Короткая проза (сборник) Веллер Михаил
– Ну авантюряга!
– Вот живет человек так как надо!
– Не каждый так может, слушай.
– Этот своего всегда, в общем, добивался.
– Ким, ну идем!
– Значит, в восемь, Ким!
– Так жду тебя обязательно.
– Завтра-то свободен? всё, соберемся. Приходи, смотри!
– Так в субботу, Ким, мы на тебя рассчитываем.
– На дне рожденья-то будешь?
– Да давай Ким, не сомневайся, тебе там понравится!
В филармонии было душно, музыка звучала в барабанные перепонки, тихо вступили скрипки, нарастая, музыка прошла насквозь, захватила в мерцании и сполохах, и в отчаянии заламывала руки и падала женщина на угрюмом берегу, метались под тучами чайки, и накатилась, закрывая все в ярости, огненная волна, стены города рушились в черном дыму, гремел неотвратимо тяжкий солдатский шаг, но среди этого запел, защелкал невесть откуда уцелевший дрозд, и утренний ветер пробежал по высокой траве, березки затрепетали, в разрыве лазури с первым утренним лучом показался парус, он рос победно, и только пена кипела в прибрежных скалах.
«Да. Эдуард слушает. Что?! Ким, драть твои веники!! Старик сто лет когда скотина давай идет титан конечно. Да как, у меня нормально. Митьке? пятый уже, недавно вот стихотворение выучил. Анька молодцом, вертится. Обязательно, о чем речь, сейчас я смоюсь с работы. Подходи, подходи! Да у меня и останешься, и не думай, что отпущу… кто стеснит – ты? с ума сошел! посидим хоть душу отведем. Отлично! Добро!»
– Здорово!
– Даже так?
– Помнишь!..
– Помнишь…
– Помнишь…
– Помнишь…
– Помнишь…
Официант склоняет пробор: коньячок, икорка; оркестр в полумраке. Покойно; вечер впереди; твердые салфетки; по первой. Женщины красивы.
– Танька – вон, русый, высокий.
– Это и есть тот знаменитый Ким? Симпатичный.
– … – …? – … – …! – … – …
«…откуда ты взялся такой… господи… мне кажется, я знаю тебя давным-давно… Поцелуй меня еще… милый…»
Витрины в гирляндах ярки. Длинноногая дива склонилась к окошечку кассы. Светлые волосы легли по белой шубке. Короткая шубка задиралась. Девушка чуть приседала, говоря к кассирше. Открытые бедра подавались в прозрачных чулках. Она отошла к прилавку, переступая невероятно длинными и стройными ногами, гордая головка возвышалась.
– Дорогой, заходи же скорее, заходи!
– Спасибо, ну зачем же; спасибо, родной. О! Боренька, ты смотри какая прелесть.
– Да не снимай ты туфли ради бога. Ниночка, скажи ему.
– Ну дай-ка я тебя поцелую. Да загорелый ты какой!
– Выглядишь ты прекрасно, должен тебе сказать.
– И как раз к обеду, очень удачно! Боренька, достань белую скатерть из шкафа.
– Так; водка у нас есть? – хорошо. Сейчас я только позвоню Черткову, скажу, что сегодня мы заняты.
– Ну дай же я на тебя посмотрю-то как следует.
– Ниночка, где у нас в холодильнике семга оставалась?
– Кушай ты милый не стесняйся, давай-ка я еще подложу.
– Ну, как твои успехи? А что делать собираешься?
Болельщики выламывались из троллейбусов. Из надеющихся доказывал книжкой рыбфлота. Шайба щелкала под рев. Лед в хрусте пылил веерами. Короткие выкрики игроков. Транслирующий голос закреплял взрывы игры.
– Привет, Ким!
– Как дела, Ким?
– Здравствуй, Ким.
– Здравствуй.
– Здравствуй.
– Ким приехал.
– Он мне звонил вчера.
– А мы с ним в пять встречаемся, присоединяйся.
– Давно, давно я его не видел.
Неимоверно морозный день калился в багровом дыму над Марсовым полем. Побелевшие деревья обмерли под кровоточащим солнцем, насаженным на острие Михайловского замка. Звон стыл.
– За встречу!
– Ким! – твой приезд.
– Гип-гип, – р-ра!!
– Горька-а! Ну-ну-ну… – Эть!
– Ха-ха-ха-ха-ха!
– Ти-ха!.. Ким, давай.
– И чтоб всегда таким цветущим!
– Позвольте мне себе позволить… э-э… от нашего… э-э…
– «Пр-риходишь… – привет!»
– Ну расскажи хоть, как ты там?
– Спой что-нибудь, Ким. Эй, дай гитару.
– Пойдем потанцуем!
Дети катались с горки, падали, ликующе визжа, теребили своих пап в саду Дворца пионеров. Светилась огнями елка; лохматый черный пони возил малышей, бренчал бубенчиками, струйки пара вылетали из широких мягких ноздрей. Румяный кроха восседал на папиных плечах, всплескивая радостно руками.
– Как Ким-то? Что рассказывает?
– Вчера его Гоша видел. Цветет!
– Слушай, так что там насчет места в финансово-экономическом?
– В четверг буду знать; позвоню тебе.
– Если что – с меня причитается. Как твоя публикация?
– Вроде удается пристроить в «Правоведении».
В толпе наступали на ноги, магазины, автобусы, метро, толстые и тонкие, старость – молодость, осторожно – двери закрываются, портфели, сапожки, ондатры, сегодня и ежедневно, топ-топ-топ по кругу, вы проходите – не мешайтесь.
– Еще что нового?
– Вчера Кима видел.
– Еще что нового?
– Вчера Кима видел.
– Еще что нового?
Лыжню припорошило. Снежная пыль сеялась с сосен. Дымки стояли от крыш в серо-молочное небо. А здесь пахло промерзшим лесом, лыжной мазью, чуть овлажневшей шерстью свитера, руки с приятным автоматизмом выбрасывали палки, отталкивались четко посылая, необыкновенно приятно было глотать лесной воздух.
– Эдуард, Митька опять ночью кашлял.
– Драть твои веники, звоню сегодня Иваницкому, у него есть знакомый хороший терапевт, а то что ж такое.
– Позвони, пожалуйста, не забудь. Как твоя изжога?
– Анька, отстань. Пью твой овощной сок.
– Как Ким?
– Нормально.
– Увидишь – передай привет. Сегодня среда, у меня семинар; буду поздно. Купишь поесть.
– Добро.
– И Митьку заберешь из садика.
– Могла не напоминать.
Автобус был пуст, и темные улицы тоже пусты. Согреться удалось только на заднем сиденье, но там высоко подбрасывало и пахло сильно выхлопом. На поворотах слышно было, как позвякивают и пересыпаются в кассах медяки.
– Боренька, ты совсем себя не бережешь.
– Ниночка, не пили меня. Я купил на рынке парной телятины.
– Милый, но зачем ты тащил эту картошку?
– Умеренные нагрузки полезны. А еще нам достали билеты на Темирканова, я Черткову звонил.
– Ты поблагодарил его?
– А как ты думаешь?
– Ким не давал о себе знать?
– При мне нет.
– Ну ложись, ложись, отдохни. Вон до сих пор еле дышишь.
– Сейчас, Ниночка, сейчас, положу все в холодильник.
Девушка притоптывала, поглядывая на часы. Парень подошел, невзрачный какой-то, маленький. Они поцеловались дважды, она, сняв варежку, погладила его по щеке, он обнял ее за плечи, они ушли прижавшись друг к другу.
– Танька – вот, тени французские, нужны? Ты что, того? Что – Ким?
Мороз заползал под брюки и жестко стягивал бедра. Дубленка была короткая, ветер распахивал полы и продувал насквозь. Руки в карманах, ветер забирался в рукава до локтей. Зато пальцы не мерзли. Каждые несколько минут приходилось вытаскивать правую руку из кармана и тереть онемевший кончик носа кожаной холодной перчаткой. На перчатке всякий раз после этого оставался мокрый след.
– Старик, моя статья будет в четвертом номере «Правоведения».
– Король! Как ты ее все-таки умудрился там просунуть?
– Уметь надо.
– Рад за тебя.
– Сигарету. Так вот, место в финансово-экономическом – сто тридцать пять без степени. Сеньшин (ты слышал) заинтересован в своем человеке, ему нужен молодой мужик против старых дур на кафедре. Смысл, пожалуй, есть. Я обещал, что ты дашь ответ послезавтра.
– Смысл есть…
Подушка была тугая, постель свежая.
От настольной лампы резало глаза, но в темноте толку не было.
Четыре сигареты оставались в пачке.
Под серым дождем таяли сугробы на пустой площади.
В домах светились окна только лестничных площадок.
В шесть часов зашаркал скребок дворника.
Миг
– Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – Петроградская.
Напротив сидела красивая женщина. Он смотрел на нее секунд несколько – сколько позволяли приличие и самолюбие. Страшно милая.
Хлопнули сдвоенно двери. Ускользающий вой движения.
Не столько красивая, сколько милая. Прямо по сердцу. Проблеск судьбы… не упустить – наверняка упустишь; с белых яблонь дым… И это тоже пройдет. Пройдет. Подойти. Трусость. Как просто все делается. Судьба, мимо, – а если?.. если, да… слово, взгляд, касание, добрая женственность, мягкое и округлое, ночное тепло, стон, музыка, плывет, головокружение, слишком любил, не нанес рану, повелевать – а не искать счастья в рабстве, подчинить, а счастье – сразу, вместе, желание навстречу; нет в мире совершенства, – сказал лис: вместе читали, а потом то письмо, телеграмма, никогда не увидеться, дурочка милая что натворила, лучшая из всех, лучше нее, пятнадцать лет, узенький купальник, старая дача, сейчас там все другое, берег зарос, камыши, бил влет, кислая гарь, прорвемся, ветреный рассвет, белые зубы, оружие по руке, армия без мелихлюндий, в двадцать лет мир твой, по выжженной равнине за метром метр, зачем рано умер, плакали, во дворе с гитарой, Галя, сама, не надеялся, неправда, лучше чем в кино, близость благодарные слезы преступить, куда мы уходим, когда над землею бушует весна, какая узкая талия, поздно увидел, маленькие руки ее санки спор, Света покажи, а дашь потрогать, через двадцать лет там все перестроили, зайцем на поезде, дайте до детства плацкартный билет, крутили пласты после уроков, два золотые медалиста ненавидели учителей, прав Наполеон – люди шахматная игра, презирать и использовать, еще все будет было бы здоровье, плечо на Севере застудил – опять ноет, а зубы, швейцарские протезы пятьсот рублей, врачи коновалы, а что их зарплата, загорали в Солнечном план ограбить инкассатора, деньги у тех кто их добивается, побеждают слабые – они целеустремлены к жизни: работа, семья, дом, машина, сколько лет мечтал о машине – а сейчас уже не хочу, исчезают после тридцати желания, дорога ложка к обеду, первые груши на базаре не купила – дорого, теперь не люблю груши, слушался, верил, сволочи что же вы со мной делали, хорошего человека задолбать не легко, а он с кастетом, поломал локтем коленом и в почки еле смылся, перешагнуть через страх, пять драк с Мартыном перед классом, с Воробьем ночью в походе о жизни, весь урок на лавочке за мастерскими бесконечно разговор, она выглядела совсем взрослой, а все оказалось сплетней, фата и туфли скользкие, лучше Родена, голубое и прозрачное, синее, тоска, покину хижину мою уйду бродягою и вором, цыгане, Ромка курчавый отличный слух в музыкальную школу не загнать, успеет еще накрутиться белкой в колесе, закат, и не повидал мир, в бананово-лимонном Сингапуре, в бурю, мулатки с ногами от коренных зубов всегда готовы бахрома на бедрах, Рио-де-Жанейро, белые штаны за двадцатку в Пярну, белые ночи, мосты, будильник на полседьмого, выйду на пенсию – молотком его, время, летит в командировках не знаешь как убить самолет грохнулся хорошая смерть дурак в авиаучилище насели сдался уже майор подполковник смотрят как на человека пенсия двести лопух Ленке уже тринадцать начальство на ты, тыкни ему – ха-ха, а наряды он закрывает, премию урежут – на скандал, чего она шумит я еще не пью все домой, раковина течет проблема, слесарь бабки пивной ларек вообще миллионеры, лакеи, своя мафия, в гробу вас, не хотел, манило горько страдание романтика все познать не зарадуешься познали до нейтронной бомбы, война или кирпичом по балде – какая разница, не боится умереть а операции, общий наркоз, наркотики старому пню подкинуть и донос на него, сам подонок, добрый только язык длинный – а слово ого оружие убить можно а сам в стороне смотреть как мы хребты и головы ломаем второй по самбо бегать надо кишечник ни к черту отощал кащей дразнила вот ножки были утонула узнал год спустя страшно бедная поцелуй мою грудь густой треугольник желтая блузка одевалась кроссовки лопнули шапку новую Валька в комиссионке деньги на магах пулеметной очередью шагнуть с балкона покой золотые волосы большие ягодицы как нибудь сорок лет как отстрелянные патроны, а сколько старушек, после блокады девочками приезжали, старый город, всех не обеспечишь…
– Станция Петроградская!
Напротив сидела красивая женщина. Он смотрел на нее секунд несколько – сколько позволяли приличие и самолюбие. Страшно милая.
Знакомо… где и когда он ее уже видел?.. Не вспомнить… давно или недавно?.. но что-то было – что?..
– Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – Черная речка.
Ни о чем
Самое простое, самое верное, всегда пройдет, понравится, затронет, оставит след, создаст настроение, произведет впечатление; изящество фразы, ностальгия, тень любви, тень потери, тень мысли: ажурная тень жизни, тонкий штрих, значительность деликатного умолчания, шелест мудрой печали, сиреневое кружево, шелковая нить сюжета; солнечный зайчик, лунный блик, капля дождя, забытый запах, тепло руки, река времени.
Нечто приятное и впечатляющее, но несуществующее, как тень от радуги, пленительная мелодия трех дырок от флейты – трех нот собственной души, тихий и простой отзвук гармонии: надтреснутое, но ясное зеркальце, отражение нехитрое, но в этой нехитрости зоркость и мастерство.
Как мило, как изысканно, как виртуозно: ломкая паутина лет, прихотливое взаимопроникновение разностей, вуаль и веянье страстей – трепет памяти, цвет весны, жар скромных надежд – и осень, осень, угасающее золото, синий снег, сумерки, сумрак, далекий бубенчик…
Архаические проблески архаизмов словаря Даля, прелесть бесхитростных оборотов – выверенный аграмматизм, длинное свободное дыхание фразы, ее текучее матовое серебро; и простота, простота; и наивность, как бы идущая от чистоты души, от еретической мудрости, незыблемости исконных драгоценностей морали: добро, истина, прощение, и горчинка всепреходящести; о, без этой горчинки нет пикантности, нежной тонкости вкуса – так благоуханную сладость хорезмских дынь гурман присыпает тончайшей солью.
Как хорошо… Как талантливо… Как глубоко – и просто!.. Ненавязчивая, комфортная возможность подступа благородной слезы, нетрудное эстетическое наслаждение, щемящая душа разбережена бережно, чуть истомлена сладко, как на тихих медленных качелях любви. И как в жизни: правдиво, правдиво; но красиво, благородно; увидел, понял, разобрался, смог, сумел, показал, объяснил; о… Нет, есть и порок, и зло, и несправедливость, и трагизм, – но светло! светло! И некрасивость есть – но светом добра поднята! И борьба, возможно поражение даже – но дух добра над всем торжествует, вера в людей – как в ясном прожекторе цветок распускается, белый голубь летит, вечный флаг вьется. Пусть даже кости – так белы, дождями омыты.
Не напрягать мозги, не ужасать воображение, не мучать сердце, ничего грубого, натуралистичного, могущего вызвать отвращение, никогда; ласкать, бархатной лапкой, приятно, от понимания приятно, сочувствия, доброты, ума, образованности, – а если в бархатной лапочке острый коготок царапнет – так это царапанье ласку острее сделает, удовольствие сильнее доставит: словно и боль, и кровь, да уместные, невсамделишные, желаемые.
Не открывать америк, уж открыта, известна, у каждого своя, она и нужна – а не другая, неправильная, чужая, лишняя будет; каждый хочет то узнать, что уж и так знает, то услышать, что сам хочет сказать – да случая не имеет: вот и радость, удовлетворение, согласие, благодарность: польсти его уму – он и примет, превознесет. А что все знают? – то, что всем известно; и чуть свежести взгляда, чуть игры формы – интересно, выделяется, умно – а и понятно.
Не бить в главное, как петух в зерно: неумело, примитивно – (стук в лоб – переваривай!); а виться кругами, ворковать певуче, взмести пыль дымкой жемчужной: хвост распущенный блещет, курочки волнуются, жизнь многосложная качает, с мыслями и чувствами, хорошая жизнь.
Проблемы, тайники души, конфликт чувства с долгом, и обыденность засасывает, необыденность манит – порой пуста, обманна; коснется ребенок со смертью, разлучатся влюбленные, прав наивный, преодолеет трудности сильный… Щедра веселая молодость, умудрена старость, пылкость разочаровывается – не гаснет огонь: переплетенье по правилам, головоломка-фокус из веревочки – прихотлив и продуман запутанный узор, а потянуть за два кончика – и растянулось все в ровную ниточку; не должны запутаться сплетенья, нельзя затянуть узелки, в том и уменье.
Сталкиваются характеры, идет дело, скрыты – но явно проявляются чувства, высказывается умное, а дурное осуждается не в лоб, но с очевидностью. С болью любовь, с потерями обретения, с благодарностью память, со стыдом грех. Ласка и смущение, суровость и чуткость, богатство и пустота, достоинство и черствость… Солнце садилось, глаза сияли, годы шли, мороз крепчал…
Кушают лошади сено и овес, впадает Волга в Каспийское море, круглая Земля и вертится, во всем сколько нюансов, оттенков, открытий, материи к замечанию, размышленью, вздоху и взгляду: времена года, и быстротечность жизни, и он и она, нехорошо зло и хорошо добро, хоть сильно зло бывает – тем паче хорошим быть надо; края дальние, красота ближняя, занятия разные, времена прошлые и надежды будущие, многоликое и доступное, разное и родное, счастье с горем пополам – вот и отрадно, а это главное – отрадно.
Цитаты
«А старший топорник говорит: „Чтоб им всем сгореть, иродам“.»
Плотников, «Рассказы топорника».
«Джефф, ты знаешь, кто мой любимый герой в Библии? Царь Ирод!»
О. Генри, «Вождь краснокожих».
«Товарищ, – сказала старуха, – товарищ, от всех этих дел я хочу повеситься».
Бабель, «Мой первый гусь».
Однако! Я заржал. Ничего подбор цитаточек!
Записную книжку, черненькую, дешевую, я поднял из-под ног в толкотне аэропорта. Оглянулся, помахав ею, – хозяин не обнаружился. Регистрацию на мой рейс еще не объявляли; зная, как ощутима бывает потеря записной книжки, я раскрыл ее: возможно, в начале есть координаты владельца.
«Я б-бы уб-бил г-г-гада».
Р. П. Уоррен, «Вся королевская рать».
«Хотел я его пристрелить – так ведь ни одного патрона не осталось».
Бр. Стругацкие, «Парень из преисподней».
«Я дам вам парабеллум».
Ильф, Петров, «12 стульев».
Удивительно агрессивные записи. Какой-то литературовед-мизантроп. Читатель-агрессор. Зачем ему, интересно, такая коллекция?
«Расстрелять, – спокойно проговорил пьяный офицер».
А. Толстой, «Ибикус».
«К тому времени станет теплее, и воевать будет легче».
Лондон, «Мексиканец».
Нечто удивительное. Материалы к диссертации о милитаризме в литературе? Военная терминология в художественной прозе?.. Я перелистнул несколько страниц:
«У нас генералы плачут, как дети».
Ю. Семенов, «17 мгновений весны».
«Имею два места холодного груза».
B. Богомолов, «В августе 44».
Я перелистнул еще:
«Заткнись, Бобби Ли, – сказал Изгой. – Нет в жизни счастья».
Ф. О’Коннор,
«Хорошего человека найти нелегко».
«И цена всему этому – дерьмо».
Гашек: трактирщик Паливец, «Швейк».
«Лежи себе и сморкайся в платочек – вот и все удовольствие».
Н. Носов, «Незнайка».
Эге! Неизвестный собиратель цитат, кажется, перешел на вопросы более общие. Отношение к более общим вопросам бытия тоже не сверкало оптимизмом.
Странички были нумерованы зеленой пастой. На страничке шестнадцатой освещался женский вопрос:
«Хорошая была женщина. – Хорошая, если б стрелять в нее три раза в день».
Ф. О’Коннор,
«Хорошего человека найти нелегко».
«При взгляде на лицо Паулы почему-то казалось, что у нее кривые ноги».
Э. Кестнер, «Фабиан».
«Жене: „Маня, Маня“, а его б воля – он эту Маню в мешок да в воду».
Чехов, «Печенег».
Облик агрессивного человеконенавистника обогатился конкретной чертой женоненавистничества. Боже, что ж это за забавный человек?
Но вот цитаты, посвященные, так сказать, гостеприимству:
«Я б таким гостям просто морды арбузом разбивал».
Зощенко.
«Увидев эти яства, мэтр Кокнар закусил губу. Увидев эти яства, Портос понял, что остался без обеда».
Дюма, «Три мушкетера».
«Не извольте беспокоиться, я его уже поблевал».
Колбасьев.
«Попейте, – говорят, – солдатики. – Так мы им в этот жбанчик помочились».
Гашек, «Швейк».
«У Карла всегда так уютно, – говорит один из гостей, пытаясь напоить пивом рояль».
Ремарк, «Черный обелиск».
Цитаты были приведены явно вольно. Некоторые даже слегка перевраны. Уж Чехова и Зощенко я помнил.
Но зачем они владельцу книжки? Эрудиция начетчика? Остроумие бездельника, отлакированное псевдообразованностью? Реплики на все случаи жизни? Блеск пустой головы? Конечно, цитирование с умным видом может заменить в общении и ум, и образованность…
И тут же наткнулся на раздел, близкий к моим размышлениям:
«И находились даже горячие умы, предрекавшие рассвет искусств под присмотром квартальных надзирателей».
Салтыков-Щедрин, «История одн. города».
«Проклинаю чернильницу и чернильницы мать!»
Саша Черный.
«Мосье Левитан, почему бы вам не нарисовать на этом лугу коровку?»
Паустовский, «Левитан».
Объявили регистрацию на мой рейс. Оценив толпу с чемоданами, я взял свой портфельчик и пошел к справочному: пусть объявят о пропаже. У стеклянной будочки толпилось человека четыре, и я, не отпускаемый любопытством, листал через пятое на десятое:
«Если б другие не были дураками – мы были бы ими».
В. Блейк.
«Говнюк ты, братец, – печально сказал полковник. – Как же ты можешь мне, своему командиру, такие вещи говорить?»
Серафимович, «Железный поток».
«Ничего я ему на это не сказал, а только ответил».
Зощенко.
Страничка 22 вдруг касалась как бы национального вопроса:
«Его фамилия Вернер, но он русский».
Лермонтов, «Герой нашего времени».
«А наша кошка тоже еврей?»
Кассиль, «Кондуит и Швамбрания».
«Меняю одну национальность на две судимости».
Хохма.
Я приблизился к окошечку, взглянул на длинную еще очередь у стойки регистрации – и, отшагнув и уступая место следующему за мной, полистал еще. В конце значились какие-то искалеченные, переиначенные поговорки:
«Любишь кататься – и катись на фиг».
«Чем дальше в лес – тем боже мой!»
«Что посмеешь – то и пожмешь».
Последняя страница мелко исписана фразами из анекдотов – все как один бородатые, подобные видимо тем, за какие янки при дворе короля Артура повесил сэра Дэнейди-шутника.
«Массовик во-от с таким затейником!»
«Чего тут думать? трясти надо!»
Переделанные строки песен:
«Мадам, уже падают дятлы».
«Вы слыхали, как дают дрозда?»
«Лица желтые над городом кружатся».
Это уже походило на неостроумное глумление. Я протянул книжку милой девочке в окошечке справочного и объяснил просьбу.
– Найдена записная книжка черного цвета с цитатами! Гражданина, потерявшего, просят…
Я чуть поодаль ждал с любопытством – подойдет ли владелец? Каков он?
Объявили окончание регистрации. Я поглядывал на часы и табло.
В голове застряли несколько бессвязных цитат:
«Жирные, здоровые люди нужны в Гватемале».
О. Генри, «Короли и капуста».
«И Вилли, и Билли давно позабыли, когда собирали такой урожай».
Высоцкий, «Алиса в стране чудес».
«Поле чудес в стране дураков».
Мюзикл «Буратино».
«И тут Эдди Марсала пукнул на всю церковь. Молодец Эдди!»
Сэлинджер, «Над пропастью во ржи».
«Стоит посадить обезьяну в клетку, как она воображает себя птицей».
журн. «Крокодил».
«Не все то лебедь, что над водой торчит».
Читать бесплатно другие книги:
