Сборщик душ Антология
– Ма и Па были вчера к ужину, – сказал Джимми.
Я вздрогнул; он заржал.
– Все в порядке, они еще заедут с тобой повидаться. Ма поднималась взглянуть на тебя, совсем как в детстве.
Я любовался, как дети уничтожают съестные припасы.
– Надо было мне помочь готовить. Неловко вышло.
– Да вот еще. Ты будешь только под ногами мешаться. Разве что, можешь взбить свиных мозгов с яйцом, если хочешь. Эмили сама не станет.
Я изобразил, будто меня тошнит. Бабуля, помнится, любила на завтрак омлет с мозгами. Сам я не из брезгливых – и почки случалось готовить, и зобные железы, и из потрохов целый пир сооружать. О том, как я отстаивал рубец и маринованные свиные ножки перед лицом коллег, до сих пор ходили легенды. Но от одной только мысли о смеси сероватых мозгов с желтенькими взбитыми яйцами желудок начинало ощутимо подводить – совсем как в детстве.
– Ладно, можешь помочь с цыплятами к ленчу, – смилостивился Джимми. – Только смотри: никаких тут мне «кур, жаренных тремя способами», как в телешоу, – если, конечно, ты в силах себя сдержать.
– Цыпленок жареный в пахте, хрустящий цыпленок по-корейски и цыпленок в ближневосточном стиле, – осклабился я. – Между прочим, эта троица подарила мне автомобиль, который сейчас припаркован у твоего крыльца.
– Не думаю, чтобы тетя Хелен слышала о куркуме, – вмешалась Эмили. – Или о кориандре, если на то пошло.
– Если ты положишь такое ей на тарелку, она скажет, что это курица арабского террориста, – заметил Джимми. – Нет, ты не думай, она все равно тобой гордится. Будет тут часа через два, наверное: она всегда приезжает рано. Еще кучу всего надо сделать. Поможешь накрыть на стол, маленький братец?
Я прикончил кофе и принялся за работу. На заднем дворе дома, под ветвями раскидистых дубов, где тень спасет нас от самой злой дневной жары, мы расставили длинные складные столы. Взлетали клеенчатые скатерти, из чулана вытаскивались складные стулья; я словно снова занимался обслуживанием банкетов, как тогда, в кулинарной школе.
– Знаешь тот бар у реки? – спросил я Джимми между делом, искоса на него поглядывая. – Стоит прямо у воды, сразу по ту сторону от моста.
– Нет контакта, – сказал он. – Там был бильярд и тотализатор, но сгорел года четыре или пять тому назад. А что?
– Да я просто катался там прошлой ночью и подумал, что раньше его не видел. Тут столько всего изменилось. Хочу понять, что теперь к чему.
– Ну да, ну да. Рассказывай. На самом деле штука в том, что родичи еще не собрались, а тебе уже надо выпить. Скажешь, я не прав?
– Тут ты меня взял с потрохами, – согласился я.
– После полудня раздавим по пиву, – пообещал он и подмигнул. – Если раньше, Эмили та-а-ак на меня посмотрит. Ты не женат, так что откуда тебе знать, но учти: на девяносто девять процентов семейное счастье зависит от умения не делать того, за что потом та-а-ак вот смотрят.
Тут он остро заинтересовался устройством складного стула.
– Ма говорила мне про твоего… друга, что вы расстались и все такое. Просто хотел сказать, мне ужасно жаль.
Вряд ли я хоть раз за всю свою жизнь был больше тронут. Испортить момент, показав, как много для меня значили его слова, я не решился, так что просто махнул рукой:
– Мало ли в море рыбы.
– Только тете Хелен не говори, что ты типа свободен. У нее все незамужние девчонки в окрестных пяти округах наперечет. Ты еще поздороваться не успел, а она уже твою свадьбу планирует.
– Если понадоблюсь, я буду вот тут, под столом. Только никому не говори, – засмеялся в ответ я.
Под стол я правда не полез. Родители подкатили около полудня, и мы с мамой исполнили большие обнимашки в духе «сколько-лет-сколько-зим». Папа торжественно потряс мне руку. Он всегда был склонен к формализму, но уже после пары минут официальной беседы мы дружно съехали на привычные и более непринужденные рельсы. Почти сразу зажурчал ручеек гостей, где-то к трем превратившийся в Ноев потоп. К четырем не менее сотни представителей семейного древа Брайдонов и привитых ветвей клубилось внутри и снаружи большого дома. Несколько враз одичавших стай молодняка с нездешней силой носилось по полям, бесконечные полузнакомые физиономии тепло улыбались мне, а на щеках уже горело куда больше поцелуев, чем пристало мужчине в двадцать три года.
Ах да, несколько дальних родственников демонстративно со мной не разговаривали – не смогли переварить открытого гея и калифорнийца. Но большинство охотно наплевало на мое моральное падение, а некоторые даже устроили шоу свободомыслия и принялись расспрашивать меня про бойфренда. Спасибо, провернули нож в ране. Я понимаю, они хотели как лучше, но уж без этого-то я вполне мог обойтись.
Среди этих последних, к величайшему моему удивлению, оказалась и пресловутая тетя Хелен. (Формально она мне не тетя – на самом деле, что-то вроде троюродной сестры моей бабушки, но в наших местах всех родственниц старше определенного возраста зовут тетями. И да, имя им – «муравейник».)
Когда экскурсов в прошлое и неизбежных выражений сочувствия по поводу провала в «Прямо в печь», стало многовато, я ретировался на кухню и стал помогать Эмили и постоянно обновляющемуся личному составу брайдонских женщин с готовкой. Они охотно терпели мое присутствие и даже давали кое-какие простые поручения, хотя обычно в семейные «святые дни» мужчинам запрещено переступать порог этой части дома. Я смог, как всегда, раствориться в ритме кухни. Однако, в конце концов, пироги с начинкой унесли на стол, а за ними и пудинги, и пирожные, и лимонное печенье, и достойную богов помадку, и прятаться больше повода не осталось.
Я вышел наружу с банкой пива, слушая гомон сотни разных одновременных бесед, лязганье подков о стойку коновязи, ругань каких-то наших подростков, затеявших играть в баскетбол у амбара (в котором уже целое поколение не держали припасов, зато железного лома было по самую крышу).
Я вынырнул из-под сени высоких деревьев, пребывая почти что в мире с собой и миром. Я был среди своих. Они ели то, что я люблю. Они уважали школьный баскетбол. Они говорили с акцентом, который я слышал во сне и с которым после пары бокалов говорил сам. Да, я на самом деле больше к ним не принадлежал, но они до сих пор были частью меня – и, возможно, большей, чем я соглашался признать.
В общем, я решил, что видеть доппельгангеров, другие версии меня, любимого, – это к личному кризису. Поиски себя и все такое прочее. В последнее время мне достаточно выпало и потрясений, и перемен, а я так пока и не понял, к чему все это ведет. Мой бедный мозг пытался как-то разложить происходящее по полочкам, вот и все. Приехать домой, вспомнить, кем я был, – на этом он и запалился. Слишком много разных Ти-Джеев столкнулись на перекрестке, плюс серьезный недосып, вот воображение и пустилось во все тяжкие.
А может быть, меня достала Калифорния. Я не то чтобы так уж был готов вернуться сюда (ага, отремонтировать «Виллардс» и стать ямовым, чем бы там ни занималась эта версия меня), но мысль о том, что я пять лет кряду пытался сбежать от того, с чем родился, крутилась у меня в голове с пугающей настойчивостью. И я совсем не хотел себе жизни, в которую по уши ухнули многие мои старые друзья: отхватить семнадцатилетнюю подружку, недоучиться в старших классах, рано жениться, пойти работать на индюшачью ферму…
Я как раз проходил под пекановым деревом, и воздух, как водится, мерцал от зноя… Там-то я и сидел – на складном стуле, рядом с женщиной с волосами цвета свежесжатой соломы. Оба ворковали над лежащим на его – на моих! – коленях младенцем. Женщину я тоже знал. Келли Уайт. Мы вместе пошли на выпускной бал. Все еще достаточно хорошенькая, чтобы составить отличную пару звезде футбола.
Мы тогда целовались – и не только – на заднем сиденье машины, которую я одолжил у Джимми после танцев, и все следующее лето то встречались, то расходились, а потом я уехал в спортивный колледж на семестр, а еще потом бросил его ради кулинарной школы… так что мы с тех пор ни разу не разговаривали.
Другой я – я-отец и муж – в рубашке-поло и очках в металлической оправе (у меня контактные линзы) поднял взгляд и нахмурился.
– Так ты здесь? – сказал он, отдавая ребенка жене. Она моего появления не заметила. – Вот уж не думали, что снова тебя здесь увидим.
Я закрыл глаза. Потом, не открывая их, произнес:
– Чего-то я не понимаю, что тут происходит.
– Ха!
Его голос прозвучал ближе – наверное, он встал и подошел ко мне. Глаз я решил не открывать.
– Прошло уже… сколько?.. больше десяти лет с тех пор, как ты последний раз нас встречал.
У меня промелькнуло воспоминание – смутное и как бы чужое, словно кто-то другой рассказал мне свой сон. Я иду в поле, воздух дрожит и переливается; другие дети, мальчишки, всем лет по десять, стоят группками и болтают… и помимо разных стрижек и одежек все выглядят на одно лицо. На мое.
– Езжай-ка ты в бар, – добродушно сказал другой я.
– В какой бар? – прошептал я более привычный.
– Вот только этого не надо. Ты вчера сам зарулил на стоянку, мы все тебя видели. Просто бери и поезжай.
Я повернулся – все так же, зажмурившись, – прошел шагов десять-пятнадцать, открыл глаза, посмотрел назад. Ни меня, ни Келли, ни младенца.
Ничего никому не сказав, я сел в машину, просочился мимо десятков других драндулетов, стоявших на каждом свободном клочке земли, и помчался к реке.
Над мостом воздух шел волнами, и на том берегу, конечно, обнаружился «Дом Ти-Джея». Стоянка была посвободнее, чем ночью, – так, несколько машин. Я встал на гравии, подальше от входа, и двинулся к крыльцу медленно, будто выслеживая робкую дичь. Или это меня тут выслеживали? Внутри все выглядело очень дешево: дощатый пол, эмблемы разных марок пива на стенах, пыль по углам, пара бильярдных столов, стайка разномастных стульев и, вся как ногами битая, стойка на фоне черной стены.
– А еще говорят, мол, в одну реку дважды не войдешь, – проворчал голос справа. – Но вот он ты, как пить дать.
Дежурная версия меня – только фунтов на тридцать легче, тощая, как скелет, – глазела в кружку с пивом возле нетронутой корзинки луковых колечек в кляре, сверкавших от жира.
Еще два Терри резались в бильярд. Один из них, обладатель поистине выдающихся усов, притронулся пальцем к козырьку бейсболки в знак приветствия. Другой, потоньше и в майке-алкоголичке, как раз высчитывал угол и никакого внимания на меня не обратил.
Я двинул прямиком к бару и вскарабкался на табуретку. Я за стойкой носил тесную черную футболку и щеголял бицепсами. «А он ничего!» – пронеслась у меня шальная и ужасная мысль, которую я постарался побыстрее засунуть куда подальше. Надеюсь, до такой степени самовлюбленности я еще не дошел.
– Вы мне просто скажите, – безнадежно вопросил я, когда он неторопливым шагом поравнялся со мной, – это ад? Или чистилище, или еще что?
– Это было бы слишком просто, не находишь? – Он покачал головой. – Далековато ты уехал, смылся аж в Калифорнию. Еще пара нас отбыла в Австралию и в Новую Зеландию. Один – в Японию, преподавать английский как второй язык, да так там и остался. Но ты – единственный, кто уехал так далеко и вернулся.
Он вытащил бутылку пива и запустил ее по прилавку в мою сторону.
– Единственный… – машинально повторил я.
– Вот-вот. Ты что, не помнишь? Большое сборище, когда нам стукнуло по десять лет, ты там точно был. То, что в пятнадцать, ты пропустил – и не ты один, тогда назначили выездной матч, многие из нас играли. Ну, а к восемнадцати ты как раз уже уехал.
– Я помню, в детстве я притворялся, – медленно сказал я, – будто у меня есть… брат, совсем одинаковый близнец, только вот… погоди, все это как-то неправильно…
Бармен и себе открыл пива и сделал глоток.
– Тетя Хелен говорила, я единственный на свете мальчишка, у которого в воображаемых друзьях – он сам.
Тут я и правда вспомнил… Я совсем маленький мальчишка и играю… Черт!
– …играю сам с собой! Черт. Это определенно звучит плохо!
– Мы все время так баловались, – успокоил меня бармен. – И всегда могли видеть друг друга, слышать друг друга, да еще и вместе время от времени собирались. Кое-кто из нас – те, что поступили в колледж, – придумали целые теории, почему и как это происходит. Наука, знаешь ли. У тех, кто ударился в религию, теории тоже были, но совсем другие.
Он пожал плечами.
– Понятия не имею, может, мы призраки или проекции из других измерений. Мне, честно говоря, все равно. Знаю только, что мы – семья. Большинство – ну, многие, по крайней мере, – остались поблизости от дома, так что мы довольно часто встречаемся. После восемнадцати даже затеяли собираться каждый год – все-таки живем по большей части в разных местах, самостоятельно. Сравнивали дневники, проверяли всякие совпадения. Что бы было, если бы я стал встречаться с той девчонкой или купил эту машину… В конце концов, я подумал, а ну его к черту, куплю этот бар, будет нам где собираться вместе, в любое время, когда угодно. Гарантированная клиентура! Самое лучшее решение в моей жизни.
– Да я годами мечтал открыть собственный ресторан! – воскликнул я. – А деньги откуда?
– Ну, у меня были инвесторы, – подмигнул он. – На выходных ребята не показываются, а я открываюсь для обычной публики. Все будни бар официально закрыт для проведения частных мероприятий. Друзья думают, что я так назвал бар, потому что у меня такое вот дикое самомнение. Я никогда им не говорил: на самом деле это просто описание – дом Ти-Джея. Любого Ти-Джея. Всех Ти-Джеев.
– И сколько нас тут? – спросил я.
Он облокотился о стойку и окинул зал вдумчивым взглядом.
– Регулярных посетителей пара дюжин, – сказал он и ткнул пальцем за спину, где на стене висел ряд фотографий. – Вон те уже умерли. Двое погибли в Ираке, один в Афганистане. А вот этот, в конце, не умер; он ушел в профессиональный футбол. Несколько сезонов просидел на скамейке запасных в Балтиморе, играл три раза, когда из-за травм других игроков удаляли с поля, но, черт побери, это уже что-то! Большинство из тех, кто пошел по этой дорожке, – я про наших говорю – ограничились битыми коленками в колледже. Эти, кстати, время от времени натыкались друг на друга – потому что брали одни и те же предметы. Когда у нас на сборищах играют во флагбол, их приходится разделять, а то они, не ровен час, образуют команду и закопают всех остальных. Но мало кто выбрал твою стезю. Наверное, поэтому ты ни с кем из наших в Калифорнии и не встречался.
– Я… я только не понимаю, что все это значит…
– Еще бы. Никто из нас не понимает. А оно, собственно, и не обязано что-то там значить. Ну, кроме того, что ты никогда не будешь один. Как там в этой поговорке сказано? «Дом – это место, откуда тебя не прогонят»?
– Дом – это такое место, раз уж ты туда пришел, тебя впустят, – сообщил поддатый товарищ у двери. – Стих Роберта Фроста «Смерть батрака».
Я обернулся поглядеть на него; он улыбнулся, продемонстрировав сильно прореженные зубы.
– Ему тоже скоро светит пополнить галерею, – прокомментировал бармен, указывая на пьянчугу движением подбородка. – Если будет продолжать в том же духе. Он год проработал учителем в школе, а потом бюджет урезали, его как новичка уволили, и теперь… Он, видишь ли, тоже в своем роде повар. Только варит метедрин и большую часть продукта сам и ухрюкивает. Мы пытались ему помочь, но… – Он вздохнул. – Некоторые из нас не желают, чтобы им помогали.
Я отвернулся вместе с табуреткой, не желая разглядывать портрет себя, падшего гораздо ниже, чем виделось мне в самых страшных снах.
– Но разве все это не значит, что я… ненастоящий или просто плод чьего-то воображения, или…
– Думаю, самый первый Ти-Джей тут я, если уж на то пошло, – ухмыльнулся бармен. – Разумеется, остальные думают, что это они. Во всяком случае, я здесь один из самых настоящих. И тут, представь себе, ты! Уезжаешь в Калифорнию, всем рассказываешь, что любишь спать с парнями – я хочу сказать, большинство из нас держит это в секрете, – и лезешь на телевидение! Совершенно неправдоподобно! И, однако же… – он сделал долгий глоток из бутылки, – вот он ты.
– И кто-нибудь из нас… счастлив?
Такое явление, такое, не побоюсь этого слова, чудо (и неважно, насколько прозаичным оно выглядит для этого бармена) просто обязано иметь какой-то смысл! Должно в нем прятаться хоть какое-то завалящее откровение, разве нет?
– Счастлив? А то! Хотя бы иногда. А некоторые совершенно несчастны. Все как у людей, я полагаю. Понятное дело, это кажется удивительным: вот они – мы, все рядом – почти одинаковые, но все из разных миров, которые трутся боками. У каждого своя жизнь, и это… просто жизнь, чувак.
Я допил свое пиво. Один из моих любимых видов, светлый эль. Что, впрочем, совсем неудивительно.
Бармен наклонил голову набок и, прищурившись, поглядел на меня.
– Ну-с, Ти-Джей… или, стоп, ты же один из тех, кому больше нравится «Терри», да? Как долго ты намерен торчать тут, в городе?
– Не знаю. Сказал Джимми, что где-то пару дней… но на самом деле я не знаю, куда и к чему возвращаться. Я надеялся открыть свой ресторан, но призовых денег не выиграл, да и вся идея «идти собственным путем» уже выглядит как-то донельзя… утомительно.
Он захихикал.
– Тут мы, возможно, сумеем помочь. Помнишь, я говорил об инвесторах? Они тоже – мы. Некоторые из нас очень неплохо устроились и всегда готовы поучаствовать в том, чтобы вытащить других, кому не так повезло. Транзакции бывают довольно затейливые – приходится обращать наличность в золото или вроде того, а то когда у купюр из одного мира такие же серийные номера, как у купюр из другого, их почему-то считают поддельными. Но мы это все уже проходили.
Я открыл рот, потом снова закрыл. Теневые вкладчики? И это происходит со мной?
– Это ужасно щедро… но я даже не уверен, что действительно хочу открывать ресторан. Мне этого полагается хотеть…
Я затряс головой; в глазах, к моему собственному удивлению, поднимались слезы. Я впился взглядом в исцарапанное дерево стойки.
– Я даже больше не понимаю, кто я вообще, к черту, такой, представляешь?
– О, да. Еще как представляю. Но затем мы и здесь, братец, – для тебя. Мы скучали по тебе. И готовы помочь, чем только сможем…
– Я не знаю, что вы можете сделать. Если я сам не могу с собой справиться, не уверен, что еще больше меня как-то поможет. Вот если бы мне немножко времени – собраться с мыслями, понять, что я хочу делать, кем я хочу быть…
Бармен широко улыбнулся.
– Вот что я тебе скажу. Иногда – в совершенно особых случаях, сам понимаешь, – мы меняемся местами. На строго временной основе, если только все не согласятся, что хотят поменяться навсегда. Ты можешь сойти со своей дорожки и немного погулять по чужой. Попробовать на вкус жизнь другого Ти-Джея… или вообще взять отпуск. Скажем, кому-то из нас нужны каникулы, а кому-то – перемены. Ну, мы и помогаем друг другу. Я уже говорил, ты у нас отщепенец, у тебя необычная, редкая дорога. Уверен, мы найдем Ти-Джея, который не прочь ступить на нее, – на какое-то время. А ты тем временем подышишь воздухом, расправишь плечи и все такое. И, кстати, многие из нас отлично готовят.
– Правда? А мне тогда нужно будет… ну, занять чье-то чужое место?
– Совсем не обязательно. Только если захочешь. Кто-нибудь из нас сообщит своим, что отправляется в поход, или на пешую прогулку по Аппалачской тропе, или на рыбалку, а сам улизнет на пару недель в твою жизнь. Даже если твои друзья решат, что он как-то забавно себя ведет… ну, так ты и живешь в довольно забавном месте, верно?
Я нахмурился, созерцая бодро проносящиеся передо мной картинки из фильмов ужасов: двойники, обмен телами… На лице, видимо, тоже что-то отразилось, потому что бармен презрительно фыркнул.
– Думаешь, кому-нибудь придет в голову украсть твою жизнь? В ней все и в самом деле так неимоверно круто?
– Нет, – честно признал я. – Мне удалось довольно многое профукать.
– Вот в том-то и дело. Мы бы не стали мириться с подобного рода дерьмом, уверяю тебя. Нам уже случалось разбираться со своими за преступления против собственной личности, хотя приятного в этом мало. Но такой абсурд у нас не проходит.
– То есть один из вас – один из меня – готов пойти на это просто по доброте душевной?
Он кивнул.
– Мы – семья. А зачем еще нужны семьи? Любой из нас может принять неверное решение… черт побери, да это вообще с кем угодно может случиться, мы все это знаем! И только по чистой удаче не случается. Короче, если решишь сойти со своего пути и спрятаться, можешь на какое-то время зависнуть здесь. Сзади есть комната с раскладушкой, можешь пользоваться кухней, я даже душ устроил – те из наших, что пошли в строительство, провели воду.
Я окинул взглядом столы и стулья, музыкальный автомат в углу, старые жестяные эмблемы пивных марок по стенам. Заводить собственный ресторан как-то страшно, но поработать-то в нем никто не мешает. Опыта у меня маловато, но с кухней я управлюсь. Пока единственной моей заботой будет то, что лежит прямо под носом на гриле или разделочной доске, все остальное в голове разрулится как-нибудь само собой. А если застряну, кругом полно народа, всегда готового помочь советом. И знающего меня, по крайней мере не хуже, чем я сам себя знаю.
Я глотнул еще пива.
– А ты никогда не думал подавать тут еду? Ну, то есть что-нибудь поинтереснее луковых колечек и жирбургеров? Потому что вдруг, скажем…
Бармен снова расхохотался:
– Ого! Ну, думаю, ты хорошо себе представляешь, какую еду любят мои посетители.
Он протянул мне руку. Кажется, я наконец-то был дома.
Примечание автора
«Веселый уголок» Генри Джеймса – это, если по-простому, рассказ о человеке, который приезжает после долгой отлучки домой и встречает призрак того, кем он мог бы стать, если бы никуда не уезжал. Это завораживающая история, она заставляет задуматься – особенно меня с моей давней одержимостью поворотными точками жизни, когда ты получаешь шанс стать кем-то другим, не тем, кто ты есть. Случайная встреча, которая перевернет всю твою личную жизнь или карьеру, пойманные или упущенные возможности, новые дороги (хоть в прямом, хоть в переносном смысле), по которым ты пошел или не пошел… Мне кажется, если бы мы могли и вправду встретить призраки своих непрожитых жизней, это был бы не один призрак – их непременно было бы много, десятки, может быть, даже сотни вариантов с какими-то общими основными чертами, но совершенно разные во всех других отношениях.
И кто сказал, что эта жизнь, которую лично я прямо сейчас веду, – не призрак какой-то другой, совсем на нее не похожей?
А, ну да. Я не повар, но я из Северной Каролины, а живу теперь на берегах Восточного Залива. Прототипом для «Виллардса» послужило «Барбекю Уилбера» в Голдсборо, штат Северная Каролина – родина Единственного Настоящего Барбекю. Обязательно заходите, если будете в тех краях.
Миллкара
Холли Блэк
Проснись. Проснись. Ты должна проснуться.
Я бы сказала, что не хотела этого, но ведь я никогда этого не хочу, а между тем оно всегда случается, я по-прежнему это делаю – и кто же я, если так? Мама говорила: одни идут дальше, а другие сдаются – вот и вся разница между теми, кто добился успеха в этом мире, и теми, кто сдохнет в канаве. Но я не знаю, как мне идти дальше, если со мной не будет тебя.
Помнишь, как мы с тобой видели друг дружку во сне? Когда ты была еще маленькой, тебе снилось, что я вхожу в твою комнату, забираюсь к тебе в кровать и прижимаюсь к твоей шее губами. И мне это тоже снилось – в точности то же самое; а потом я просыпалась в твоей комнате, не понимая, как я тут очутилась и как забралась в твою постель. Я помню, как тепло и приятно это было, до тех пор пока ты не начинала визжать. А это что-то да значит. Это значит, наши души связаны, и судьба назначила нам стать друг для друга чем-то большим, а не просто…
ПРОСНИСЬ!
Проснись-проснись-проснись-проснись.
Даже если ты меня возненавидишь, когда проснешься, – все равно.
И вот еще что… Мама действительно все подстроила. В конце концов твой отец ее заподозрил, как и дядя, – и не зря. Они были правы – правы во всем, не считая только того, что мы с тобой дружили по-настоящему. Мы и в самом деле были лучшими подругами, как и поклялись, пожав друг другу грязные ладошки и смешав нашу кровь, и как шептали потом, прижимаясь друг к другу губами. Но моя мама действительно этим промышляет. Она подстраивает дорожные аварии на виду у богачей, у которых есть дочери моего возраста. И всегда старается подыскать такую семью, в которой девочка растет без матери. Устроить аварию не так-то просто: сначала нужно найти парк, куда отец и дочь выходят погулять летними вечерами. (Когда солнце стоит высоко, мы перегреваемся и впадаем в оцепенение, так что мама всегда выбирает время поближе к ночи.) Затем надо сделать так, чтобы машина внезапно сломалась, и по возможности так, чтобы загорелся двигатель. Ловкость рук, немного пролитого бензина – и дело в шляпе.
Наверное, надо еще добавить, что автомобили мама не покупает. Она берет их в аренду или попросту угоняет, а потом, разумеется, бросает на месте аварии, как только убедится, что новая семья приняла меня в свои объятия.
Но на этот раз все будет иначе. Мы с тобой будем вдвоем – только ты и я, и мы придумаем новые игры. Мы будем сестрами: ведь в наших жилах теперь течет одна кровь. Мы будем сестрами, и даже больше того. Мы будем бегать по музейным залам, хохоча и хлопая в ладоши, пока за нами не погонятся охранники. Мы будем стоять на улицах, притворяясь статуями, и пугать прохожих, внезапно сдвинувшись с места. Мы будем смелыми и дерзкими, мы будем вытворять такое, чего до нас никому и в голову прийти не могло, и все это – только вместе, только вдвоем.
Хочешь, мы с тобой заключим договор? Я тебе расскажу все остальное, чего ты еще не знаешь. Все до последнего, Лора! Даже самое неприятное. А ты за это просто откроешь глаза и встанешь наконец, соня ты эдакая! А потом будет кофе с булочками и мои губы – на твоих, и я снова вдохну в тебя жизнь.
Слушай же, как это было. Слушай и знай: это чистая правда.
Все прошло в точности по нашему обычному сценарию – все, кроме финала. После аварии мама всегда выскакивает из машины, изображая смятение, и зовет на помощь отца семейства – точь-в-точь, как позвала тогда твоего отца: «Помогите мне, пожалуйста, сэр! Моя дочка осталась в машине! Я не знаю, что делать! Нет-нет, «Скорую» вызывать не надо. Просто помогите мне вытащить дочку, а не то она задохнется!»
Она говорит, что надо не просто кричать в толпу, а обращаться к человеку лично, и тогда он почти наверняка исполнит просьбу. Ну не странно ли? Это прямо как волшебство, вроде того, какое приписывали ведьмам: если ведьма знает твое имя, она может заставить тебя сделать все что угодно.
Ах, если бы это было правдой, я бы заставила тебя проснуться!
Моя роль в этом сценарии – притвориться совсем слабенькой, когда меня вытащат из машины, а потом прийти в себя и буквально ожить на глазах, как только отец и дочь примутся вокруг меня хлопотать. Моя роль – заглядывать им в лицо, доверчиво хлопая ресницами, и с первого взгляда обворожить их своей простодушной кротостью. Я так им благодарна! А мама – о, какая она красивая! Она даже умудряется заплакать, и одна-единственная хрустальная слезинка сбегает по ее щеке. Но нужно разобраться с машиной, и тут наступает решающий момент: «Отпустить мою дочку к вам гости? О, так, значит, ваша квартира (или вилла, или замок) совсем рядом? Ах, это так неожиданно и так мило с вашей стороны!»
И больше они мою маму не увидят. В конце концов, она, конечно, за мной придет, но я выберусь из дома украдкой, словно вор, под покровом ночи.
Дальше все происходит так же, как было с твоей семьей.
• Во-первых, я сообщаю, что номера маминого мобильника я не знаю. «Понимаете, она недавно купила новый телефон, потому что старый украли, и теперь у нее новый номер». И очаровательно плачу, сокрушаясь о своей глупости. Ты, наверное, решишь, что я хвастаюсь, но очаровательно плакать – это большое искусство, и я много упражнялась. Когда плачут по-настоящему, это почти всегда безобразно.
• Устоять перед моим обаянием невозможно. Опять-таки, не подумай, что я хвастаюсь. Если прожить столько, сколько я, можно стать очень обаятельной. Беседуя с твоим отцом, я вставляю в речь французские слова. У меня идеальные манеры. Я непременно мою за собой посуду после еды. Я навсегда застыла на грани между детством и отрочеством: мне никогда не исполнится тринадцать. Ближе к ночи я эффектно падаю в обморок, чтобы показать, как велика моя душевная боль – и как я старалась скрывать ее до последнего, чтобы не огорчить хозяев дома. Когда меня приводят в чувство, я делаю вид, что донельзя смущена своей слабостью. Я что-то лепечу в полубреду и, забывшись, перехожу на французский. И все умиляются, глядя на белокурую малышку, которая со слезами на глазах просит прощения en franais[2].
• Когда твоя семья начинает расспрашивать о моих родителях, я роняю намеки на оставшегося в Европе отца-тирана, богатого, как Крез, и мельком упоминаю, как настрадалась моя мать при разводе.
• Как только все приходят к выводу, что мать меня попросту бросила, раздается звонок. Моя мама попала в больницу. Ее скоро выпишут, но пользоваться телефоном ей нельзя: надо соблюдать режим. Ей очень совестно доставлять незнакомым людям такие неудобства, но не могли бы вы оставить ее дочь у себя до утра или, в самом крайнем случае, до завтрашнего вечера? Твой отец понимает, что соглашаться не стоит, но все-таки соглашается. Он кладет трубку и пересказывает разговор, смущаясь, что не проявил должной твердости, – но что сделано, то сделано.
• Проходит несколько дней, и вот наконец звонит мой таинственный отец из Европы. Моя мать безответственна и опасна, заявляет он, а его дочь так крепко подружилась с вашей, что грех разлучать их. Он просит оставить меня в семье на все лето и предлагает солидную сумму (пять тысяч долларов!) на покрытие расходов. В противном случае он пришлет мне билет на самолет, и я смогу вернуться домой сама. Правда, я боюсь летать, но я уже достаточно взрослая: давно пора перерасти этот детский страх. (От имени отца всякий раз звонят разные люди, а европейскую страну мы выбираем в зависимости от того, какой акцент лучше удается очередному наемному актеру.)
Разумеется, это срабатывает не каждый раз, но ты не поверишь, как часто все удается. Отцы, растящие дочек без матерей, проводят дома не так уж много времени, и им не по душе, когда дочь целыми днями просиживает в огромной квартире одна. Конечно, они доверяют слугам, но аристократическая и слегка наивная дочь богатого европейца – куда лучшая компания для девочки-ровесницы. К тому же летом, знойным и душным летом, так часто хочется перевернуть все с ног на голову, поменять все правила…
Помнишь, как мы впервые поднимались на лифте в твою квартиру? Я стояла у тебя за спиной и любовалась твоим отражением в хромированной стенке подъемника. Ты была невероятно красива; наверное, именно в тот миг ты похитила мое сердце. Глядя на выбившуюся из твоей прически прядку волос цвета темного меда, погружаясь взглядом в твои янтарные глаза, влажные и сияющие, я едва не сомлела – так мне хотелось придвинуться к тебе ближе, вложить свою липкую от жары ладошку в твою руку. Ты заметила, что я смотрю, и чуть приподняла уголки губ. Как будто две школьницы обменялись записками прямо под носом учителя.
Потом мы вошли в твою квартиру с большими окнами, выходящими на парк, и кондиционером, от которого веяло таким холодом, что волоски у тебя на руках встали дыбом. Ты повела меня прямо в свою комнату. Я прилегла на твою кровать, притворяясь, что еще не пришла в себя после аварии, и уткнулась носом в подушку, чтобы вдохнуть твой запах – запах земляничного шампуня и духов «Хелло Китти». Ты включила айпод и поставила песню, которой я прежде ни разу не слышала, о какой-то девчонке, оплакивающей свою разбитую любовь. Я стала расспрашивать о книгах, стоявших на твоей полке и тоже прежде не виданных – о черных дырах и астрофизике. Еще там была книга Карла Сагана «Мир, полный демонов: наука – как свеча во тьме», и при виде этого названия я вздрогнула, испугавшись разоблачения.
– Когда я вырасту, хочу полететь в космос, – сказала ты. – Это ведь последняя великая тайна, не считая океанского дна. Я хочу себе такой же костюм, как у Железного Человека. И хочу увидеть то, чего до сих пор никто еще не видал.
Вот видишь, я помню все слово в слово. Я никогда ничего не забываю.
– А я думаю, что тайны есть повсюду, – возразила я. – Надо только смотреть в оба.
Ты фыркнула, но, похоже, не обиделась.
– Ты это о чем?
– Я тебе покажу, – пообещала я. – Завтра.
– Надеюсь, это будут не какие-нибудь дурацкие загадки, вроде того, почему люди чихают от солнца.
– А они что, и правда чихают? – удивилась я, забыв, что собиралась задрать нос и расхвастаться.
Твой отец заказал тайскую еду, и мы сели ужинать за шикарный стол с необструганным краем столешницы – очередной шедевр Накасимы[3], приставленный к стене в промежутке между окнами. У меня обычно плохой аппетит, так что я не столько ела, сколько гоняла тайскую лапшу по тарелке да слушала твои с отцом разговоры. Отец у тебя оказался тихий, но неожиданно забавный – на свой особый лад, присущий только тихоням, – и слишком вежливый, чтобы вывалить на меня все вопросы, которые так и вертелись у него на языке. Но ты не стеснялась расспрашивать. Есть ли у меня домашние животные? Держат ли лошадей в частной школе, где я учусь? На какие бродвейские мюзиклы ходили мы с мамой? Какие книжки я люблю, какие передачи смотрю по телевизору и правда ли, то в Европе показывают другие шоу, не такие занудные, как в Америке? И я отвечала. Я все говорила и говорила – без умолку. А когда наконец я бросила взгляд в окно и увидела вечерний город, сверкающий огнями, сердце мое зашлось от головокружительной радости.
После ужина я убрала со стола и, не обращая внимания на твои протесты, вымыла посуду. А затем, не успев повесить полотенце на крючок, осела на пол в притворном обмороке. На этот раз все получилось очень эффектно. Ты уложила меня в свою постель, сама прилегла рядом и, должно быть, подражая кому-то из взрослых, прижала мне запястье ко лбу – проверить, нет ли температуры. Потом ты начала вполголоса читать мне сказки – глупые, по твоим словам, но для больных в самый раз. Я не стала говорить тебе, что они совсем не глупые. Потом, ближе к ночи, позвонила мама и очаровала твоего отца своими извинениями и причитаниями.
На следующий день я сказала, что мне нужно пойти купить себе что-нибудь – не могу же я ходить все время в одном и том же. На самом деле я просто доехала до Мидтауна и забрала из камеры хранения свою старую одежду, заранее сложенную в пакеты из «Бергдорфа»[4].
И все пошло как по маслу. По утрам мы валялись перед большим плоским телевизором и смотрели мультики; мы хихикали, тайком подсыпая какао в молоко для овсянки; мы жевали жвачку и выдували огромные пузыри, а потом склеивались этими пузырями друг с дружкой и кто-нибудь из нас втягивал в рот оба сразу, и если я успевала первой, то на языке оставался вкус твоей слюны. Мы гуляли по парку и пили кофе со льдом; я прижимала холодный стаканчик к твоему голому плечу, и ты визжала, а потом отвечала мне тем же. Мы примеряли шарфы с принтом и короткие полиэстеровые юбки на Кэнал-стрит. Мы ходили в кино с твоими друзьями и в восхитительной прохладе кинозала делили на двоих ледяные коктейли с соком, от которых губы становились красными, как кровь.
А потом твоя кузина Берта заболела и ровно через неделю умерла. Ты, наверно, думаешь сейчас о том, как я по средам спускалась к ней на одиннадцатый этаж посмотреть сериал про инопланетян, который ты считала дурацким. И, наверно, припоминаешь, что заболела она в четверг утром.
Я знаю, о чем ты думаешь, но дай я все объясню.
Знаешь, на что это похоже? У тебя так бывало, что рядом с кем-то особенным ты становишься еще умнее, забавнее и красивее, чем сама по себе? Ее обаяние передается тебе, а твое – обратно ей, и так, умножаясь, нарастает до почти невозможных высот. И вот уже вы обе сияете, горите этим огнем. Ее щеки розовеют, глаза сверкают, как звезды. Никто не может перед ней устоять – и я не могу. Остаться без нее невозможно, мучительно даже подумать об этом.
От звуков ее голоса ты оживаешь. Ты чувствуешь, как что-то вздымается в тебе, будто темный вал над морем. Ты слышишь, как быстро стучит ее сердце, и твое сердце тоже бьется быстрей и быстрей. Но еще миг – и вот ее уже нет.
Иногда они умирают так быстро! Всего один радостный день, полный веселья и шуток. Всего пара выходных, всего одна ночь, полная тихого смеха, и тайн, и смущенных признаний.
Но разве можно от всего этого отказаться? Как можно отказаться от этой слепящей радости, когда ты начинаешь чувствовать другую, как саму себя? Вы говорите хором, вы заканчиваете друг за друга фразы. Тебя понимают – и в то же время не перестают изумлять. И ты превращаешься в такую же, как ты, но только в тысячу раз лучше прежней.
Когда они угасают и начинают слабеть, я не радуюсь и не горжусь собой – вовсе нет. Меня охватывает ужас. Я чувствую, что меня покидает то единственное в мире существо, с которым я не согласилась бы расстаться ни за что на свете.
И в этот миг они понимают, что я такое, и отталкивают меня.
Когда Берта умерла, все переменилось. Твоя тетушка часами плакалась твоему отцу, расхаживая по комнате и вопрошая, чем она это заслужила. Твой дядя работал на какой-то опасной работе, и вести из дому до него доходили не сразу. Но он все-таки узнал и вылетел из Чикаго на похороны, хотя твоя тетушка и заявила, что лучше бы он держался подальше, если память дочери и впрямь ему дорога.
Я спросила тебя, что она имела в виду, но ты сказала, что не знаешь.
Думаю, ты соврала тогда, но я на тебя не сержусь. Наверно, ты просто не хотела меня нервировать. Наверно, ты думала, что твоя тетя просто ляпнула глупость, а я слишком легковерна и могу испугаться.
Я должна была почуять опасность, но мне было не до того. Я слишком глубоко погрузилась в твой мир, слишком увлеклась, разделяя с тобой все твои горести и радости.
Помнишь, как мы пошли в музей на выставку про вампиров? Это было в самом начале, и мы с тобой еще друг друга стеснялись. Но этот поход нас сблизил. Как же мы хохотали! Мы рассматривали тот самый плащ, в котором Бела Лугоши снимался в «Дракуле», и серые ночные сорочки его невест. Еще там была фотография его голливудского дома с притулившейся сбоку ярко-розовой бугенвиллеей и его собачек, чихуахуа, которых он называл Детьми Ночи. А еще – портрет лорда Байрона при полном параде и табличка с рассказом о том, как он разбил сердце своему другу Полидори, а тот вывел его в своей книге «Вампир» как главного злодея, лорда Рутвена.
– Как ты думаешь, они и правда этим занимались? – спросила ты.
– Этим? Лорд Байрон и Полидори? – задумалась я. Лорд Байрон был недурен собой, но того особого магнетизма, который влечет влюбленных, как бабочек на огонь, неподвижный портрет не передавал. И в очертаниях рта не читалось и намека на то, что его можно заставить по-настоящему улыбнуться, если потрудиться как следует. – Ну, может быть. А может, Полидори просто сох по нему. Любил его безответно.
– А ты в кого-нибудь влюблена? – спросила ты. Помнишь?
– Да, – сказала я. И не соврала. Конечно же, я была влюблена. Была и остаюсь.
– А ты уже призналась? – Ты смотрела на меня так серьезно, словно мой ответ для тебя и впрямь что-то значил.
– Я стесняюсь, – сказала я.
– Можно написать записку, – посоветовала ты мне. – Представляешь, если бы Полидори передал Байрону записку: ТЫ МНЕ НРА-А-А-А-А-А-А-ВИШЬСЯ! ЕСЛИ Я ТОЖЕ НРАВЛЮСЬ ТЕБЕ, ПОСТАВЬ ТУТ КРЕСТИК И ПЕРЕДАЙ ЗАПИСКУ ОБРАТНО ЧЕРЕЗ ШЕЛЛИ.
У меня закружилась голова, но ты уже потащила меня дальше.
На следующем стенде висели фотографии с пояснительными табличками. Определенные химические вещества, содержащиеся в некоторых типах почвы, могут законсервировать труп и даже придать ему видимость жизни. Волосы и ногти продолжают расти даже после смерти. И еще: людей, страдавших какой-то «каталепсией», в прошлом иногда хоронили заживо, приняв за мертвых. Они и впрямь выглядели, как мертвые, но при этом могли все видеть и слышать. Очнувшись в гробу, они начинали биться о крышку, пытаясь выбраться наружу, но воздух скоро заканчивался, и они задыхались. Ужасно, просто ужасно! На рисунках изображались их окровавленные пальцы со сломанными ногтями. А некоторых мертвецов специально хоронили вниз лицом: если труп оживет, он начнет копать себе ход не на поверхность, а еще глубже под землю.
Я представила себе вампира, который в поисках выхода лишь зарывается все глубже и глубже, и мне стало нечем дышать. Слишком уж живо я вообразила холодную, тяжелую землю, сжимающую меня со всех сторон, давящую на грудь. У меня подкосились ноги, и пришлось сесть прямо на пол. Ты сидела рядом со мной и выслушивала мои путаные объяснения.
Потом ты отвела меня в туалет, усадила на крышку унитаза и прикладывала мне к шее мокрые бумажные полотенца, пока меня не отпустило.
Ты пообещала проследить, чтобы мои родители меня кремировали, когда я умру. Ты потребуешь, чтобы они поступили с моим телом так, как я того хотела, – заявила ты с такой свирепой страстью, какой я в тебе не замечала еще ни разу. Мне нечего бояться, что я очнусь в гробу одна-одинешенька, задыхаясь от ужаса и могильной грязи. Этому не бывать!
И мне не хватило духу признаться, что я расклеилась не от страха, а от нахлынувших воспоминаний.
На обратном пути мы заглянули в магазин подарков. Ты хохотала, показывая пальцем на дурацкие парики, красные контактные линзы и гель, от которого тело светится в темноте. В конце концов, мы выбрали два одинаковых амулета в форме глаза, склеенного из крошечных кристалликов. На этикетке утверждалось, что они защитят нас от всякого зла. Ты повесила свой глазок на шею, и мне нравилось смотреть, как он сверкает в ямке у тебя на горле. Мне так хотелось в него верить! Я так надеялась, что он и в самом деле защитит тебя от меня! Но через три дня после смерти Берты, за два дня до ее похорон, ты заболела.
– Вот тут болит, – сказала ты доктору, указав на место прямо над округлостью своей едва наметившейся груди. – Мне приснилось, что надо мной стоит какой-то зверь, вроде кошки, только огромный. Наверно, у меня температура. Так знобит, что зуб на зуб не попадает. Но Миллкаре еще хуже, гораздо хуже.
Я лежала рядом с тобой, и мне действительно было худо – от страха, от отчаяния и от стыда за то, что я опять, как всегда, притворяюсь больной, хотя мне это и ненавистно. Я заискивающе заглянула доктору в глаза:
– Я скоро поправлюсь. Вы только помогите Лоре, пожалуйста!
Доктор посмеялся над нашей взаимной преданностью, и я его возненавидела.
Я слышала, как он шептал твоему отцу, что это, скорее всего, какое-то психоэмоцинальное расстройство, но поскольку симптомы у нас одинаковые, нужно сделать ЭКГ и убедиться, что сердце в порядке. А потом твой отец позвонил маме, спросил насчет страховки и долго извинялся, что не уследил за мной, и я все-таки заболела.
На похороны мы, само собой, не пошли. Мы остались лежать в постели и смотреть по телевизору «Волшебников из Вэйверли-плейс». Болезнь перешла в следующую стадию – ту, на которой все время хочется пить. И ты пила – апельсиновый сок галлонами, и «Пеллегрино» большими бутылками, и чай, одну кружку за другой, и даже простую воду прямо из-под крана, стакан за стаканом. Ты уверяла, что различаешь в воде привкусы всех минералов, какие в ней только есть, и вкус металла из труб, и даже привкус мелкой рыбешки из той реки, откуда воду забирают в трубы.
– А вот было бы здорово, Миллкара, – сказала ты, – если бы можно было по-настоящему попробовать прошлое на вкус! Представляешь: лизнуть лунную пыль и сразу узнать о ней все. Или кусочек Солнца, или кольцо Сатурна. А ты знаешь, что черные дыры поют? Да-да, поют! Но если Вселенную можно услышать, отчего же нельзя попробовать на вкус?
Твои глаза блестели от жара.
Вот тогда-то я и решилась. Другой такой, как ты, больше не будет. Нельзя тебе умирать.
Я ждала до глубокой ночи, пока ты не заснула. Потом я накинула куртку поверх пижамы, и прямо в шлепанцах выскользнула из квартиры – тихо, как тень. Я пробралась в подъезд одного из домов по соседству и снова стала ждать. Наконец какая-то девчонка спустилась за почтой. Я спросила, не скучно ли ей. Скучно, согласилась она. Я сказала, что знаю одну хорошую игру. Девчонка поднялась за мной по лестнице на площадку второго этажа, где я ее и оставила, когда все кончилось.
Я хотела прокрасться обратно в квартиру незаметно, но твой отец уже проснулся и сидел за кухонным столом. Напротив сидел твой дядя. На полу валялось дядино кожаное пальто, а на столе стояла бутылка с каким-то янтарным напитком и пара пустых стаканов.
– Где ты была, Миллкара? – спросил твой отец как-то холодно, неприязненно и совсем на себя не похоже.
Твой дядя обернулся. И по его внезапному прищуру я поняла, что он меня знает – знает, кто я такая. А ведь этого не может знать никто, кроме моих жертв. Я невольно попятилась. Он привстал, но тут же опомнился и тяжело рухнул обратно на стул. И уже через секунду я решила, что мне, должно быть, почудилось. «Это все чувство вины, – сказала я себе. – Мне просто стыдно, что от сытости я потеряла сноровку и попалась им на глаза».
– Простите, пожалуйста, – сказала я. – Я не понимаю, что случилось. Я очнулась в магазине на углу: стояла перед холодильником и смотрела на молочные бутылки. Не помню, как туда попала. Наверно, я ходила во сне.
Твой отец поднялся и подвел меня к двери в комнату.
– Вам с Лорой нужно как следует отдохнуть. Я понимаю, вы обе очень расстроены смертью Берты. Доктор считает, что ваша болезнь – это реакция на стресс. Но все-таки нельзя вставать посреди ночи и разгуливать по улицам, ты понимаешь? Твои родители далеко, а я не могу следить за тобой круглые сутки. Но я тебе доверяю. Я знаю, что ты все поймешь и будешь вести себя ответственно.
– Я ненавижу похороны! – воскликнула я, ничуть не кривя душой. – Ненавижу!
Он положил мне руки на плечи и ласково, но с напором велел:
– Ступай в постель. Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя утром.
От него несло спиртным, а глаза были красные и заплаканные.
Под пристальным взглядом твоего дяди я на цыпочках прокралась в комнату, закрыла за собой дверь и защелкнула ее на замок. Я скользнула к тебе под одеяло, нащупала твою руку и переплела пальцы с твоими. Твое дыхание обжигало мне щеку, и – о счастье! – ты дышала ровно. Я устроилась у тебя под боком, закрыла глаза и погрузилась в твое сонное тепло.
Читать бесплатно другие книги:
