать минут. Так можно тебя на чтения записать?
– Конечно.
– Ты покруче рок-групп. Я никогда ничего подобного не видел. Хорошо бы тебя сюда заманивать вечерами каждую пятницу и субботу.
– Ничего не выйдет, Марти. Одну и ту же песню можно крутить и крутить, а стихи им только новые подавай.
Марти рассмеялся и повесил трубку.
66
Я взял с собой Тэмми. Мы приехали чуть-чуть пораньше и зашли в бар через дорогу. Взяли себе столик.
– Только не пей слишком много, Хэнк. Ты же слова глотаешь и пропускаешь строчки, когда сильно напиваешься.
– Наконец-то, – сказал я, – ты говоришь что-то дельное.
– Ты боишься публики, правда?
– Да, но это не страх сцены вообще. Это страх того, что я стою на сцене, как обсос. Им ведь нравится, если я свое говно лопаю. Но после этого я могу платить за свет и ездить на бега. У меня нет оправданий.
– Я себе «злюку»[13] возьму, – сказала Тэмми. Я велел девушке принести нам «злюку» и «Буд».
– Сегодня я в норме, – сказала она. – Обо мне не беспокойся.
Тэмми выпила «злюку».
– В этих «злюках», кажется, совсем ничего нет. Я еще один возьму.
Мы заказали еще «злюку» с «Будом».
– В самом деле, – сказала она, – мне кажется, туда вообще ничего не кладут. Я лучше еще один выпью.
Тэмми проглотила пять «злюк» за 40 минут.
Мы постучались в задние двери «Чмок-Хая». Здоровенный телохранитель Марти впустил нас. Марта брал себе этих типов с неисправными щитовидками поддерживать закон и порядок, когда вся мелюзга, все волосатые придурки, нюхатели клея, кислотные торчки, простой травяной народ, алкаши – все отверженные, проклятые, скучающие и притворщики – выходили из-под контроля.
Я уже готов был срыгнуть, и я срыгнул. На сей раз я нашел урну и дал жару. В последний раз я все вывалил прямо под дверь кабинета Марти. Сейчас тот остался доволен происшедшей переменой.
67
– Хотите чего-нибудь выпить? – спросил Марти.
– Пива, – ответил я.
– А мне «злюку», – сказала Тэмми.
– Найди ей место и открой кредит, – велел я Марти.
– Ладно. Мы ее устроим. Остались одни стоячие места. Пришлось отказать ста пятидесяти, а до тебя еще тридцать минут.
– Я хочу представить Чинаски публике, – сказала Тэмми.
– Ты не возражаешь? – спросил Марти.
– Нет.
У них там выступал пацан с гитарой, Динки Саммерс, и толпа его потрошила. Восемь лет назад у Динки вышла золотая пластинка, и с тех пор – ничего.
Марти сел за интерком и набрал номер.
– Слушай, – спросил он, – этот парень – такая же дрянь, как нам слышно?
Из трубки донесся женский голос:
– Ужас.
Марти положил трубку.
– Хотим Чинаски! – орали они.
– Хорошо, – послышался голос Динки, – следующий – Чинаски.
И запел снова. Те были пьяны. Они улюлюкали и свистели. Динки пел дальше. Закончил свое отделение и сошел со сцены. Поди угадай. Бывают дни, когда лучше не вылезать из постели и натянуть одеяло на голову.
Постучали. Зашел Динки в своих красно-бело-синих теннисных тапочках, белой майке и коричневой фетровой шляпе. Шляпа сидела набекрень на массе светлых кудряшек. Майка гласила: «Бог есть Любовь».
Динки посмотрел на нас:
– Я действительно был так плох? Я хочу знать. Я в самом деле был так плох?
Никто не ответил. Динки взглянул на меня.
– Хэнк, я был настолько плох?
– Толпа пьяная. У них карнавал.
– Я хочу знать, я был плох или нет?
– Лучше выпей.
– Я должен найти свою девчонку, – сказал Динки. – Она где-то там одна.
– Слушай, – сказал я, – давай с этим покончим.
– Прекрасно, – ответил Марти, – иди начинай.
– Я его представляю, – сказала Тэмми.
Я вышел с нею вместе. На подходе к сцене нас заметили и начали орать, материться. Со столиков полетели бутылки. Началась потасовка. Парни с почтамта никогда бы не поверили.
Тэмми вышла к микрофону.
– Дамы и господа, – сказала она, – Генри Чинаски сегодня не смог…
Повисла тишина. Затем Тэмми добавила:
– Дамы и господа – Генри Чинаски!
Я вышел. Они подняли хай. Я еще ничего не сделал. Я взял микрофон.
– Здрасьте, это Генри Чинаски…
Зал вздрогнул от грохота. Не нужно делать ничего. Они готовы сделать все за меня. Но тут нужно осторожнее. Как бы пьяны они ни были, они немедленно засекают любой фальшивый жест, любое фальшивое слово. Никогда не следует недооценивать публику. Они заплатили за вход; они заплатили за кир; они намереваются что-то получить, и, если им этого не дать, они сгонят тебя прямиком в океан.
На сцене стоял холодильник. Я открыл дверцу. Внутри лежало бутылок 40 пива. Я сунул руку, вытащил одну, свернул крышку, хлебнул. Мне нужен был этот глоток.
Тут человек у самой сцены завопил:
– Эй, Чинаски, а мы за напитки платим!
Парень в форме почтальона сидел в первом ряду.
Я залез в холодильник и вытащил бутылку. Подошел к парню и отдал пиво. Потом вернулся и извлек еще несколько. Газ дал их народу с первого ряда.
– Эй, а про нас забыл? – Голос откуда-то сзади.
Я взял бутылку и запулил в темноту. Затем швырнул еще несколько. Клевая толпа – все до единой поймали. Затем одна выскользнула у меня из руки и взлетела в воздух. Я слышал, как она разбилась. Все, хватит, решил я. Я уже представлял, как подают в суд: раздробленный череп. Осталось 20 бутылок.
– Так, остальные – мои!
– Вы читать всю ночь будете?
– Я пить всю ночь буду… Аплодисменты, свист, отрыжка…
– АХ ТЫ ЕБАНЫЙ ГОВНА ШМАТ! – завопил какой-то парень.
– Спасибо, тетушка Тилли, – ответил я.
Я сел, поправил микрофон и начал первый стих. Стало тихо. Теперь я – на арене наедине с быком. Страшновато. Но я же сам написал эти стихи. Я читал их вслух. Лучше начинать с легкого, с издевательского. Я закончил, и стены содрогнулись. Во время аплодисментов четверо или пятеро подрались. Мне должно повезти. Надо только продержаться.
Их нельзя недооценивать, но в жопу их целовать тоже нельзя. Надо достичь какого-то плацдарма посередине.
Я почитал еще стихов, попил пива. Я напивался сильнее. Слова становилось труднее читать. Я пропускал строки, ронял стихи на пол. Потом перестал и просто сидел на сцене и пил.
– Мне нравится, – сказал я им, – вы платите, чтоб посмотреть, как я пью.
Я напрягся и прочел еще несколько стихотворений. Наконец озвучил пару неприличных и закруглился.
– Все, хватит, – сказал я.
Они заорали, требуя добавки.
Парни с бойни, парни из «Сиэрз-Роубака», все парни со всех складов, где я работал и пацаном, и мужиком, никогда бы не поверили.
В кабинете нас ждало еще больше кира и несколько жирных косяков-бомбовозов. Марти набрал по интеркому номер и спросил насчет сборов.
Тэмми, не отрываясь, смотрела на него.
– Ты мне не нравишься, – сказала она. – Мне твои глаза совсем не нравятся.
– Оставь в покое его глаза, – сказал я. – Давай заберем деньги и поедем.
Марти выписал чек и протянул мне.
– Вот, – сказал он, – двести долларов…
– Двести долларов! – заорала на него Тэмми. – Ах ты гниль сучья!
Я прочитал чек.
– Он шутит, – сказал я ей, – успокойся. Она меня проигнорировала.
– Двести долларов, – говорила она Марти, – ах ты поганый…
– Тэмми, – сказал я, – там четыреста долларов…
– Подпиши чек, – сказал Марти, – и я дам тебе наличкой.
– Я там довольно сильно надралась, – сказала мне Тэмми, – и спросила у одного парня: «Можно, я своим телом обопрусь на ваше?» Тот говорит: «Ладно».
Я расписался, и Марти выдал мне пачку банкнот. Я засунул их в карман.
– Слушай, Марти, мы, наверное, уже пойдем.
– Я ненавижу твои глаза, – сказала ему Тэмми.
– А может, останешься и поболтаем? – спросил меня Марти.
– Нет, пора идти. Тэмми встала.
– Мне надо в дамскую комнату. Она ушла.
Мы с Марти остались сидеть. Прошло десять минут. Марти встал и сказал:
– Подожди, я сейчас вернусь.
Я сидел и ждал, 5 минут, 10 минут. Потом черным ходом вышел из кабинета на улицу. Добрел до стоянки и уселся в «фольксваген». Прошло пятнадцать минут, 20, 25.
Даю ей еще 5 минут и уезжаю, решил я.
Тут как раз в переулок из задней двери вышли Марти и Тэмми.
Марти показал ей:
– Вон он.
Тэмми подошла. Одежда у нее вся была смята и перекручена. Тэмми забралась на заднее сиденье и свернулась калачиком.
На шоссе я раза 2–3 потерялся. Наконец подъехал к нашему дворику. Разбудил Тэмми. Она вышла из машины, взбежала по лестнице к себе и хлопнула дверью.
68
Стояла ночь среды, 12.30, и мне было очень херово. Болел живот, но мне удалось как-то удержать внутри несколько бутылок пива. Тэмми сидела со мной и вроде бы сочувствовала. Дэнси осталась у бабушки.
Даже несмотря на то, что я болел, казалось, все же настали хорошие времена – просто два человека вместе.
В дверь постучали. Я открыл. Там стоял брат Тэмми Джей с еще одним молодым человеком – Филбертом, маленьким пуэрториканцем. Они сели, и я выдал каждому по пиву.
– Пошли порнуху смотреть, – сказал Джей.
Филберт просто сидел, и все. У него были черные, тщательно подстриженные усики, на лице – до крайности мало выражения. Он вообще ничего не излучал. Мне приходили в голову такие определения, как пустой, деревянный, мертвый и так далее.
– Почему ты ничего не скажешь, Филберт? – спросила Тэмми.
Тот и рта не раскрыл.
Я встал, сходил к кухонной раковине и проблевался. Потом вернулся и опять сел. Открыл новое пиво. Терпеть не могу, когда пиво в желудке не задерживается. Я просто-напросто пил слишком много дней и ночей подряд. Нужно отдохнуть. И выпить. Просто пива. А то можно подумать, что я уже и пива в себе не удержу. Я сделал долгий глоток.
Пиву не хотелось оставаться внутри. Я пошел в ванную. Тэмми постучалась:
– Хэнк, у тебя все в порядке?
Я прополоскал рот и открыл дверь.
– Я просто болею, и все.
– Ты хочешь, чтобы я от них избавилась?
– Конечно.
Она вернулась к ним.
– Слушайте, парни, может, ко мне поднимемся? Такого я не ожидал.
Тэмми забыла заплатить за свет, или же ей не хотелось, и теперь они устроились там при свечах. Она прихватила с собой квинту коктейля «Маргарита», которую мы с ней купили.
Я сидел и пил в одиночестве. Следующее пиво внутри задержалось.
Я слышал, как они наверху разговаривают.
Потом брат Тэмми ушел. Я наблюдал, как он при свете луны идет к своей машине…
Тэмми с Филбертом теперь остались вместе наверху одни, при свечах.
Я сидел с потушенным светом, пил. Прошел час. Я видел неверное пламя свечи в темноте. Огляделся. Тэмми забыла туфли. Я их подобрал и поднялся по лестнице. Дверь у нее была приоткрыта, и я услышал, как она говорит Филберту:
– …Ну и все равно, я вот что имела в виду… Она услыхала, как я поднимаюсь.
– Генри, это ты?
Я швырнул ее туфли вверх по пролету. Они приземлились перед ее дверью.
– Ты забыла свои туфли, – сказал я.
– Ох, господи тебя благослови, – ответила она.
Примерно в 10.30 следующим утром Тэмми постучалась ко мне. Я открыл дверь.
– Ты гнилая проклятая сука.
– Не смей так разговаривать, – ответила она.
– Пива хочешь?
– Давай. Она села.
– Ну что, выпили мы бутылку «Маргариты». Потом мой брат ушел. Филберт был очень мил. Он просто сидел и много не разговаривал. «Как ты будешь домой добираться? – спросила я. – У тебя машина есть?» А он ответил, что нет. Просто сидел и смотрел на меня, и я сказала: «Ну, так у меня есть машина, я отвезу тебя домой». И отвезла его домой. А раз уж я там оказалась, легла с ним спать. Я довольно сильно напилась, но он меня не тронул. Сказал, что ему утром на работу. – Тэмми засмеялась. – Где-то посреди ночи он попробовал ко мне подлезть. А я подушкой накрылась и просто ржать начала. Держу подушку на голове и хихикаю. Он сдался. Когда он ушел на работу, я поехала к маме и отвезла Дэнси в садик. И вот сюда приехала…
На следующий день Тэмми была на возбудителях. Она постоянно вбегала ко мне и выбегала. В конце концов сказала мне:
– Я вернусь сегодня вечером. Увидимся вечером!
– Про вечер забудь.
– Что с тобой такое? Много мужчин будет счастливо видеть меня сегодня вечером.
Тэмми с треском вылетела за дверь. На моем крыльце спала беременная кошка.
– Пошла отсюда к черту, Рыжая!
Я схватил беременную кошку и запустил в нее. На фут промахнулся, и кошка шлепнулась в ближний куст.
На следующий вечер Тэмми была на спидах. Я пил. Тэмми и Дэнси орали на меня сверху из окна.
– Иди молофью жри, мудила!
– Ага, иди молофью жри, мудила! ХАХАХА!
– А-а, сиськи! – отвечал я. – Отвисшие сиськи твоей матери!
– Иди крысиный помет жри, мудак!
– Мудак, мудак, мудак! ХАХАХА!
– Мозги мушиные, – отвечал я, – сосите мусор у меня из пупка!
– Ты… – начала Тэмми.
Вдруг неподалеку прогремели пистолетные выстрелы – либо на улице, либо в глубине двора, либо за соседской квартирой. Очень близко. У нас нищий район – с кучей проституток, наркотиками и убийствами время от времени.
Дэнси завопила из окна: – ХЭНК! ХЭНК! ПОДЫМИСЬ СЮДА, ХЭНК! ХЭНК, ХЭНК, ХЭНК! СКОРЕЕ, ХЭНК!
Я взбежал наверх. Тэмми лежала, растянувшись на постели, восхитительно рыжие волосы разметаны по подушке. Она увидела меня.
– Меня застрелили, – слабо выговорила она. – Меня убили.
Читать бесплатно другие книги:
