Хлеб с ветчиной Буковски Чарльз

57

Однажды, после урока английской литературы, миссис Куртис попросила меня остаться.

Она была примечательна своими длинными ногами и милой шепелявостью. Этот странный тандем — ноги и шепелявость — заводил меня. Ей было 32, образованная, стильная, но, как все прочие, помешанная на сраном либерализме. В ее болтовне не было ничего оригинального, ничего действенного, сплошные перепевки идей почитаемого Франклина Рузвельта. Мне Фрэнки нравился из-за его программы помощи бедным во времена Депрессии. Вообще он отличался оригинальностью. Я не верю в искренность его заботы о бедных, но актер он был великолепный — замечательный голос. К тому же он подыскал себе талантливого составителя речей. Правда, Рузвельт требовал, чтобы мы отправлялись на войну. Естественно, это обеспечивало ему место в книге мировой истории. Воюющие президенты обладают большей властью, а позже большим числом страниц. Миссис Куртис была всего-навсего тенью старика Фрэнки, но с гораздо лучшими ногами. Бедняга Фрэнки вообще не имел ног, зато у него были великолепные мозги. В какой-нибудь другой стране он мог бы стать полновластным диктатором.

Когда последний студент покинул класс, я подошел к столу миссис Куртис. Она приветливо улыбнулась. Много времени я потратил, разглядывая ее ноги, и она знала об этом. Она понимала, чего я хотел, и сознавала, что ей абсолютно нечему меня учить. Я запомнил лишь единственную вещь из всего сказанного ею. Наверняка это была не ее собственная мысль, но она мне понравилась: «Невозможно переоценить глупость толпы».

— Мистер Чинаски, — обратилась она ко мне, — некоторые студенты в этом классе считают, что они очень сообразительные.

— Вот как?

— Мистер Фелтон — самый находчивый студент.

— Согласен.

— Что вас беспокоит?

— Не понял?

— Ну, я чувствую, что есть нечто... что вам доставляет проблемы.

— Возможно.

— Это ваш последний семестр, не так ли?

— Откуда вы узнали?

Она была права, я собирался распрощаться с этими волнующими ножками. Я понял, что университетский городок это всего-навсего спасительный островок. Некоторые уроды оставались на нем навсегда. Жизнь в колледже была стерильной. Здесь никогда не говорили, что ожидает нас в реальном мире. Они пичкали нас теорией, которая была совершенно бесполезна на улицах. Университетское образование могло лишь сделать личность непригодной для настоящей жизни. Книги только ослабляли нас. Когда человек оказывался в гуще жизни, ему требовались совсем другие знания, в отличие от тех, которыми были напичканы университетские библиотеки. Я решил бросить колледж, найти Вонючку и его шайку или встретить кого другого, с кем мы могли бы подломить винную лавку или, что еще лучше, — банк.

— Я знаю, что вы собираетесь уходить, — сказала она нежно.

— Начало — лучшее слово.

— Скоро начнется война. Вы читали «Моряк вдали от Бремена»?

— Эти Нью-Йоркерские штучки меня не привлекают.

— Вы должны читать такие вещи, чтобы понимать, что происходит сегодня в мире.

— Я так не думаю.

— Вы просто восстаете против всего. Как вы собираетесь жить дальше?

— Не знаю.

Я уже устал.

Миссис Куртис на долгое время уставилась в свой стол. Наконец она снова посмотрела на меня.

— Так или иначе, но мы ввяжемся в эту войну. Вы пойдете?

— Мне все равно. Могу пойти, а нет — так нет.

— Из вас получился бы хороший моряк.

Я улыбнулся и подумал о возможности стать моряком, но быстро забраковал эту идею.

— Если вы продолжите обучение, — сказала она, — возможно, и получите то, что хотите.

Она смотрела мне в глаза, и я понял, что значили ее слова, и она, конечно же, догадалась о том, что я все просек.

— Нет, — ответил я. — Все решено.

Я направился к двери, взявшись за ручку, обернулся и слегка кивнул ей на прощание — всего-навсего легкий поспешный кивок. В одиночестве я бродил под деревьями университетского городка. Везде мелькали парочки — девочки и мальчики. Миссис Куртис сидела в одиночестве за своим столом, и я одинокий бродил по парку. Какой бы это был триумф — целовать ее нежные губы, раздвигая прекрасные ноги и надвигаясь, как Гитлер, поглотивший Европу и поглядывающий на Лондон.

Проветрившись, я направился в спортзал. Нужно было освободить шкафчик. Тренировок у меня больше не будет. Люди постоянно говорят о хорошем запахе свежего пота. Они усердно двигаются для того, чтобы вспотеть. И никто никогда не говорит о хорошем запахе свежего пивного говна. Но нет ничего более стоящего, чем хорошенько просраться поутру, после двадцати, а то и двадцати пяти бутылок пива, выпитых за ночь. Будоражащий дух настоящего пивного говна, который держится добрых полтора часа, заставляет понять, что вы действительно живы.

Я открыл шкаф, вытащил спортивный костюм, кеды, две пустые бутылки из-под вина и бросил все это в мусорную корзину. Удачи тому, кто унаследует мой шкафчик. Возможно, он подымется до мэра города Боуса в Айдахо. Подумав, я отправил в корзину и кодовый замок. Мне никогда не нравился его шифр: 1, 2, 1, 1, 2. Слишком бесхитростная комбинация. Напоминала номер родительского дома — 2122. Моя жизнь была сведена к минимуму, словно в РТОКе — раз, два, три, четыре; раз, два, три, четыре. Возможно, наступит день, и я подымусь до 5.

Покинув спортзал, я пошел через поле, где парни играли в футбол.

— Эй, Хэнк! — послышалось с трибун.

Я поднял голову. Это был Плешивый. Он сидел вместе с Монти Баллардом. Про этого Балларда ничего не скажешь, кроме одного — он никогда не открывал рта, если его о чем-либо не спрашивали. У меня вопросов к нему не было. Парень просто смотрел на жизнь из-под своих грязно-желтых волос и хотел стать биологом.

Я махнул им и пошел дальше.

— Поднимайся к нам, Хэнк! — орал Плешивый. — Есть дело!

Я поднялся.

— Ну, чего?

— Сядь и посмотри на этого кабана в спортивке.

Я сел. На поле только один парень был в спортивной форме и шипованных беговых бутсах — небольшого роста, но широкий, даже слишком. Неохватные бицепсы, мощные плечи, толстая шея и тяжелые, короткие ноги. Волосы черные, а лицо почти плоское: маленький ротик, нос-пуговка и глубоко посаженные глаза.

— Эй, да я слышал про этого парня — Кинг Конг-младший, так, кажется, его зовут, — сказал я.

— Смотри, смотри, — настаивал Плешивый.

В каждой команде было по четыре человека. Полузащитник ввел мяч в игру. Кинг Конг играл у голевой линии в защите. Двое парней из противоборствующей команды пошли в атаку: один бежал впереди, другой немного сзади. Кинг Конг-младший бросился наперерез парню, который шел первым, мощным ударом всей своей туши сбил его с ног и побежал дальше. Парню, нападающему по заднему флангу, некому было передать пас, и он оказался вне игры.

— Ты видел? — заорал Плешивый.

— Кинг Конг...

— Эта скотина играет не по правилам! Просто сбивает нападающих с ног.

— Нападающего нельзя блокировать, пока он не коснулся мяча, — уточнил я.

— Надо сказать ему, — предложил Плешивый.

— Может, ты скажешь? — спросил я у Балларда.

— Нет, — отказался тот.

Теперь команда Кинг Конга разыгрывала мяч, и он мог калечить противника законно. Первой его жертвой стал самый маленький игрок. Он перебросил парня через себя с такой яростной мощью, что тот еле поднялся.

— Этот Кинг Конг просто ненормальный, — сказал я. — Как он только сдал вступительные экзамены?

— Так по футболу же нет экзамена, — посетовал Плешивый. Команда Кинг Конга выстроилась в линию. Против монстра противоположная команда могла выставить только Джои Стейпена. Он был высокий, больше шести футов, тощий, но выносливый. Команды сошлись, и Стейпен и Кинг Конг атаковали друг друга. Джои выстоял. Но во время следующей атаки Кинг Конгу все же почти удалось опрокинуть Стейпена.

— Блядь, — выругался Плешивый. — Джои сдает.

Конг рассвирепел и ударил Джои еще сильнее, опрокинул его и протаранил ярдов пять-шесть, упираясь плечом в спину Стейпена.

— На это противно смотреть! Этот парень настоящий садист! — возмутился я.

— Он садист? — справился Плешивый у Балларда.

— Садист, ебать его в сраку, — подтвердил будущий биолог.

В это время Конг покалечил малыша. Он догнал его и просто обрушился сверху всей своей тушей. Парень некоторое время лежал без движения, потом сел, обхватив голову руками. Похоже, он уже был не игрок.

— Ладно, пойду заменю его, — сказал я, вставая.

— Сделай эту безмозглую тварь! — пожелал Плешивый.

— Не сомневайся, — ответил я и спустился на поле. — Эй, ребята, нужна замена?

Малыш встал на ноги и поплелся с поля. Проходя мимо меня, он приостановился:

— Не ввязывайся. Этот урод решил сегодня убить кого-нибудь.

— Да это просто жесткий футбол, — усмехнулся я в ответ.

Мяч был наш, я подошел к Джои и двум другим уцелевшим.

— Какой план? — спросил я.

— Остаться в живых, — ответил Джои Стейпен.

— А какой счет?

— Они выигрывают, — отмахнулся Ленни Хилл, центральный.

Мы разошлись по своим местам. Стейпен встал сзади и ждал паса. Я посмотрел на Конга. Раньше я не встречался с ним в университетском городке. От него несло, как от сортира. И еще он был похож на зародыша.

— Время! — выкрикнул я, и Ленни пошел к мячу.

— Меня зовут Хэнк, — представился я Конгу, — Генри Чинаски. Журналистика.

Конг не реагировал. Просто стоял и таращился на меня. Кожа у него бледная, безжизненная. В глазах не отмечалось ни блеска, ни какого-либо движения.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Все тот же мертвый взгляд.

— Эй, в чем дело? В зубах плацента застряла?

Конг медленно поднял правую руку и наставил указательный палец на меня. Ничего не сказав, он опустил руку.

— Ну, и что это значит? Хочешь отсосать у меня?

— Давайте играть, — ответил напарник Кинг Конга.

Ленни выбил мяч. Не успел я сориентироваться, как Конг оказался рядом и со всего лету врезался в меня. Я упал на спину, а он пролетел надо мной, раскинув руки, как птица крылья. Поднявшись, я почувствовал головокружение. Сначала Беккер нокаутировал меня, теперь эта зверская вонючая обезьяна. Ну и воняло же от него, как от дьявола.

Стейпен оказался вне игры. Мы сошлись для сговора.

— Есть идея, — сказал я.

— Какая? — вяло поинтересовался Джои.

— Я поведу мяч, а вы будете блокировать.

— Нет, давай как раньше, — ответил Джои.

Мы разошлись. Ленни передал мяч назад Стейпену. Конг снова кинулся на меня. Я выставил вперед плечо и бросился навстречу. Он был непробиваемый. Я отскочил от него, как мячик, и, не успев выпрямиться, получил удар в живот. Я упал, моментально поднялся, но борьбу не продолжил. У меня сбилось дыхание.

Стейпен сделал проход в среднюю зону, и теперь мы разыгрывали третью подачу. Как только мяч был выброшен, мы с Конгом ринулись друг на друга. В последний момент я сгруппировался, подпрыгнул и всем весом своего тела обрушился на него сверху. Мы оба рухнули на землю. Я поднялся первым. Когда поднялся Конг, одна сторона его лица была красная, а из уголка рта сочилась кровь. Мы потрусили на свои позиции.

Четвертая подача. Стейпен выбил мяч ногой. Конг отскочил назад, прикрывая своего защитника, который перехватил мяч. Они бросились в атаку. Конг шел впереди, прокладывая дорогу своему нападающему. Я бросился за ним. Конг ждал, что я повторю свой высокий блок, но на этот раз я поднырнул под него и схватил за ноги. Со всего маху он врезался лицом в землю. Удар оглушил его, он лежал, раскинув руки, и не шевелился. Я прыгнул на него сверху, схватил за шею и прижал к земле.

— Эй, Конг, как ты себя чувствуешь?

К нам подбежали другие игроки.

— Мне кажется, он ушибся, — объявил я. — Помогите-ка мне убрать его с поля.

Стейпен взял с одной стороны, я — с другой. Мы подняли тушу и поволокли за линию. Возле самой линии я притворно споткнулся и пнул Конга по жопе.

— Ой, — сказал Конг, — оставьте меня в покое...

— Мы помогаем тебе, дружище.

Затащив Конга за боковую линию, мы усадили его на траву. Конг вытер кровь с подбородка, затем стал поглаживать опухшую лодыжку, кожа на которой была содрана. Я склонился над ним:

— Эй, Конг, давай закончим игру. Мы проигрываем 42:7, нам нужен шанс отыграться.

— У меня сейчас начинаются занятия.

— Я не знал, что здесь обучают отстрелу собак.

— Каких собак? У меня урок английской литературы.

— Уважительная причина. Хочешь, я провожу тебя в спортзал и суну под холодный душ?

— Нет. Отстань от меня.

Конг встал. Ему прилично досталось. На лице кровь и грязь, могучие плечи просели. Он сделал несколько нетвердых шагов и остановился:

— Эй, Куинн, — обратился Конг к своему приятелю, — помоги мне...

Куинн взял Конга под руку, и они медленно пошли через поле к спортзалу.

— Эй, Конг! — заорал я им вслед. — Если доберешься до занятий, передай от меня привет Билли Сарояну.

Остальные игроки собрались вокруг меня, включая и Плешивого с Баллардом, которые спустились с трибун. Только что я совершил героический поступок, а вокруг не оказалось ни одной прекрасной девушки!

— У кого-нибудь есть курить? — спросил я.

— У меня Честерфилд, — откликнулся Плешивый.

— Ты все куришь бабские сигаретки? — спросил я, вытягивая одну из пачки.

— Я тоже угощусь, — сказал Стейпен.

Мы стояли и курили.

— Может, продолжим игру? Народу у нас хватает, — предложил кто-то.

— На хуй, — сплюнул я. — Ненавижу спорт.

— Да уж, — сказал Стейпен, — Конга ты здорово уложил.

— Это точно, — поддержал Плешивый. — Я все видел. Одного только не понял.

— Чего это? — удивился Стейпен.

— Кто из них был садист.

— Ладно, — сказал я, — мне пора идти. Сегодня вечером в Кэгни классный фильм. Я иду со своей пиздой, — и двинулся через поле.

— Ты имеешь в виду свою правую ладошку? — крикнул мне вслед Плешивый.

— И правую, и левую, — бросил я через плечо.

Покинув поле, я обогнул здание химического факультета и вышел на главный двор. Повсюду на скамейках, под деревьями, на лужайках сидели парни и девицы со своими книжками в разноцветных обложках — зеленых, голубых, коричневых. Студенты переговаривались друг с другом и задорно смеялись. Я перешел на другую сторону университетского городка, где была трамвайная остановка. Сел в трамвай «V», купил билет, прошел в конец вагона и сел, как всегда, на заднее сиденье.

58

Предвидя свое будущее, я частенько посещал район притонов и ночлежек, дабы быть готовым. Меня воротило от того, что я там наблюдал. В обитателях «дна», и в мужчинах, и в женщинах, не было ни отваги, ни куражу. Они жаждали того же, что и все остальные. Встречались там и явные психи, которые беспрепятственно разгуливали по улицам. Примечательная вещь — на пиках нищеты и богатства сумасшедшим часто позволяется обретаться совершенно свободно. Я и сам был не совсем нормален. С раннего детства я ощущал в себе что-то странное. Мне казалось, что я обречен быть убийцей, банковским грабителем, святым, насильником, монахом, отшельником. Мне нужно было какое-нибудь изолированное место, где бы я мог уединиться. Эта помойка вызывала отвращение. Тусклая жизнь нормального, среднего человека хуже, чем смерть. И казалось, что не существует никакой возможной альтернативы. Образование — просто обман. То нехитрое обучение, которое я позволил себе, сделало меня более подозрительным. Кто такие доктора, юристы, ученые? Это люди, которые добровольно лишили себя свободы думать и поступать как личности. Я вернулся в свою лачугу и откупорил бутылку.

Я сидел, пил и думал о самоубийстве. Но я чувствовал странную любовь к своему телу, к своей жизни. Покрытые рубцами и шрамами, они все же были моими. Я посматривал в зеркало и ухмылялся: если уж уходить, так с музыкой — прихватить с собой восемь или десять, или двадцать...

Был субботний декабрьский вечер. Я сидел в комнате и пил более обыкновенного, зажигая сигарету за сигаретой и думая о девушках, о городе, о работе, о грядущем. Мне было совсем не по душе то, что я видел впереди. Я не был ни мизантропом, ни женоненавистником, но мне нравилось одиночество. Хорошо сидеть себе где-нибудь в закутке, курить и попивать. Я всегда был лучшей компанией самому себе.

Тут я услышал радио в соседней комнате. Парень врубил его на полную громкость. Лилась отвратительная слащавая песенка о любви.

— Эй, приятель! — заорал я. — Сделай потише!

Никакого ответа.

Я заколотил по стене.

— Я СКАЗАЛ, СДЕЛАЙ ПОТИШЕ ЭТУ ХУЙНЮ!

Громкость не изменилась.

Я вышел в коридор и подошел к соседней двери. Я был в трусах. От моего удара ногой дверь с треском распахнулась. На кровати старый толстый мужик ебал немолодую жирную бабенку. Горел огарок свечи. Мужик был сверху. Он остановился, повернул голову и посмотрел на меня. Тут же из-под него выглянула и она. Гнездышко было очень мило украшено шторами и небольшим гобеленом.

— Ох, извините...

Я закрыл дверь и ретировался в свою комнату. Я чувствовал себя ужасно. Бедные имеют право ебаться так, как им заблагорассудится. Секс, выпивка и, может быть, любовь — это все, что они имеют.

Я откинулся на своей раскладушке и налил вина. Дверь оставалась открытой. Сквозь нее вместе с лунным светом в комнату проникали звуки города: игровые автоматы, автомобили, проклятия, лай собак, радио... Мы все варимся в одном большом чане с дерьмом. И нет избавления. Мы вместе сходим с круга.

Небольшая кошечка приостановилась у двери и заглянула в комнату. Глаза ее, освещенные луной, горели, как огонь. Чудесные глаза.

— Заходи, киса...

Я протянул руку, как если бы в ней был корм.

— Кис-кис-кис...

Кошка отвернулась и ушла.

Радио в соседней комнате смолкло.

Я допил вино и вышел в коридор, по-прежнему в трусах. Я подтянул их, поправил яйца и подошел к соседской двери. Замок был сломан, и дверь была чем-то подперта, вероятно, стулом.

Я негромко постучал.

Никакого ответа.

Я постучал еще раз.

Что-то зашевелилось. Затем дверь открылась.

Мужичок устало смотрел на меня. На его лице крупными складками висела печаль. От него и остались только что брови, усы да два печальных глаза.

— Извините, — сказал я, — ради бога, простите меня за то, что я наделал. Не заглянете ко мне со своей девушкой на пару стаканчиков?

— Нет.

— Может, принести вам чего-нибудь выпить?

— Не надо, — сказал он, — оставьте, пожалуйста, нас в покое.

И закрыл дверь.

Я проснулся в наитяжелейшем похмелье. Обычно я спал до полудня. В этот день не спалось. Я оделся, дошел до ванной в главном здании и совершил там свой утренний туалет. Потом я поднялся по аллее на скалу, а оттуда по лестнице спустился на улицу. Воскресенье — наихудший из всех проклятущих дней. Я шел по Мэйн-стрит мимо баров. Ночные бабочки сидели около входов, задрав высоко юбки и покачивая туфлями на высоких каблуках.

— Эй, милый, заходи!

Мэйн-стрит, Пятая-Ист, Банкер-Хилл — клоаки Америки. Идти было некуда. Я зашел в зал игровых автоматов. Поглазел на игры. Желания играть не было. И тут за пинбол-автоматом я увидел морского пехотинца. Его руки так охватывали бока автомата, будто он пытался членом заслать шар в цель. Я подошел к нему и сграбастал за воротник и ремень.

— Беккер, я требую матч-реванш!

Я отпустил его, и он повернулся.

— Нет, не получится, — сказал он.

— Два из трех!

— Да брось ты. Пойдем, я куплю тебе выпить.

Мы вышли из зала и пошли вниз по Мэйн-стрит. Бабочка из одного бара закричала:

— Эй, морпех, давай сюда!

Беккер остановился.

— Я зайду, — сказал он.

— Не надо, — сказал я, — это же наебка.

— Я только что получил жалованье.

— Ты чего, не знаешь? Этим девкам наливают чай, а твое пойло разбавляют. Цены — двойные, и ты никогда потом не увидишь ее.

— Я зайду.

Беккер вошел в бар. Один из наилучших неопубликованных авторов Америки, экипированный на убийство и на смерть. Я последовал за ним. Он подошел к одной из девиц и заговорил с ней. Она подтянула юбку, качнула высоким каблуком и засмеялась. Они прошли в кабину в углу зала. Бармен вышел из-за стойки принять заказ. Другая девица в баре посмотрела на меня.

— Эй, дорогуша, не хочешь поиграть?

— Ну, только если это — моя игра.