Убить ворона Незнанский Фридрих
Дорога оборвалась. Дальше стеной стояла тайга. Рассвело.
– Все, шабаш, конец света, – шофер смачно сплюнул, открыв дверцу машины. Он чувствовал себя героем, выведшим экспедицию на свет божий.
– Так, ребята, – набрасывал Турецкий схему дальнейших действий. – У меня правило: если в начале операции случается казус, значит, Бог звонки посылает – не расслабляйтесь. Происшествие с зайцем сочтем таким милым предупреждением, а потому будем действовать осторожно. Вашим староверам палец в рот, я вижу, не клади.
– Не-е. Местные тут ни при чем. Они особняком себя ставят. К органам не полезут. А если, не дай бог, че случится, так закопают – сроду не найдешь.
– Словом, следов таких грубых не оставят?
– Не-е, не оставят, – кивнул головой опер.
– Так вот, сначала – осмотр места происшествия. Тебя как зовут, брат?
– Антон. – Глаза опера прояснились синевой, как наступающий утренний рассвет.
– Мы с Антоном пешим ходом, с навостренными ушами, пробежимся по этим сибирским просторам, а ты, ковбой, плотно зашторь свой джип на все кнопки и не высовывайся ни на какие «дай закурить». Как понял?
– Есть, – откозырял шофер.
Утопая по уши в снегу, Турецкий с опером пробрались к месту, где был обнаружен труп Сабашова. Природа постаралась на славу и получше любого преступника замела следы. Безмятежная белая картина с развесистыми кружевами инея навевала какие угодно мысли, но уж только не о людском коварстве и жестокости. Ложбина, над которой нависли два сломанных перекрещенных между собой дерева находилась слишком близко от конечного верстового столба дороги, преступник, по-видимому, очень спешил и не имел возможности, а может, и не считал нужным понадежнее скрыть труп. Он просто скинул убитого недалеко от дороги, понимая, что Сабашова обнаружат быстро.
– Кто нашел труп? – Турецкий невольно озирался среди этого белого безмолвия, от которого слепило глаза и парализовывало уши. Ему все время казалось, что кто-то незримо присутствует тут, что где-то в темной хвое елок прячется тот, кто выследил Сабашова и так ловко его провел.
– Местная старуха, – опер сосредоточенно носком ботинок пропахивал снег.
– Во сколько?
– В половине пятого.
– Так ведь Сабашов был еще совсем тепленьким. Неужели никто не видел убийцу. Не мог же он шапку-невидимку нацепить. И часа не прошло после смерти Сабашова… Как думаешь, Антон, куда делся преступник? Версии мистические сразу отметаем, – шутливо отмахнулся Турецкий.
– Не-е. Я мистику не уважаю. Оно все понятно – либо убийца на машине приехал и уехал, либо в лес сбежал.
– Если на машине, значит, его вся деревня должна была видеть.
– Не-е. Они не скажут.
– А если в лес… Значит, тайгу назубок знает. Ты где, Антон?
Турецкий растерянно оглянулся. Опер как сквозь землю провалился. Видать, вправду считается, что иметь дело с местной экзотикой – будь она хоть африканская, хоть сибирская – дело неблагодарное.
– Тут я. – Опер, несмотря на свой массивный торс, по-кошачьи повис на поваленной березе. – Я находку сделал.
В руках у Антона заблестело что-то металлическое.
«Нож!» – пронеслось в голове у Турецкого.
– Ключи какие-то. На дереве заметил.
– Зрение у тебя острое, что ни говори. Молодец, дружище.
– Я с батей на охоте со ста метров в глаз белке попадал.
Два ключа сиротливо прозвенели, когда Турецкий ловко поймал их на перчатку.
– Не зря мы, Антон, с тобой приехали. Ребята, видно, не слишком постарались, раз мимо такой улики прошли.
– Ключи тут на ветке висели, их запросто можно было не заметить.
– В нашем деле принято все замечать. Давай, опер, быстренько смотаемся на зимовье этого неуловимого Бурчуладзе. У меня еще дела в Новогорске – теперь нужно искать «квартиру, где деньги лежат», – хозяина ключей.
Но, как говорится, скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. До предполагаемой стоянки Бурчуладзе «важняк» с опером добирались, выдержав настоящую битву с сугробами, минут сорок. Маленького домика почти не видно было за тесовым забором. Издалека казалось, что приближаются они к крепости, какие когда-то строил Ермак, защищаясь от нападения татар.
– Видать, нашему герою было от кого прятаться. Ишь, какой забор отгрохал, – Турецкий перешел на шепот. В морозной тишине каждый звук стрекотал, как грохот пулемета.
– Не-е. Тут гостей непрошеных из леса много шатается – медведи, волки, рыси,– а дерево дармовое – вот и стараются на всякий случай оборониться.
Кое– как нашли ворота, они сливались в свежевытесанном заборе в сплошную стену. Турецкий легонько надавил телом на бревна, но дверь держалась намертво. Вдвоем они пытались ногами распахнуть ворота, но и это оказалось бесполезным.
– Вот эта задача! – Турецкий от злости саданул локтем по забору и заорал от боли. – Черт! Теперь к синяку над глазом прибавится шишка на локте. Славная боевая операция.
Выход оставался один. Антон влез на плечи Турецкого, подтянулся и зацепился руками за колья, вскарабкался, сложившись вдвое, и, как канатоходец, стараясь держать равновесие, поставил ноги на острые верхушки забора.
– Давай, дружище, осторожней! И быстро! – Турецкого затрясло. Не дай бог, этого молоденького «теленка» подставить под пули.
Глухой звук падающего тела обозначил, что опер приземлился-таки. Они бежали параллельно – Антон и Турецкий – по разные стороны забора. У ворот Александр Борисович на всякий случай вынул пистолет, прильнув к забору, пытаясь услышать, что происходит там, по другую сторону.
– Примерзла, – просипел в щель глухой голос. – Сейчас.
Вдвоем они расшатали обледеневшее дерево, и кусок льда, намертво сковавший две створки ворот, наконец с шумом отвалился. Тишина наступила мертвая.
– Идем, – Турецкий держал руку на курке.
Жилище Бурчуладзе поразило гостей стойким запахом крепкого табака, который не выветривался, несмотря на пронизывающую стынь. Вода в предбаннике в жестяном бачке замерзла. Идеальный порядок, хотя и не блистающий чистотой, говорил, что хозяин покинул дом неспешно и продуманно. У русской печки прислонился ухват, на полу аккуратно были сложены несколько березовых полешков. На железной кровати лежал матрас и цветастое лоскутное одеяло. Даже половичок свидетельствовал об основательности покинувшего свое жилище. Установить время ухода хозяина оказалось невозможным.
– За ночь дом так не выстыл бы, – Антон чувствовал себя уже экспертом по сыску в Сибири. – Он раньше смылся.
– Зачем? Зачем ему смываться? Он что, экстрасенс? Увидел через колечко в стаканчике – к нему собрался Сабашов – и деру! – Турецкий сунул чашку в бачок, желая попить, она звонко ударилась о лед. – Значит, Сабашов здесь не был?
– Не-е. Ворота же примерзли. Не одного дня работа Деда Мороза.
Через эти слова опера Турецкий явственно услышал какой-то мягкий, осторожный шорох, который исходил сверху – с крыши или чердака.
– Тихо!
Минуту они сидели прислушиваясь, вытянув шеи. Ничего не повторилось. Но как только опер поднялся со скамьи, что-то снова прошуршало над потолком. Турецкий выскочил в сени и увидел дверь, которая поначалу не бросалась в глаза, заставленная какими-то досками, лопатами и сверху прикрытая почему-то люлькой. В отличие от ворот эта дверь поддалась без разговоров. Черный чулан с земляным полом напоминал свежевырытую могилу. Осторожно переступив через ведро с известью, Турецкий в свете маленького оконца разглядел лестницу, ведущую на чердак. Он поднимался по ней на цыпочках, весь готовый к прыжку, явственно ощущая, что там, под крышей, колышется живое существо. Ногой, рывком, он саданул дверь, отделявшую его от невидимого врага, и в одно мгновение нечто серое, бесформенное ударило в грудь Турецкому.
Из образовавшегося отверстия тучей хлынули голуби. Они своим жалобным гурканьем наполнили стреху темной комнаты, метались между ступенями лестницы, стрелой проносились мимо оторопевшего опера.
– Что на это скажешь, знаток аборигенов? – пошутил Турецкий.
Они осмотрели дом еще несколько раз, перекопав все возможные тайники и загашники. Оружия и патронов на зимовке Бурчуладзе не было, подозрительных писем, записок, предметов, рации – тоже. Лишь в углу чердака, под кучей птичьего помета, Турецкий размел ногой обрывок фотографии, который он смог бы идентифицировать из тысячи. Это был тот самый снимок, который демонстрировала ему Савельева.
– Небогатые, но ценные сведения вынесли мы из этой поездки, – подытожил операцию Турецкий. – Главная заслуга, безусловно, Антон принадлежит тебе – ключи.
Турецкий вынул «Брегет», чтобы по привычке зафиксировать время. И тут его осенило… Конечно… Вся тайна скрывалась в этом «Брегете», вернее, не в нем самом, а во времени убийства Сабашова. Предстояло решить простую арифметическую задачу. Следователь выехал к Бурчуладзе в одиннадцать дня, милицейский «газик» набирает предельную скорость пятьдесят километров в час. Во сколько должен был Сабашов быть у зимовки? Но факт тот, что он прибыл на окраину Михайловки не через два часа пути и даже не через три, а почти через пять… Вот в этом-то разрыве времени и следовало искать разгадку убийства Сабашова. Куда отлучался следователь, направляясь к Бурчуладзе? Там он и должен был сказать, куда направляется. Оттуда и навели убийцу. Или убийц. А ключи? Что ж, находка эта представлялась Турецкому весьма ценной, но слишком непонятной. Зачем убийце вешать ключи на дерево? Или кто их там повесил?
Новогорск встретил возвращающихся путешественников серой пеленой, казалось, что дым сгоревшего «Антея» до сих пор витает над домами и дорогами. На самом деле просто солнце уже садилось и надвигался бесприютный сибирский зимний вечер в городе. Турецкий, озадаченный своими размышлениями об убийстве Сабашова, решил на сегодня отложить дальнейшее расследование, памятуя одно из важнейших правил следствия – не переусердствуй! Факты должны, как хорошее вино, тоже отстояться в голове.
Турецкому нужно было заскочить на минуту на завод – в правительственную комиссию, изучавшую причину катастрофы. Он попросил шофера, который все время, пока они с Антоном брали зимовку Бурчуладзе, мирно проспал в «газике» с включенной печкой, добросить его к проходной, тепло распрощался с опером и направился к центральному административному зданию. На пороге кабинета, где размещалась комиссия, Турецкого встретил лощеный молодой человек в пронзительно-синем костюме, – цвет, который по признанию журнала мод, символизировал достаток и благополучие, – встретил, не скрывая волнения. По реакции молодого человека Турецкий удивленно отметил, что его появления как будто ждали, хотя он решил заехать на завод только потому, чтобы с пользой для дела распорядиться остатком дня.
– Сейчас, сейчас, я все приготовлю, – засуетился «синий костюм».
– Не понял, – Турецкий подумал, что молодой человек желает напоить его кофе. – Я не хочу.
Теперь неподдельное удивление парализовало молодого человека.
– Я не стану пить кофе, – пояснил Турецкий.
– А-а… – облегченно потянул «синий костюм». – Вы еще не в курсе. Сегодня расшифрован «черный ящик».
– Чего ж вы молчите? – Турецкий подскочил на стуле, как ужаленный. – Немедленно, немедленно готовьте стенограмму.
Пожалуй, сегодняшний день еще не исчерпал свои сюрпризы. «Черный ящик» будет почище, чем поездка на зимовку, после которой озноб долгого пребывания на морозе и боль над глазом преследовали Александра Борисовича.
– Что у вас с бровью? – поинтересовался молодой человек.
– Бандитская пуля. Давайте, давайте работать, – от нетерпения у Турецкого даже зачесались ладони.
Легенда «черного ящика» начиналась по-обычному скучно – скорость, набор высоты, все нормально. Ни слова о неполадках в моторе, никаких признаков растерянности или чего-то экстраординарного. Тем более, как гром среди ясного неба слова первого пилота: «Что-то непонятное…» Второй пилот: «Слева?» Первый: «И справа тоже! Смотри!» Этот странный трагический диалог обрывался криком радиста: «Огромная шта…» А может, не «шта…», может «шты…» или «што…» В последних трех звуках разобраться оказалось невозможным.
Турецкий крутил запись раз двадцать, пытался догадаться по интонации, по интуиции – ничего. Может, и не «шта», а «ста» или даже «сто»…
«Черный ящик» оказался «черной дырой», навсегда похоронившей правду о катастрофе самолета.
«Все! Рабочий день закончен», – решил Турецкий, вставая из-за стола.
Дверь открылась, и на пороге кабинета возник молодой человек.
– Не знаю, правильно ли поступил, но только я не смог обмануть девушку. Не знаю уж, как она вас разыскала, но умоляет пригласить вас к телефону.
– Неправильно, – парировал Турецкий, но трубку взял.
Таким взволнованным он голос Савельевой еще не слышал никогда.
– Что случилось, Лена?
– Немедленно приезжай. Немедленно. Ко мне домой, – и трубка жалобно и прерывисто запела, словно сожалея о несказанных словах…
Глава 42. ИНСТИНКТЫ
Голова у Меркулова разболелась не на шутку. Не помогала ни таблетка анальгина, ни резкое нажатие большим пальцем на переносицу, ни глубокое расслабление. Тупая боль свинцовым шаром придавила всякую активность. В то время как сегодняшний день обещал быть не из легких, Меркулову не хотелось ни думать, ни даже шевелиться, а ведь именно сегодня от него требовалась предельная собранность. Предстоял очередной отчет у Генерального прокурора.
Утро с самого начала не предвещало ничего хорошего. Рыжий коккер-спаниель Гриша через пять минут прогулки уже ловил камень в мартовской луже и отфыркивался с такой силой, что грязные капли шлепались возле Меркулова, как пули, с недолетом или перелетом. «Надо отойти, третий раз эта скотина не промажет». Поеживаясь со сна, Меркулов спрятался за деревом и забылся в планах на предстоящий день. Гриша брехал на свою каменную воображаемую дичь, надрываясь и пуская пену от напряжения. Меркулов по этому поводу вечно недоумевал: кто придумал, что природа мудра? Если этот бесполезный в большом городе охотничий инстинкт вызывает у собаки такой стресс и безумие, то кому она нужна, эта прославленная прямолинейная мудрость? Обычно прогулки с Гришей превращались для Меркулова в тяжелый труд гувернантки, следящей за сорванцом. Соседям не нравился беспрерывный заливистый лай под окнами, гуляющие с колясками мамаши недовольно хмурились, когда Гриша располагался с камнем неподалеку, приходилось по-клоунски отвлекать строптивую собаку, переводить ее с места на место, чтобы не слишком надоедать окружающим. Но пуще всех камней Меркулову досаждали собаки. Все, кто был сильнее Гриши, зачислялись им в потенциальные враги. Стоило приблизиться ротвейлеру или овчарке, как Гриша, прижав хвост от трусости, начинал истошно лаять, чем обычно провоцировал драку. Собственно, поскольку силы всегда были неравны, Грише изрядно доставалось, поэтому Меркулов старался смотреть в оба и изолировать маленького задиру от нежелательных встреч. Но сегодняшним утром он обнаружил бандита – белого с красными глазами бультерьера – слишком поздно. Животное вцепилось в волосы Гриши на загривке и прихватило их мертвой хваткой. Гриша вопил как резаный, хрипел. С трудом, с помощью железного рычага, удалось разжать пасть бультерьера и извлечь оттуда покусанного Гришу. Бедная оскорбленная скотина сгоряча помчалась домой, Меркулов едва успевал за ней. Дома Гриша, ни на кого не глядя, повалился на подстилку и отказался от еды. Это был нонсенс. Даже в самые тяжелые минуты болезни рыжий коккер-спаниель охотно заправлялся мяском и вот впервые отказался притронуться к миске. Меркулов расстроился, долго гладил собаку, рассматривал ее тело – никаких видимых повреждений не нашел, однако этот укоризненный взгляд: мол, чего же ты, сильный мой хозяин, не мог меня защитить – задел его сильнее всего. Он чувствовал свою вину перед маленьким дуралеем, свою беспомощность оградить это беззащитное существо от боли и страданий. И почему-то эта невозможность – преодолеть несправедливость даже в таком пустячном, мелочном случае – повергла Меркулова в глубокое уныние. Сидя за столом в своем кабинете и просматривая подготовленные листки отчета, он не мог избавиться от чувства абсурдности окружающего. Чехарда со сменой начальства лихорадила все ведомство уже несколько лет подряд. Менялись министры внутренних дел, юстиции, генеральные прокуроры, правительства, и всякий раз их ведомство объявлялось в авангарде перемен, всякий раз необходимо было кого-то разоблачить, как-то отреагировать на политику, настроиться на новую тактику. В последние годы Меркулову слишком часто приходилось не работать, а «нащупывать методы» для работы, подстраиваться под многочисленные рекомендации. Он устал оттого, что тот, кого он еще недавно величал по имени-отчеству, превращался в гражданина N, что тот, чьи циркуляры он внимательно изучал, оказывался любителем дешевых банных проституток. Он устал от нестабильности и неуверенности в завтрашнем дне, он устал от чересчур интересной жизни.
Малютова Юрия Юрьевича назначили на должность Генерального прокурора России всего две недели назад. Этот седой, грузный мужчина с благообразной красотой и астматической одышкой производил впечатление вполне киношного прокурора – солидного, обаятельного, с некоторой долей иронии к себе и окружающим. Он на редкость складно, но просто говорил, любил посмеяться, покрасоваться и вообще вел себя раскованно. Словом, Юрий Юрьевич представлял вполне достойного кандидата на новое скандальное разоблачение в какой-нибудь газетенке, потому что на должности вел себя смело, если не сказать безоглядно, а репутацию успел приобрести человека неординарного.
Меркулов видел его всего один раз – в день представления работникам Генеральной прокуратуры, но Юрий Юрьевич успел перейти с Меркуловым на «ты», вырвать обещание у Константина Дмитриевича посетить маленькую портретную галерею Генпрокурора, которую он создавал самолично, и заручиться поддержкой Меркулова в создании новой концепции по борьбе с коррупцией и организованной преступностью. Казалось, что Генеральный прокурор сидит на своем месте как минимум лет двадцать и собирается просидеть еще столько же, потому так старательно вьет себе теплое гнездышко. «Удивительна у этого человека только одна способность – располагаться на любой табуретке так, будто это трон, искренне не замечая неудобств», – Меркулов завидовал таким жизнерадостным людям и даже в глубине души мечтал отхватить для себя хоть капельку их оптимизма.
– Входи, потолкуем, – Юрий Юрьевич расползся за массивным дубовым столом, запутавшись в клубке телефонных проводов. – Если дадут, конечно, – прикрыв трубку рукой, прошептал он Меркулову.
Малютов отличался той самой небрежностью, которую смело можно назвать барской, – на нем даже самый дорогой костюм «от кутюр» сидел так, словно его пошили на фабрике «Большевичка» в шестидесятые годы. И дело заключалось не в плохой фигуре, не в неверно подобранном фасоне и цвете, а в той особенной манере застегивать, например, пуговицу на пиджаке или отпустить немножечко ниже уровня приличия узел галстука.
– Давно не видел тебя, Константин Дмитриевич. Нельзя нам надолго расставаться. Ну да ладно, издержки знакомства со службой. Обещаю больше не бросать вас. Виточка, – Малютов поднял трубку внутреннего телефона, – отключи нас на полчаса ото всех, от кого возможно. Ну вот, теперь никто нам не помешает потолковать. Знаешь, Константин Дмитриевич, мы ведь теперь должны держаться друг за друга, как влюбленные в «Титанике». Не согласен?
– Слишком возвышенная аллегория. Я такими образами, Юрий Юрьевич, не мыслю.
– Напрасно, наше время подбрасывает еще более причудливые сочетания. Тебя, вероятно, пугает моя фамильярность, но ведь это всего лишь форма, а суть проста – наш альянс не просто поможет усидеть нам в креслах, но, возможно, поможет уцелеть и нашей совести. Мне чего-то не хочется ее, бедную, совсем придушить. Чего молчишь?
– Думаю. У меня сегодня собаку покусал один гангстер-бультерьер, и то я мучаюсь, что не смог защитить, а вы о совести в таком глобальном масштабе, – неожиданно признался Меркулов.
– В том-то и дело, великие дела обычно съедают великие идеи. А знаешь почему?
Меркулов молчал, вопрос был задан риторический.
– Потому что под великие дела вербуют множество баранов, которые готовы продолжать путь туда, куда пути, в сущности, нет, даже когда вождь почил в бозе. Людская глупость неостановима.
Меркулов с удивлением подумал, что где-то совсем недавно он уже слышал эту мысль, с каким-то другим окрасом, но очень похожую.
– Вот, пожалуйста, – Малютов вздохнул, словно мехи гармошки растянул ухватистый гармонист, – полюбуйся. Нас уже обвиняют во взяточничестве. По некоторым данным, вор и рецидивист Чирков готовится к побегу. Каково? – Прокурор бросил на стол согнутый в четыре раза сегодняшний номер газеты.
Меркулов внимательно просмотрел заметку с пародирующим детскую сказку названием: «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а от тебя, Малютов, и подавно уйду…»
– Вы расстроены, Юрий Юрьевич?
– Ничуть. Мне нужны материалы на Чиркова, весомые, доказательные, с полной картиной его поганой жизни. Должен же я, наконец, заявить миру о своем малютовском правлении. Почему же не с дела Чиркова? По-моему, типчик достойный?
– Достойный, без сомнения. Именно поэтому торопиться не следует. Понимаете, Юрий Юрьевич, тут не все просто, как кажется на первый взгляд. Вот есть у нас картина преступления, мотивы, потерпевшие, но чует мое сердце, что-то ускользает, где-то ниточка рвется.
– Выражайся яснее, Константин Дмитриевич. Чего тебе там никак не удается схватить?
– Яснее некуда. Кто-то стоит за Чирковым.
– Ага-а, – Малютов с шумом откинул свое грузное тело на спинку кресла и возложил руки замком на живот, где напряглась, готовая вырваться, пуговица его модного пиджака. – Думаешь кто?
– Кто-то очень сильный – по характеру, по должности, по страху, какой он наводит на Чиркова. Не знаю. Честное слово, Юрий Юрьевич, ума не приложу, как к этому боссу подобраться. Чувствую только, просто так нам Чиркова не расколоть. Какой-то зацепки не хватает.
– Копай, копай, Константин Дмитриевич. Такие авторитеты, как Чирков, не каждый день попадаются. Это дело чести и совести. За него нам и на том и на этом свете воздастся.
Прозвенел телефонный звонок. Виточка была точна, полчаса аудиенции у Генпрокурора истекло.
– Что еще у тебя, Константин Дмитриевич? – Малютов прижал к уху трубку. – Еще пять минут, Виточка.
– Вы дали распоряжение прекратить дело по происшествию в Новогорске.
– Ну и что? По-моему, с этой авиакатастрофой все ясно. Комиссия расшифровала «черный ящик». Отказали моторы. Дефект Харьковского завода. У нас нет лишних денег.
– По-моему, речь идет о серьезном государственном преступлении. Возможно, о хищении в особо крупных размерах, о левых продажах военных самолетов за рубеж.
– Ты смеешься, Константин Дмитриевич. Это совершенно невозможно. Самолет – не автомат и даже не танк. На каждый истребитель готовится специальная документация, подписываются такие бумаги самим Президентом. Их не подделаешь. Понимаешь, что ты говоришь? Твое предположение невероятно. – Малютов несколько раз в волнении растянул свои легочные мехи.
– И все же даже самое невероятное может стать реальностью. Разве мы с вами не знаем, что самые невероятные версии как раз имеют место быть в нашей профессии?
– Доказательства? – прохрипел Малютов.
– Доказательства пока весьма смутные. На уровне предположений. Авария в Намибии, аналогичная новогорской, всего год назад. По нашим данным, «Антей» перевозил не самолет «Су», а всего лишь металлолом, никому не нужные железки.
– Не может быть! Почему же это не всплыло тогда, при изучении катастрофы в Намибии?
– Кто-то был чрезвычайно заинтересован замести следы. К тому же это оказалось несложным в далекой африканской стране. Речь идет о больших деньгах, Юрий Юрьевич. Вы знаете, что вчера мне позвонили из Белого дома. Знаете эту формулировочку – «Вы там внимательно разберитесь с Новогорском». Так тут почти угрожали. Требовали прекратить дело по новогорской трагедии.
– Вот как?
– Да. Вы же сами говорили о «Титанике». Не хочется, чтобы совесть утонула в море «зеленых».
– Вот что, Константин Дмитриевич. Даю тебе два дня. Лети в Новогорск сам. Только два дня. Жду точной формулировки происшедшего и доказательств вины конкретных людей. Если, разумеется, есть люди, виновные в этой страшной трагедии. Да, кто у тебя там занимается этим делом?
– Турецкий Александр Борисович.
– Не знаю. Не успел познакомиться.
– Один из лучших наших следователей. Исключительно честный и ответственный человек. Смелый, умный, обаятельный.
– Но-но, хватит. Увидим на деле. – Уже минут пять, как разрывались наперебой три телефона на столе Генпрокурора. Но прежде чем взять трубку, Малютов остановил Меркулова у дверей кабинета ехидным окриком: – Ты, Константин Дмитриевич, поосторожней раздавай эпитеты своим подчиненным. Перехвалишь.
Меркулов вышел из кабинета Генерального со здоровой головой, но сильно бьющимся сердцем. Во-первых, большинство сведений по новогорскому делу он сейчас, тут же в кабинете, как бы это помягче выразиться, заострил. Ни в чем такой уверенности ни у него, ни даже у Турецкого не было. Во-вторых, он не ожидал, что новогорское дело повернется именно так. Памятуя о прежнем Генеральном прокуроре, Меркулов готовился к кровавой борьбе и в конечном счете к поражению. Бывший никогда не отменял принятых решений, считал, что дисциплина и принципы прежде всего. «Может, и вправду грядут новые лучшие времена и пресловутые несгибаемые принципы падут под натиском обычной человеческой порядочности». Готовиться к поездке в Новогорск Меркулову необходимости не было – он и так постоянно держал руку на пульсе и в телефонных беседах с Турецким не избегал встревать в самые мелкие детали. Кроме того, он собирался в Якутию, так что чемодан уже уложен. Но два дела ему все-таки предстояло решить до отлета.
О первом он договорился еще вчера. Узнав о гибели Сабашова, Меркулов решил, что без подмоги Александру не обойтись, и позвонил Грязнову, заручившись в случае успеха его переговоров с Малютовым обещанием Славы принять участие в оперативной работе от лица МВД, министр дал согласие на командировку в Новогорск. Грязнов, несмотря на высокое служебное положение, остался все тем же Славой, который не за деньги, а по особой склонности характера любил свою беспутную, неблагодарную работу, любил гнать и догонять, любил припереть преступника к стенке, любил острые ощущения вперемешку со здоровым, законным после таких стрессов отдыхом. Меркулову Слава немного напоминал его Гришу – коккер-спаниеля – тоже верного служаку, которого сама неотвратимая природа направила искать дичь. Правда, Славе повезло больше, чем Грише, – нюх Грязнова пользовался большим спросом в нашей цивилизации, чем охотничьи инстинкты собаки. Кстати, второе обязательство перед отлетом в Новогорск состояло как раз в примирении с Гришей.
Когда Меркулов заскочил домой переодеться и прихватить собранный чемодан, моральный дух собачонки неизмеримо возрос, она даже сожрала в знак успокоения целую миску мяса. «Давай, скотинка, прогуляемся на прощание. Надеюсь, ты теперь наконец-то поймешь, что в людском мире безопаснее всего все-таки держаться возле хозяина, а не ставить эксперименты. Время великих походов прошло». Гриша, словно наученный горьким опытом, действительно не скатился, по обыкновению, как оглашенный с визгом по лестнице, а, виляя хвостиком, спрыгивал со ступеньки на ступеньку, шаг в шаг с Меркуловым. На улице он чинно отошел на приличное расстояние и поднял лапку. «По-моему, брат, ты ведешь себя сегодня, как настоящий английский джентльмен, и даже заслужил прогулки в сквер». Небольшой, но чрезвычайно любимый жителями микрорайона скверик располагался прямо напротив двора дома, где жил Меркулов. Константин не очень любил гулять в этом садике, потому что в любое время дня и ночи здесь можно было наткнуться на знакомых, вернее, малознакомых соседей, которые обязательно лезли с разговорами, расспросами о мировой политике и криминальной обстановке в Москве. Зато в сквере страшно любил гулять Гриша – для него это был мир, полный тайн и открытий, а главное – в нем скрывалось великое множество камней и веточек, поэтому Меркулов иногда баловал Гришу путешествием в сквер.
На этот раз собака с видом заправской ищейки принялась рыскать под деревьями, останавливаясь у каждого ствола, чтобы отметить пройденную территорию. Народу, к удовольствию Меркулова, на широкой лавочке у изрезанного вдоль и поперек стола, почти не было. Двое мальчишек метали в соседнюю лужу ледышки. Гриша заинтересовался пацанами и стал с ними играть, ныряя в воду за ледяной добычей. Его лай, слава богу, никого не беспокоил, и Меркулов отошел подальше, давая собаке полную свободу. Он задумался о весне, о том, что скоро возможно будет отвезти пса на дачу, да и самому хоть изредка приезжать и прогуливаться на природе. Каким-то боковым зрением Меркулов даже не увидел, а почувствовал, как некий предмет резко просвистел невдалеке. Собака мгновенно отреагировала и бросилась на тротуар. Пока Меркулов выскочил из-за дерева, пока он бежал несколько паршивых метров, выкрикивая «Гриша! Гриша!», тормоза взвизгнули, и черная «Волга» скрылась за углом девятиэтажки. В кровавом месиве издыхал Гриша, его красные глаза закатились, он уже не стонал, не дышал и не мог укоризненно посмотреть на своего хозяина. Онемевшие от ужаса мальчишки боялись приблизиться к тротуару. Постепенно сквер заполнился бабками, мамашами с колясками, подвыпившими мужичками. Все разглядывали убитую собаку и роптали. Никто не вспомнил, что когда-то Гриша своим лаем мешал им отдыхать, теперь они дружно ополчились против виновников трагедии:
– Носятся с такой скоростью по дворам.
– Так и детей поубивают.
– Стрелять таких нужно.
– А все новые русские…
Меркулов тихо выбрался из толпы и побрел к подъезду, волоча по грязи ставший теперь ненужным ошейник. На глаза наворачивались слезы… «Нужно похоронить Гришу на даче. Попрошу брата». Уже у лифта Меркулова догнал один из наблюдавших трагедию пацанов.
– Дяденька, – мальчишка всхлипывал, – мы не виноваты. Мы с Вадькой кидали ему снежки, а тут машина подъехала. Оттуда вышел человек, такой большой. Он постоял, постоял, посмотрел, а потом палку взял и кинул прямо под машину… А Гриша бросился…
– Не плачь. Спасибо тебе. Иди домой.
В ресторане аэропорта, куда Меркулов приехал за несколько часов до регистрации, он дождался Грязнова и заказал сто граммов коньяка.
– За Гришу. Бедная скотина стала еще одной жертвой авиакатастрофы. – Меркулов рассказал историю о гибели собаки Грязнову.
– Чего же ты мне сразу не позвонил? Мои ребята нашли бы мерзавцев!
– Ну и чтобы ты им предъявил? Наезд на собаку? У меня даже свидетелей, кроме пацанов, которых не стоит впутывать в это дело, не было.
– Думаешь, угроза?
– Наверняка. Новогорское дело. Сначала – телефонный звонок, а теперь – это… И ведь, суки, хоть бы что-нибудь поинтереснее придумали. Убийство несчастных животных из мести их хозяевам в каждом дешевом кино показывают.
– Хорошо, что они не поступили еще попроще – это уж точно в каждом детективе можно увидеть – и не прострелили тебе самому голову. Чуешь, куда все клонится? Сколько раз тебе говорил – возьми телохранителей. Сейчас их каждая собака… – Грязнов осекся: упоминание о собаке явно пришлось не к месту, – имеет.
– Да брось ты. Больно кого-то охранники спасают. Смешно даже. У меня теперь один выход – припереть этих негодяев к стенке, улики собрать, чтобы им невыгодно стало меня грохнуть. Пока я как по трясине пробираюсь. Вот сейчас, по-видимому, наступил в топкое место, еще шаг – и прощай мама родная. Но мне хорошие мокасины изготовить следует. Знаешь, Грязнов, обувь такая специальная есть – по болоту ходить?
– Знаю, – буркнул Грязнов и выпил.
Они заказали еще коньяку. Слава попросил к тому же порцию омлета и два больших шницеля с картошкой.
– Ну ты и поесть не дурак, – восхитился Меркулов. – Сейчас ведь подзарядишься и в самолете – на покой, так что пока твоя головушка еще варит, слушай о деле.
Грязнов кивнул, закусывая салатом.
– Дело запутанное и пока, можно сказать, топчется на одном месте. Официальную версию аварии ты уже знаешь – якобы отказали моторы Харьковского завода. Но год назад подобную катастрофу в Намибии потерпел такой же самолет с таким же точно грузом. И самое интересное – есть все основания предполагать, что никаких «Су» внутри «Антеев» не было.
– Как? – Шницель у Грязнова шлепнулся с вилки назад в тарелку.
– Были только корпуса, голая обшивка, имитирующая самолеты.
– Лихо работали ребята. Нагло.
– Да они и сейчас, похоже, работают, судя по Грише. Следы заметают. Сам понимаешь, что такие махинации без директора не провернуть, но Лебедев Алексей Сергеевич вот уже несколько дней как отправился к праотцам, по официальной версии, вроде бы по собственному желанию. Теперь получается, и спросить не с кого. Однако есть в этой истории и еще одна темная деталь – исчезновение одного из членов экипажа. Можешь себе представить, Слава, человек садится в самолет перед рейсом, а потом бесследно исчезает, а самолет гибнет. Должны мы эту тайну открыть?
– Угу! – Грязнов трудился над вторым шницелем.
– Вот тебе, скорее всего, этим и придется заняться. Не думаю, что занятие будет скучным или кабинетным. Один из местных следователей, некий Сабашов, уже пытался разыскать невидимку, но его убили… Из обычного охотничьего ружья.
– А там, значит, Сашка сейчас трудится?
– Зашивается, Слав, зашивается. Ты же понимаешь, что все эти непойманные штурманы, директора – мелкие сошки, которых убирают. А нам нужны не только исполнители, а те, кто ворочает чудовищными прибылями с этих чудовищных преступлений. Так что приготовься, мы летим в самое пекло. И дали нам на все про все два дня. Генеральный грозится прекратить это дело за отсутствием состава преступления.
– Не боись, Константин Дмитриевич, выпутаемся.
Они выпили еще по пятьдесят граммов и отправились на посадку. Грязнов, как и предполагал Меркулов, едва плюхнувшись в кресло и пристегнув ремни, захрапел еще до того, как самолет покатил на взлетную полосу. Последним завещанием Славы стали слова, чтобы Меркулов обязательно разбудил его, когда стюардессы начнут разносить ужин.
Меркулов безучастно разглядывал, как размещались в креслах пассажиры. Многие стаскивали с себя тяжелые шубы и меховые шапки – не в пример Меркулову и Грязнову, одетых в легкие ботиночки и кожаные курточки. Константин Дмитриевич вспоминал длинный сегодняшний день – смерть Гриши, аудиенцию у Генпрокурора. Что же поразило его больше всего? Странно, но это было не напутствие Малютова, не кровавая лужа у тела мертвой собаки, не плачущий мальчик у подъезда и не наглость угрожавших заместителю Генерального прокурора России. В голове Меркулова снова и снова крутились слова Юрия Юрьевича о баранах. Кто же высказывал подобную идею совсем недавно? Кто-то неприятный?… А! Чирков! Неужели?! Конечно, он! Отчего одна и та же мысль приходит в голову таким разным людям? Может, и впрямь идеи носятся в воздухе?… Или в этом совпадении заключена какая-то другая тайна – неслучайных случайностей?…
Глава 43. РУЖЬЕ
Турецкий отпустил служебную машину и решил пройтись к дому Савельевой пешком. Он пытался представить себе, чем был вызван ее звонок. Елена объявилась неожиданно. Александр звонил ей два дня подряд и домой и в школу. Глухо. Он подозревал, что ее не было в эти дни дома. Но где она была? И почему не предупредила его? Он был немного обижен и даже с удивлением замечал в себе ревностные чувства.
«Может быть, просто захотела меня сейчас увидеть? – думал он, шагая по улице. – Непохоже. Она никогда не звонила мне в прокуратуру. И голос у нее был встревоженный. Неужели что-то произошло?»
Он чувствовал все время тяжесть на сердце. Если даже на время и забывал причину этого, то сама тяжесть никуда не исчезала. Сабашов… Этот милый, безобидный и добросовестный человек. Турецкий и не подозревал, что тот стал ему так близок.
Погиб его коллега и хороший человек. Такое нередко случалось в его работе. Но не часто Александр переживал подобную утрату так тяжело.
Потеря Сабашова воспринималась еще тяжелее потому, что Турецкий чувствовал себя виноватым в гибели Валентина Дмитриевича. Не нужно было отпускать его к Бурчуладзе одного.
Александр не сразу заметил, что оказался перед домом Сабашова. Это было не удивительно: Сабашовы жили недалеко от Савельевой. Турецкий увидел во дворе дома внука Валентина Дмитриевича. Парень возился возле мотоцикла, пытаясь его починить.
Александр вспомнил, как Сабашов предлагал втроем поехать на зимнюю рыбалку.
Турецкий подошел к парню.
– Здравствуй, – тихо сказал он и крепко сжал Юркино плечо.
Парень резко вскинул голову.
– Здравствуйте, – узнал он Турецкого, и в его глазах показались слезы.
Турецкий присел к мотоциклу, внимательно осматривая его. Юрка не сразу, но подсел рядом с ним.
– Отвертка есть? – спросил Турецкий.
Парень молча подал отвертку. Турецкий вывернул несколько винтов на мотоцикле.
– Свечу проверял? – спросил он Юрку после этого.
Юрка отрицательно мотнул головой.
– А свечной ключ есть? – спросил Турецкий.
Юрка снова покачал головой. А потом, немного подумав, сказал:
– Может быть, у деда в инструментах? – Он кивнул на открытый рядом сарай.
Турецкий вошел вместе с парнем в сарай к Сабашову. Здесь был полный порядок – так же как и в делах, и в записях самого Сабашова. Все аккуратно разложено по полочкам, надписано, пронумеровано.
Александр нашел свечной ключ сначала по записям в тетрадке, потом по номеру отыскал нужную полку и нужный ящичек. Они снова вернулись к мотоциклу.
– Чего стоишь, помогай! – кивнул Турецкий застывшему рядом Юрке.
Парень суетливо присел рядом.
– Выворачивай свечу, – скомандовал Александр.
Юрка отвернул и подал ее Турецкому.
– Сейчас глянем, – сказал Александр. – Да она у тебя вся в масле. Надо бензинчиком промыть.
Через десять минут, когда Юрка промыл и ввернул свечу на место, Турецкий удовлетворенно похлопал парня по плечу.
– А ну-ка, прокатись! – сказал он Юрке.
Парень сел на мотоцикл и навернул один круг по двору.
– Все нормально! – подвел итог Турецкий. – А вообще тебе кольца поршневые нужно поменять.
– Ага! – согласился Юрка.
– Можем завтра вместе на авторынок сгонять, – предложил Александр.
– Спасибо, я сам! – ответил Юрка.
– Ружье исчезло! – сразу с порога огорошила Турецкого Савельева.
– Что значит – исчезло? – остановил он ее. – Давай все по порядку.
Он прошел в спальню. Все там было обычно, все ему знакомо. Вот только над кроватью не было медвежьей шкуры, которую он сам же и изъял, и ружья, которое он собственноручно повесил на стенку, когда был здесь в последний раз.
– Я хочу закурить, – беспокойно сказала Елена.
Турецкий протянул ей сигареты и зажигалку.
– У меня свои, – она достала пачку из бара.
– Ого, мы уже стали серьезно курить, – сказал Турецкий, подавая ей зажигалку. – Смотри, женщины привыкают к никотину в три раза быстрее мужчин. И на женский организм сигареты влияют сильнее и пагубнее, чем на мужской.
– Мне это не грозит, – ответила Савельева. – Я никогда не привыкну к никотину.
– Хорошо. Давай по порядку. Когда ты обнаружила пропажу ружья? – осматривая спальню, спросил Турецкий.
– Меня не было дома последние два дня, – начала рассказывать Елена.
– Это я уже понял, – холодно сказал Турецкий. – Я звонил тебе, даже заходил вчера вечером…
Турецкому хотелось сразу задать вопрос, куда она уезжала и почему, уезжая, не поставила его в известность. Он думал, что у них более серьезные отношения. Елена как будто угадала его мысли.
– Я звонила тебе – и в гостиницу, и на работу. Но не дозвонилась, – оправдываясь, сказала она.
Читать бесплатно другие книги:
