Убить ворона Незнанский Фридрих

Глава 28. МИСТЕР РОУЗ

Мистер Роуз зажмурился от ласки теплого влажного воздуха, окутавшего все тело. После многочасового комфорта в казенной вентиляции лайнера, напоенный ароматами весны и пряных запахов Азии воздух Исламабада показался респектабельному англичанину милее ванны из шампанского. Он обаятельно раскланялся со стюардессами и стал спускаться по трапу расслабленной, неторопливой походкой человека, у которого все отлично – нигде не жмет, никому он не должен и никто его не ждет. Такое блаженство души способно охватить лишь путешественника, оставившего за спиной груз привычных оседлых забот и ненадолго убежавшего от своих близких в какой-нибудь совершенно другой мир. На таможне, пока его нехитрый саквояж досматривали шоколадные люди в форменных синих костюмах, мистер Роуз благодушно подумал о том, как похожи специальные службы разных стран и что не национальные особенности в конечном счете будут решать будущее планеты, а совсем даже другие – корпоративные, цеховые, если хотите. Мысль мистера Роуза потекла в фантастические мечтания о городах, где скапливаются представители одной профессии, о мировых войнах между ними и о прочих гадостях, навязанных скорее не окружающей реальностью, а бесконечными сериалами американских фэнтази. Стараясь возвратиться к курортному настроению, мистер Роуз достал трубку и, улыбаясь, жестом попросил у таможенника разрешения закурить. Мистер Роуз, скромный востоковед по профессии, приехал в Пакистан по приглашению министерства культуры, чтобы осмотреть сокровища хараппской цивилизации и написать потом никому не интересную диссертацию о различии архитектуры городов древней Южной Азии и не менее древних городов Южной Европы. Но, несмотря на научную цель своей командировки, мистер Роуз чувствовал себя немножечко туристом, которому позволено чуточку больше, чем местным жителям. Вот и сейчас вежливая просьба закурить означала всего лишь реверанс в сторону гостеприимных хозяев, потому что в Пакистане разрешалось дымить сколько угодно и где угодно, лишь бы не во время рамазана, которого любой европеец боялся пуще атомной войны. Поездку, совпадающую с этим главным мусульманским праздником, можно было сразу считать загубленной – ни тебе выпить, ни закусить как следует, ни закурить в общественном месте, ни всякое другое… Мистер Роуз плотоядно обвел взглядом пассажиров, несколько внимательнее остановившись на женской их половине. Какие же они разные, эти пакистанки. Одни весьма современные леди, не отличишь от бизнес-вумен, как, например, та – в шикарных полузатемненных очках и белом брючном костюме, с искусственной розой в густых волосах. Другие – сущие варварки – в балахонах, с наглухо покрытой головой и сеточками на глазах, как та, что стыдливо втиснулась между колонной и креслом, максимально отгородившись от мира.

Взяв такси, мистер Роуз двинул в центр столицы, чтобы, разобравшись с ценами, устроиться в гостиницу. Суровый шофер вовсе не желал налаживать контакты с болтливым европейцем и на вопросы отвечал односложно. Мистеру Роузу же позарез хотелось общения – открытого, дружеского, проникновенного, – хотелось передать свой восторг жизнью, возможностью путешествовать и восхищение, что Создатель не поскупился в фантазии и произвел на свет столько разнообразия. Кроме того, мистеру Роузу интересно было разузнать, какой отель славится в Исламабаде своим недорогим гостеприимством, какие напитки предпочитают местные любители горячительного, где лучше всего познакомиться с девушкой, да и разные другие мелочи, знать которые не помешает любому туристу. Угрюмость таксиста вскоре наскучила веселому англичанину, и мистер Роуз, едва дотянув до известного в столице фонтана цветов, расплатился и выскочил из машины.

Он гулял по городу, непринужденно помахивая тросточкой, с перекинутым через плечо молочного цвета плащом и сравнивал ориентиры путеводителя с реальностью, раскрывшейся перед ним. Исламабад поражал количеством народа на улицах, люди, казалось, задались целью большую часть времени проводить вне дома. Мужчины, бородатые, внешне свирепые, в белых куртках и широких штанах, кружками располагались прямо на земле или гнездились в открытых чайханах. Судя по их громким крикам, можно было подумать, что они вот-вот подерутся или выхватят кривые сабли, но размахивание руками и горячий разговор означали лишь страстный южный темперамент и непосредственность в выражении своих чувств, а никак не ненависть к собеседнику. В воздухе смог большого города мешался с дивным ароматом кардамона и бергамота, а гомон людских голосов сливался с визгом тормозов, ревом моторов и гудением клаксонов. Столица была яркой, как восточный халат, и шумной, как восточный базар.

У мистера Роуза от впечатлений несколько закружилась голова, по справочнику он определил, что находится в нескольких шагах от гостиницы «Палли», которую он наметил своим пристанищем еще в Лондоне, исходя из собственного финансового положения и рекламных обещаний комфорта в отеле. Экзотические растения в холле на поверку оказались искусственными, странно, но в такой благодатной стране предпочитали почему-то стирать пыль с полиэтиленовых листьев, чем поливать натуральные пальмы. Кожаные диваны приняли уставшего мистера Роуза в свои объятия, пока он заполнял обычные в таких случаях карточки гостя. Благодушное настроение в предвкушении чистой постели и бодрящего душа нарастало в геометрической прогрессии. Но уже через несколько секунд мистер Роуз почувствовал некоторое беспокойство, каковое и объяснить даже самому себе оказалось невозможно. Мистер потер затылок, достал носовой платок и беспомощно оглянулся на стойку бара, где спорили все так же громко два местных жителя, потягивая джин-тоник. Откуда, собственно, проистекло внутреннее беспокойство мистера Роуза? Пакистанцы не обращали никакого внимания на тихого англичанина. Мистер Роуз сделал контрольный выдох и стал листать паспорт в поисках номера, но отделаться от мысли, что чьи-то назойливые глаза сверлят его со спины, он так и не смог. Резко повернувшись, повел взглядом по рядам искусственных пальм и вдруг понял… В уголке за кадкой примостилась женщина в белом балахоне, с сеточкой на глазах, как будто отрешенная от внешнего мира. И хотя лица ее почти не было видно, а фигура скрывалась в широких складках одежды, мистер Роуз мог побиться об заклад, что это была та самая стыдливая пакистанка, на которой он задержал взгляд в аэропорту. Уж что-то слишком характерное прослеживалось в ее позе, манере прятаться в укромные уголки и проникать сквозь сеточку на глазах в окружающее пространство. «Да, спецслужбы всех стран тоже, как видно, не слишком утруждают себя оригинальностью», – вновь мистер Роуз вернулся к той самой позиции, которую он обдумывал несколькими часами раньше, на таможне. Получив ключ с массивным деревянным номером-набалдашником, гость проследовал на четвертый этаж, где ему выделили комнату. Пока мистер Роуз колесил по коридору гостиницы, которой ее хозяева изо всех сил старались придать европейский облик, да так и не смогли – отель каким-то неуловимым образом напоминал фантастические восточные замки, – он постоянно ощущал невидимое присутствие «пакистанской принцессы». Где она могла стыдливо таиться в этих просторных коридорах с прозрачными дверьми, мистер Роуз не мог приложить ума, но то, что женщина ни на минуту не отпускала его, он знал точно.

Закрывшись в номере, мистер Роуз понял, что расслабиться ему за этими дверями теперь не удастся ни на минуту. Легенда английского ученого-востоковеда не спасла следователя Турецкого от подозрительной пакистанской разведки. Не исключено, что, пока мистер Роуз оформлял документы, в номере 420 уже были установлены подслушивающие устройства или эта гостиничная комната заранее оборудовалась как шпионская цитадель. Времени на обдумывание плана действий не оставалось. В конце концов, сила Турецкого в незнакомой, враждебной стране заключалась только в его собственной сноровке и находчивости. Для начала предстояло переодеться – сменить официальный костюм английского джентльмена, в котором он обращал на себя чрезмерное внимание прохожих, на более демократичные джинсы и ни к чему не обязывающую холщовую рубашку. Когда Турецкий подошел к зеркалу, чтобы оценить новый «прикид», кто-то осторожно нажал на ручку двери. Турецкий замер, непрошеный гость, словно вороватая кошка, все так же – едва слышно – ковырялся у входа. «Вероятно, диссертация у меня легкой быть не обещает», – пронеслось у мистера Роуза в голове, когда он метнулся к косяку двери и прижался спиной к стене, стремясь слиться с белой поверхностью. Оружия у него не было, но сдаваться без боя Турецкий не желал. Наконец, поскрежетав вхолостую еще какое-то время, ключ в замочной скважине повернулся, и на пороге как ни в чем не бывало появилось шоколадное создание с белой горкой полотенец на руках, в чистом переднике и наколке на волосах. Оно проследовало в ванную, видимо даже не подозревая о присутствии хозяина. Турецкий прокрался следом. Создание выдернуло из стопки одно полотенце и перебросило его через блестящую вешалку, глаза девушки пугливо заскользили вокруг и наткнулись на глаза Александра. Он, сложив руки на груди, спокойно наблюдал за горничной. Она охнула, приложив ладонь к губам, точь-в-точь как это свойственно любой особе слабого пола в любом конце Земли.

– Ничего, ничего, мисс, вам идет делать ошибки.

– Простите, господин, – она заикалась, с трудом подыскивая нужные английские фразы, – я не знала…

– Конечно, вы не знали. Если б знали, никогда не вошли бы сюда, ведь так?

Девушка, по-видимому, не очень понимала, о чем идет речь. «Бедное создание, оно не ведает, что творит, чем грозит ей эта служба». Когда Турецкий закрывал дверь за горничной, призрак женщины в белом снова замаячил у него перед глазами. Службу пакистанские агенты несли исправно и даже, пожалуй, несколько назойливо.

Купив по дороге телефонную карту, Турецкий определил для себя первоочередную задачу – избавиться от хвоста. Не приводить же, в самом деле, к своему агенту на встречу эту милую особу в национальном костюме, тем более что за белым балахоном, вполне возможно, скрывалась не изящная восточная фигурка с персиковой кожей, а кто-нибудь посолиднее и побородатее. Поначалу Турецкий обошел окружающие отель магазинчики, делая вид, что его, как туриста, занимают экзотические безделушки. На самом деле, торгуясь с толстыми обладателями сувениров в черных прямоугольных шапочках, Александр все больше поглядывал сквозь витрины или косился из-за спины продавцов, чтобы получше разглядеть преследователя. На языке профессионалов это означало: засветить хвоста. «Белая женщина» вела себя крайне осторожно, она почти не появлялась в поле зрения Турецкого, но благодаря своему опыту, «важняк» знал, вернее, чувствовал, что пара глаз, хоть и скрытых сеточкой, не упускает его ни на минуту. Выскочив из магазина, Турецкий неожиданно заметил в доме напротив узкую, низенькую арку, которая была практически перекрыта гигантским мусорным бачком и кучкой босоногих сорванцов, имевших, по-видимому, намерения покопаться в его содержимом. Александр ловко юркнул в щель между бачком и стеной, растолкав изумленных ребятишек, и бросился бежать в глубь внутреннего темного дворика, который оказался длинным жерлом. Запах нечистот шибанул в нос, как только Александр оказался замкнутым в глухом колодце двух слепых стен. Какие-то грязные, ободранные люди тянули к нему свои руки, а седое всклокоченное существо приблизилось совсем вплотную, и Александр почувствовал, как его ладонь задела сплошное кровавое месиво на груди этого человека. Брезгливо отшатнувшись, Турецкий ускорил шаг, но толпа бродяг смыкалась все более плотным кольцом. На помощь пришла тросточка английского джентльмена, вой и крики смешивались с какой-то тягучей мелодией, которую выводил на дудочке испуганный мальчишка, притулившийся возле ящика с отбросами. Тьма лабиринта и тела нищих едва позволяли Турецкому разглядеть дорогу. Казалось, что за следующим поворотом его ожидал спасительный свет выхода, но очередной зигзаг засасывал Александра в новую клоаку. Кто-то, изловчившись, схватил Турецкого за рубаху. Отбиваясь от нападающих, Александр поскользнулся и упал на колени в вонючую зеленую жижу. Еще секунда, и нищие растерзали бы его, растащили по кусочкам его одежду, добираясь до бумажника, но Турецкий собрался, неимоверным усилием сбросил с себя эту крысиную свору и рывком, работая тросточкой, словно саблей, выскочил из круга, упершись лбом в тот самый мусорный бачок, от которого он стартовал несколькими минутами раньше. Рядом, как привидение, мелькнула фигура в белом. Она, казалось, задела Турецкого складками своей одежды, и беглец едва смог подавить злое желание ухватиться за край балахона, чтобы разом сбросить камуфляжный наряд. Но голос разума заставил Александра в последний момент остановиться. Если бы он на сто процентов был уверен, что его преследователь – мужчина, он бы ни секунды не помедлил, но сдернуть паранджу с женщины в мусульманской стране значило совершить великое преступление. И тогда Турецкого от многолетней тюрьмы не спасли бы никакие посольства и дипломаты.

Отдышавшись и несколько поправив одежду, Александр решился все-таки позвонить своему агенту в министерство культуры. На противоположном конце улицы маячила пресловутая женщина в белом. «Плевать, – зло усмехнулся Турецкий, – не вставлены же у нее под сеточкой телескопы. Номер все равно не узнает. Дудки, миледи, вы еще не знаете, как связываться с бравым русским». Договорившись встретиться через час с агентом в кафе на площади перед фонтаном цветов, Турецкий зашел все в тот же магазинчик, где на витринах всеми цветами радуги переливались змеиные трубочки кальянов. Выбрав самый дорогой из них, Александр вытащил из кошелька стопку пакистанских рупий, но вдруг внезапно он схватился рукой за живот, корчась в страдальческой позе. К нему подбежали продавец и помощник, подобострастно заглядывая в лицо покупателю и тревожно каркая на своем языке. Не отнимая ладоней от живота, Турецкий жестом показал, что ему срочно нужно в туалет. Мужчины понимающе закивали головами, и один из них толкнул полусогнутого Турецкого в проем двери, занавешанной бамбуковыми щелкающими палочками. Турецкий, еще какое-то время имитируя болезнь, скачками пробирался по служебному коридору, пока наконец не выскочил в прохладное полутемное помещение с приятным звуком журчащей воды. У раковины маленький человечек старательно мыл голову намыленному мужчине. Из открытой двери неслись запахи парфюмерии. Поняв, что каким-то образом он проник в парикмахерскую, Турецкий небрежно намочил лицо под краном, на всякий случай провел влажной ладонью по волосам и спокойно прошел мимо суетящихся перед своими клиентами мастеров. Дуэль с «белой женщиной» закончилась его победным выстрелом.

Только в кафе, ожидая агента, Турецкий обнаружил, что машинально унес, не заплатив, дорогой кальян. «Наверное, проклинают сейчас европейского жулика. Думают, что производил такое приличное впечатление… Зарекаются никому не доверять, бедняги». Турецкий водрузил на стол изукрашенную причудливыми узорами экзотическую штуку и заказал кофе. Отхлебнув первый обжигающий глоток, он услышал над головой мягкий картавящий голос:

– Простите, мистер Роуз?

Турецкий встал, церемонно раскланиваясь с пришедшим:

– Надеюсь, я не задержу вас долго. Несколько просьб в связи с моей диссертацией.

Они сели и долго молчали. Лицо мужчины, покоящееся в гримасе вялого равнодушия, постепенно оживилось. Он опасливо огляделся по сторонам. Какие-то люди невдалеке от их столика, отфыркиваясь, пили чай. Черноглазый официант застыл за стойкой бара. Агент наклонился к уху Турецкого:

– Это очень смешно, но мы знакомы. Не припоминаете?

У Турецкого что-то екнуло в груди. Уже по первому взгляду на лицо агента у него появились смутные предчувствия. Теперь Александр старался материализовать неясные воспоминания:

– Не очень.

Мужчина улыбнулся:

– Все просто. Общежитие Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы…

Ну да… Как же это он мог забыть! Много лет назад Саша, студент юридического факультета, гулял со своей бывшей одноклассницей на вечеринке в этом общежитии, кажется, по случаю Первого мая. Молодежи разного цвета набилось в комнату к студенту из братской Кореи тьма-тьмущая. Маленький желтый приветливый человечек уже сам был не рад, наверное, что решился пригласить своих сокурсников, которые к тому же притащили с собой и друзей. Пили будь здоров! Этот пакистанец Али ухаживал за Сашиной подружкой Зойкой, но как-то не нагло, галантно и ненавязчиво. Потом они вместе пошли шляться по ночной Москве. Их забрали в милицию. Пришлось Али даже обращаться в свое посольство. Тогда только заступничество пакистанца, то, что якобы они не были знакомы, и то, что Али взял всю вину на себя, спасло Сашу от отчисления с юрфака МГУ. А вся вина-то заключалась всего лишь в метании зонтиков с моста в Москву-реку и в истошном подвывании их плавному полету. По-видимому, пришедший тоже вспоминал сейчас эту историю. Глаза Али и Турецкого встретились. Обстановка из напряженной разрядилась в теплую и взаиморасполагающую.

– Как там Зоя? – Али откинулся на стуле.

– Не знаю. Сейчас не знаю. Лет пять о ней ничего не слышал. Родила двоих мальчишек, близнецов. По-моему, собиралась уезжать в Америку. Наверное, уехала…

– Да, хорошее было время. Хоть и в чужой стране. – Он надолго замолчал, запивая молчание чаем. – Теперь о деле. Что вас конкретно интересует по диссертации?

Турецкий достал из портмоне шифровку, где подробно описывалась авария в Новогорске, – обычные напечатанные на компьютере листки с научным историческим текстом.

– Вот, познакомьтесь. Если к вопросам, освещенным в моей работе, относится и ваша хараппская цивилизация, буду очень благодарен за вашу подсказку. Если это так, прошу организовать мне ознакомление с материалами.

Али грустно улыбнулся, сгребая листочки:

– Экзотикой интересуетесь? – кивнул он на стоящий кальян. – Дорогая вещица. Умеете ею пользоваться?

– Нет. Может, повезет – и в другой обстановке я охотно возьму у вас уроки.

Со свидания Турецкий возвращался в хорошем настроении. Наконец-то и в этой чужой стране нашелся хоть один дружественный человек, хоть одна точка опоры, особенно это становилось важным, если придется задержаться в Пакистане надолго. В случае причастности к аварии местных органов Турецкому предстояло заняться сложнейшим делом – добыть доказательства и материалы, чтобы российское правительство имело возможность «перед лицом международного сообщества обвинить пакистанский терроризм». «Придется подключать к делу и Реддвея, и родную службу внешней разведки», – вздохнул Турецкий, вспомнив пронзительные глаза Савельевой и бегство по вонючим подворотням Исламабада.

Поразмыслив, Александр все-таки пришел к выводу, что стоит возвратиться в гостиницу, которую он снял утром, хотя какое-то шестое чувство подсказывало ему, что стоит держаться подальше от этого злачного места с хорошенькими горничными-шпионками. Но соображения усталости и того, что его адрес известен теперь Али, взяли верх. Турецкий еще немного погулял по темнеющему городу, натыкаясь на бездомных, которые располагались на ночлег буквально под каждым кустом, и зашел в отель. Фигура в белом исчезла. И это тоже не понравилось Турецкому.

Понимая всю бесполезность замков, Александр все же повернул ключ в номере на три оборота до отказа, проверил прочность двери, с силой подергав за ручку, и с тяжелым сердцем отправился в ванную. Только душистое полотенце, которым он обвился после душа, не желая сковывать настрадавшееся за день тело бестолковым халатом, дало ему видимое расслабление. Турецкий с трудом дотащил ноги до постели, удивляясь своей быстро взявшей верх усталости, и провалился в забытье. Сон мгновенно накрыл его ночным кошмаром. Александру снились длинные, тонкие руки монстров, которые тянулись от обезображенных проказой трупов людей. Он стремился увернуться от цепких, липких лап, но ноги не слушались, он не мог вырвать их из огненной расползающейся вокруг лавы. «Белая женщина» хохотала чудовищным громовым смехом и, задевая белым крылом своего балахона, пролетала над головой Александра. Наконец она рассыпалась на части и на землю с грохотом полетели какие-то нечеловечески крепкие ее органы.

– Вот! Вот! – кричал во сне Александр. – Я знал, что это не женщина! – Но чьи-то руки так крепко зажали ему рот, что он стал задыхаться. Силясь разлепить глаза, Турецкий попытался поднять руки, но они словно приросли к постели. Все тело разом обрело свинцовую тяжесть. Почти возле уха он явственно различил чей-то шепот на непонятном каркающем языке. Собрав остатки воли, Турецкий рванулся, преодолевая кошмар, но кто-то припечатал его вялое тело к кровати. Укол наркотика в вену довершил одурманивание.

Глава 29. ГОЛУБИ

Елена Савельева лежала с закрытыми глазами. Она не спала, но и не бодрствовала. Ей не хотелось ни о чем думать, не хотелось вспоминать, где она и что с ней произошло.

Раздался телефонный звонок. Звонила коллега из ее школы. Это была учительница истории, которая уже не один год набивалась к ней в подруги.

– Леночка, дорогая моя! Сейчас твоя задача только в одном – пережить все это, – проникновенно говорила кандидатка в подруги. – Бывают в жизни такие моменты, которые нужно не прожить, а именно пере-жить. Просто есть, просто ходить, спать, просто вставать по утрам и чистить зубы…

– Хорошо, – перебила ее Савельева, – сейчас встану и почищу зубы.

Елена Георгиевна повесила трубку. И хотя она продолжала лежать с закрытыми глазами, этот звонок вернул ее к действительности, от которой она так хотела убежать.

После истерики, когда ее успокаивал Турецкий, она проспала почти сутки. Проснулась на следующий день к вечеру и все не могла понять, ночь сейчас или день. Она сразу вспомнила про Турецкого. Стало стыдно и одновременно приятно от этих воспоминаний. В сознании обрывочными картинами проносилось, как он нес ее на руках из ванной в спальню. Как осторожно положил на кровать. Сильные и властные руки. Она до мельчайших подробностей помнила эти руки. Тогда Елена ничего не чувствовала. А сейчас при воспоминании об этом испытывала приятное волнение.

– Зачем я об этом думаю? – произнесла Елена вслух.

Она заставила себя встать, сварить кофе. Привычная суета на кухне отвлекла ее от воспоминаний. Но как только она выпила кофе, будоражащие мысли вновь вернулись к ней.

В дверь позвонили.

«Этот противный электрический щебет», – с неприязнью подумала Савельева.

Такой звонок поставил ее муж.

«Не буду открывать», – решила Елена.

Но в дверь настойчиво звонили, будто были уверены, что она дома.

– Может, с ней чего случилось, она бледная позавчера была, аж зеленая, – послышался за дверью незнакомый женский голос.

– Мужик к ней прошлым вечером приходил, – не замедлила вставить родственница Сабашова, от которой не могла укрыться никакая деталь из частной жизни соседей.

– Может, куда ушла с утра? – рассудил мужской голос.

– Да никуда она не выходила. Мужик прошлой ночью ушел. А она так и не выходила. Подозрительный мужик, – нагнетала страсти родственница Сабашова.

– У тебя что ни мужик, то подозрительный, – ухмыльнулся мужчина. – Не любишь ты нашего брата. Не сложилось, видать, у тебя с мужиками.

– Уймись, пень старый. Все б тебе зубы скалить, – огрызнулась соседка Савельевой.

– Может, дверь ломать нужно? – решительно вставил еще один мужик.

– Вон, Ваня идет. У него большой опыт по этой части. – Голос незнакомой женщины повеселел от возможного поворота событий.

– Участкового тогда позвать надо, – со знанием дела подсказала родственница Сабашова.

– Кому что ломать? – нетрезвым голосом отозвался Ваня. – Это мы за раз, пять минут – и готово. Пузырь только ставьте.

– Подождите, как мы ломать будем? А потом кто за это ответит? Участкового нужно, – снова попыталась призвать к законным действиям родственница Сабашова.

– Да разберемся, – перебил ее Ваня, уже опасаясь, что «пузырь» сорвется. – И выломаем, и на место поставим, ежели чего.

Ваня стал пробовать дверь на прочность. И Елена поняла, что ее в покое не оставят.

Когда Савельева неожиданно открыла, все с ужасом отшатнулись. И долго подозрительно смотрели на Елену. Людей набралось много.

– А мы уже тут беспокоились, – невнятно попыталась оправдаться за всех незнакомая Савельевой женщина.

– Чего не открывали, Елена Георгиевна? Переволновали нас, – с укоризной сказала родственница Сабашова. – Так же не делается!

– Может, мне еще перед вами извиниться? – тихо, но с вызовом сказала Савельева.

Елена захлопнула перед соседями дверь. Она прошла в спальню и легла на кровать, рядом с которой стояло кресло. Его придвинул сюда Турецкий в ту ночь. Отсюда он наблюдал за ней, когда она спала. Савельева поймала себя на мысли, что ей не хочется возвращать это кресло на место.

«Что за странности?» – усмехнулась она про себя.

Ей вспомнилось, как Турецкий укладывал ее в постель и как в ту минуту она остро осознала, что рядом с ней мужчина. Как только он наклонился к ней, чтобы поправить одеяло, она резко перехватила его руку.

– Не надо! – испуганно взглянула она на него.

– Конечно, не надо, – мягко ответил он ей и, осторожно высвободив свою руку, все же накрыл одеялом.

Она не помнила, как заснула. Но ей казалось, она чувствовала, засыпая, на себе мужской пристальный взгляд.

«В какой момент он ушел тогда? А может быть, что-то было? Нет, не могла бы я этого забыть. Значит, не было».

Она гнала от себя волнующие мысли и снова возвращалась к ним.

С одной стороны, они отвлекали ее от ужаса авиакатастрофы, похорон, известия об исчезновении мужа. Но вместе с тем ей было нехорошо и стыдно оттого, что в такой момент она думает о постороннем мужчине.

В который раз она пыталась думать только об Андрее.

«Но что я должна о нем думать?» – спрашивала она себя.

Их отношения в последнее время стали напряженными. Они все больше молчали, когда оставались вдвоем. С некоторых пор это молчание стало привычным. Андрей обычно садился у телевизора или запирался в ванной с фотографиями. Фотографии он по старинке печатал сам. Елена проверяла школьные тетрадки.

Ей вспомнилось, как вечером накануне авиакатастрофы Андрей долго не шел спать.

– Что-то случилось? – спросила Елена, оторвавшись от школьных тетрадей.

Обычно муж ложился и вставал рано. А Елена засиживалась допоздна, даже если ей надо было подниматься ни свет ни заря.

– Давай ляжем сегодня пораньше? – неожиданно предложил Андрей.

Она удивилась, но согласно отложила тетради в сторону.

Некоторое время они молча лежали в темноте спальни. Потом он повернулся к ней и осторожно поцеловал в плечо.

– Что с тобой, Андрей? – тревожно спросила Елена.

– И поцеловать тебя уже нельзя?

– Можно, – не сразу ответила она.

– Тогда почему ты об этом спрашиваешь? – сказал он с усмешкой, но Лене показалось, что он раздражен и хочет ее зацепить.

– Потому что ты не делал этого уже больше месяца.

Она хотела ответить с легкостью, но не получилось. Вместо этого в ее голосе послышались нотки обиды.

Он ничего не ответил на это. Они надолго замолчали.

«Почему это я все время должна сглаживать наши отношения?» – раздраженно думала Елена.

И все– таки, как это ни было ей трудно, она взяла Андрея за руку и примирительно пожала ее. А несколько секунд спустя почувствовала его слабое ответное пожатие. И больше ничего. Елена долго не могла тогда заснуть, думая о том, что в последнее время с мужем что-то происходит. Но не знала, виновата ли она в этом.

На следующий день Андрей собирался в полет. Он всегда делал это сам и не терпел, чтобы ему помогали. Елена возилась на кухне.

– Присядем на дорожку! – сказала она о привычном для них перед каждым полетом.

– Ерунда все это, – нервно махнул он рукой, но все-таки присел.

Они помолчали.

– В Индии сейчас тепло, погреешься на солнышке, – улыбнулась Савельева.

– Зачем я стал летчиком? – неожиданно, будто сам себя, спросил Савельев.

Елена внимательно посмотрела на мужа.

– Я буду тебя провожать, – кивнула она в сторону окна, откуда все годы их совместной жизни следила, как взлетает самолет Андрея.

Савельев грустно кивнул.

– Мне хотелось с тобой вчера… – беспокойно взял он Елену за руку.

– Да, – перебила она его. – Нам нужно серьезно поговорить. Когда ты прилетишь.

– Когда прилечу… – странно усмехнулся Андрей.

Она запомнила эту усмешку, хотя в тот момент и не придала ей особого значения.

«Что это могло значить?» – думала она сейчас.

– До встречи, – уже в прихожей Елена поцеловала его в щеку.

– Да, – неопределенно пожал он плечами, не глядя ей в глаза.

Так они попрощались. И теперь Елена пыталась припомнить какие-то подробности последних дней их жизни в надежде найти в них причины его странного поведения. Но, кроме общего ощущения, что в последнее время Андрей жутко нервничал, что их семейные отношения были вежливо-натянутыми, она ничего не могла вспомнить.

«А если все-таки Андрей жив, почему он тогда не вернулся домой?» – Этот вопрос ее просто изводил.

За окном появился голубь. Рядом на карниз опустился другой. Они потоптались, оставляя следы на снегу. Испугавшись движения Елены, голуби вспорхнули и полетели к земле.

«Голуби, – вспомнила Савельева. – Как же я могла про них забыть?»

Голубятня Андрея находилась на чердаке. По выходным дням он проводил там многие часы. Это было его любимым занятием с детства. Елена никогда не поднималась сюда. И теперь, оказавшись на чердаке перед закрытой дверью, она пыталась сообразить, где мог быть ключ.

Голуби, почувствовав присутствие человека, громко ворковали. «Сколько же дней они не кормлены?» – подумала Елена.

Наконец ключ был найден между досками чердачного каркаса. Она открыла дверь голубятни. Все для нее здесь казалось необычным. Савельева подумала, что именно в этом полутемном небольшом помещении Андрей отсиживался, когда они были в ссоре. Сюда же уходил, когда хотел побыть один.

Голуби, забившись в угол, встретили Елену недоверчиво. Это были холеные, породистые птицы. Савельев не скупился, тратясь на них. Вода в птичьих поилкам была выпита наполовину. Елена прежде всего насыпала голубям разный корм из пластиковых бутылок. Потом сменила воду.

Оглядевшись по сторонам, Савельева вдруг заметила на дальней стене несколько фотоснимков. Она открепила несколько фотографий, чтобы рассмотреть их получше. На всех фотографиях была одна и та же женщина! На руках и плече женщины сидели голуби.

«Удивительно, как интересно бывает, – думала Елена, – только с тобой что-то случается, и тотчас же ты наталкиваешься на подобную ситуацию в какой-нибудь телевизионной программе или в книге». Она сидела у себя дома перед телевизором и смотрела документальный фильм о жизни цирковой семьи, в котором рассказывалось о любовном «треугольнике».

Героиня фильма с грустной улыбкой говорила: «Вот я всегда думала, как же женщина узнает об измене мужа? Ну как? Одна говорит, что ей сказали, другая – что почувствовала, третья – что увидела своими глазами».

«А я узнала в голубятне», – усмехнулась Елена.

«И мне всегда казалось, – продолжала героиня, – что я настолько бестолковая и потому не узнаю об этом никогда!»

«Я тоже, значит, бестолковая, – вторила женщине из фильма Елена. – Ведь ничего не чувствовала».

Елена не испытывала сейчас ревности. Может, оттого, что после всего пережитого не осталось сил на какие-либо чувства – и на ревность тоже. Хотя нет. Чувства все же были. Она не хотела в этом признаваться, но ее мучило чувство досады. И было до слез обидно и жаль себя. Она так переживала из-за Андрея, уже почти похоронила его, потом изводилась от неизвестности, а он просто сбежал к другой бабе! Боже! Как пошло!

Елена взглянула на фотографию женщины с голубями. Женщина рекламно улыбалась. «Обыкновенная смазливая пустышка!» – оценила Савельева соперницу. Ей стало особенно неприятно, что женщина на фотографии была в летной форме.

«Интересно, это Андрей подарил ей летную форму?» – с неприязнью подумала она.

В первый год их семейной жизни он преподнес Елене в подарок точно такую же. И после любил фотографировать жену именно в ней.

«Он не особенно разнообразен в проявлении внимания к женщинам, – подумала Елена о муже. – Повторяется. И наверное, говорил ей те же слова, что и мне».

Елена продолжала изучать снимок.

«Кто она?» – думала Савельева о сопернице.

«Когда появилась эта женщина, – говорила о своей сопернице героиня фильма, – все это было настолько больно!»

«А мне вот нисколько не больно!» – огрызнулась на слова цирковой артистки Елена.

«Но почему он не объяснился? – продолжала размышлять Савельева. – Я бы все поняла. Жизнь есть жизнь. Хотя бы записку оставил. Намекнул как-нибудь».

И вдруг ее словно жаром обдало. Елена вспомнила, как они ссорились с Андреем за несколько дней до авиакатастрофы и она вгорячах крикнула ему:

– Скорей бы ты улетал в свою Индию. Хоть вздохнуть без тебя немного.

И муж очень серьезно ей тогда ответил:

– Вздохнешь скоро, не волнуйся.

– Зачем ты так, Андрей? – пошла Елена на попятную.

Савельев с упреком, как бы желая уколоть ее – так ей, по крайней мере, показалось тогда, – бросил ей:

– Мне кажется, я когда-нибудь не вернусь в этот дом, – он некоторое время молчал, а потом тихо добавил: – Может, даже очень скоро.

«Что он имел в виду?» – не раз думала потом Елена. И успокаивала себя тем, что муж сказал это в пылу ссоры, чтобы сделать ей больно. Теперь она многое понимала. Его раздражительность, холодность, недовольство последних месяцев. «Он просто никак не мог принять решение. А там, – Елена взглянула на фото, – наверняка заставляли определяться». Эта дамочка – не Елена. Такая делиться ни с кем не будет: наверняка жестко поставила Андрея перед выбором, вот он и сбежал. Без объяснений и сборов.

Это было на него похоже. Шесть лет назад Андрей точно так же уходил от своей первой жены к ней. Этот уход растянулся почти на год. Так же, не желая честно все рассказать жене, он довел ситуацию до того, что двум женщинам пришлось объясняться друг с другом и принимать решение без него.

Савельева некоторое время сидела молча с закрытыми глазами.

«Как же я хочу его увидеть!» – неожиданно для себя самой подумала она о Турецком.

Глава 30. РАРИТЕТ

Он очнулся от холода и ломоты в костях на ковре в полутемной комнате. Тусклый свет, едва пробивающийся из отверстия под потолком, позволял разглядеть убогую окружающую обстановку. Мебели почти не было, лишь в противоположном углу держался прислоненный к стене трехногий стул да древняя тахта с валиками возвышалась рядом. Турецкий пошевелился, в руки и плечи ядовито ужалили веревки. «Что же со мной произошло? – вопреки железным молоточкам, которые беспрерывно стучали в висках, старался анализировать ситуацию Турецкий. – Как я оказался здесь? Где я, наконец?» Он закрыл глаза и потихоньку задремал. В воспаленном мозгу, словно наяву, восстановилась картина – ванная, юное создание с полотенцем. «Полотенце! Конечно, полотенце! Эта девица приносила мне по чьему-то заданию пропитанное каким-то наркотическим средством полотенце. А я тоже хорош, посмеялся над ее ошибкой! Думал, она забрела поставить подслушивающее устройство, да просчиталась, наткнулась на меня. Хорош, опытный следователь. Юное создание надуло матерого пса. Да-а! Вот и получается, что разведчик, как и сапер, ошибается раз в жизни. И все же самое главное теперь не это. Не прошлые, хоть и досадные промахи. Самое главное – понять, чего им, собственно, от меня нужно. И кто они, мои тюремщики».

Во второй раз он очнулся от лязга оружия и громкого разговора. Неподалеку от него, прямо на ковре, расположились кружком бородатые мужчины в бесформенных одеждах. Они что-то оживленно обсуждали, некоторые тут же разбирали автоматы, чистили стволы, за спиной широкоплечего мужчины визжал кем-то затачиваемый нож. По центру, на подушке от трехногого стула, сидел, скрестив под себя ноги, немолодой человек с быстрым взглядом черных зрачков. Таскавшие голыми руками из казана плов собравшиеся люди почтительно предоставляли первое право «горсти» этому чинному мужчине. Насытившись, орда разлеглась лучами от центра импровизированного стола и принялась раскуривать цигарки. Пряно запахло анашой. Турецкий невольно застонал от причинявших ему мучения веревок. Повисла тишина. Старший что-то резко сказал одному из подчиненных. Двое из мужчин вскочили и подтащили Турецкого к центру бывшей трапезы. Произошел какой-то легкий переполох, все волновались и оглядывались на дверь. Наконец в свете лампочки, провод которой был привязан скотчем к клеммам аккумулятора, появился молодой пакистанец. Вероятно, это был переводчик. Турецкого подняли, прислонили к стене, но не развязали.

– Ваше имя? – Вопрос прозвучал на чистейшем английском языке.

– Мистер Роуз. Роуз Стенли Мари. Чего вы от меня хотите? Я историк. Приехал в Пакистан для изучения хараппской цивилизации первого тысячелетия до нашей эры.

Старший нетерпеливо махнул рукой. Турецкого ударили под ребро, но ударили легко и беззлобно, словно предупреждая, что оправдаться ему не удастся.

– Вы не поняли, нас интересует ваше подлинное имя.

Турецкий решительно растерялся. Во всей его бурной жизни такие моменты можно было пересчитать на пальцах одной руки. Если бы ему удалось понять, кто, какая организация задерживает его, Турецкий имел бы возможность сориентироваться. Но отсутствие информации полностью парализовало деятельность. Единственное, что было очевидным: эти люди – бандиты, неофициальная структура, которая, судя по операции с его захватом, имела весьма разветвленную и хорошо организованную сеть. Скорее всего, это известная террористическая организация «Исламское возрождение». А раз так – нужно выиграть время, иметь возможность спокойно оценить ситуацию, нужна передышка.

– Я вам уже сказал. Могу повторить, но к чему вам мое имя? Можно подумать, что вы собрались заказать мне надгробную надпись.

Главарь, которому перевели слова Турецкого, одобрительно загоготал. Вместе с ним дружно разразились здоровым смехом и его дружки.

– Зия-бек желает, чтобы ты честно рассказал о своих делишках в Пакистане.

– Ха! Честно! Честность, она многого в наше время стоит.

– Вам это будет стоить только жизни, не больше. Зия-бек просит подчеркнуть, что мы не принимаем в расчет деньги.

– Ну зачем сразу деньги? Возможно, мы найдем общий язык, будем полезны друг другу.

– Мы не принимаем помощи неверных. Нам нужна только информация о цели вашего приезда в обмен на личную безопасность. Никаких других договоров у нас с вами быть не может.

Турецкий разозлился. Допрос вел переводчик, все члены банды по-прежнему занимались своими делами, старший тоже слушал вполуха, решая собственные проблемы с постоянно входящими и выходящими людьми. Становилось очевидным, что переводчик действует по заданной ему программе, а, как известно, иметь дело с фанатичным подчиненным хуже, чем с самым отъявленным злодеем-хозяином.

– И все же мне хотелось обсудить кое-какие вопросы с непосредственным вашим начальником.

– Никаких переговоров с вами вести не будут.

От злости к Александру даже вернулась былая сила и бодрость. Изловчившись, он ногой дотянулся до казана, который уже остыл, но продолжал излучать приторные запахи мяса и лука, и неожиданно ударил по литой его ручке. Казан, будто резиновый мяч, влетел в круг, где мужчины покуривали анашу, и, разбрызгивая масло, рассыпая рис, приземлился на колени одного из присутствующих. Теперь на пленника обратили внимание. Какой-то малый уже сидел на груди Турецкого, пригвоздив его плечи к полу, вокруг, словно вороны, каркали нависшие над головой черноволосые, черноглазые бандиты. Через минуту Александру почему-то развязали руки и поволокли куда-то вниз по оказавшейся за дверьми лестнице. Его запихнули в чулан с запахом протухших овощей, и, когда глаза немного адаптировались к темноте, Турецкий увидел, что в его новом пристанище, помимо клочка сена, ничего нет. Обессиленный от побоев и наркотиков, Александр опустился на эту единственную постель, но уже через несколько минут почувствовал рядом с собой чье-то дыхание и шорох. Турецкий вздрогнул и вскочил на ноги – прямо в нескольких сантиметрах от его лица блестели острые крысиные зрачки, потом он заметил еще и еще. Крысы, казалось, собирались, возникали из подземелья, окружали. Еще секунда – и они вонзят свои зубы в его икры, будут рвать его тело на части. Турецкий теперь понял, почему ему развязали руки. Бандиты милостиво позволили Александру бороться за жизнь или умереть в диком страхе. Турецкий выбирал первое. В конце концов, отправиться на тот свет никогда не поздно. Он решил сражаться, пока не упадет без сознания. Первая крыса погибла в полной тишине от удара ботинком, вторая пискнула, призывая соплеменников на помощь. Турецкий не знал, сколько прошло часов. Неверный, неизвестно откуда лившийся свет не давал представления о времени суток. Иногда в качестве разрядки Александр подбегал к двери и, отчаянно ругаясь по-русски, забыв о конспирации, колотил в двери, отчетливо понимая, что никто его не слышит. Наверное, у него оставалось еще немного сил, когда где-то вдалеке прозвучали шаги… Александр рухнул прямо на руки тюремщиков…

– Хорошо еще, что мой агент догадался о случившемся, – журил Турецкого Али, собирая трубочки кальяна в единую гармоничную конструкцию. – Так бы и сгинул наш Сашечка, как у вас говорят, не за понюшку табака. Во-от! Сейчас я научу тебя курить кальян.

Турецкий едва начал приходить в себя после перенесенных испытаний. Остатки памяти сохранили, что его куда-то везли на открытой машине с завязанными глазами, потом он валялся на песке, а потом голос Али, и все…

– Ты хоть понял, Сашечка, у кого в зубах оказался?

– Еще бы! Террористическая организация «Исламское возрождение».

– Верно. А по какому поводу?

– Это еще труднее не понять. По нашей с тобой диссертации.

– Ничего подобного. Давай прикладывайся, – Али подал Турецкому трубочку. – Набирай побольше воздуху и заглатывай дым. Тут главное дело – правильно заправить. Это отдельная наука.

Турецкий приложился к ароматическому отверстию. Вода в стеклянном сосуде заурчала, подстраиваясь под ритм дыхания курильщика, розовый фимиам закружился по чайхане, куда привел Али Турецкого. Черные блестящие пятна поплыли у Александра перед глазами.

– Ну, ну! Совсем ты, Саша, обессилел. Это же не наркотик и даже не обычный табак, это великое искусство набора масел, ароматических веществ. Ты слишком глубоко вдохнул, «до дна», как у нас говорят. Нельзя.

Али закрыл глаза от наслаждения, которое ему доставляло курение кальяна.

– Тут же все очищается, никакого никотина. А насчет твоего ареста скажу – самое обидное, что тебя могли бы и не взять, если б ты не обхитрил сам себя. Мой агент – та женщина в белом, от которой ты все-таки убежал, – не допустил бы этих бандитов на порог. Но ты так нервничал из-за ее присутствия, что я распорядился снять охрану. И вот к чему это привело. Кроме того, самое смешное, что ты боевикам был не нужен. Они ошиблись.

– Как – ошиблись?

– Очень просто. Приняли тебя за агента английской разведки. У них между собой давние счеты.

– А как же наша диссертация?

– Ничем, к счастью, не могу помочь. Проверил по всем каналам. Никакого отношения к Новогорску ни один ишак не имеет. Понимаешь, Саша, нашим людям легче диверсию в Индии совершить. России они боятся. Это я отважно поехал в Москву, да и то только потому, что молодой был, – заулыбался Али.